home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


28 августа

Сегодня впервые с утра пасмурно. Из нашего окна пустой пляж выглядел величественно. Лишь несколько ребятишек играли там в песке, но вскоре полил дождь, и они разбежались. Атмосфера в ресторане во время завтрака тоже изменилась; люди, которые из-за дождя не могут сесть на террасе, скапливаются вокруг столиков в зале, время завтрака удлиняется, что позволяет с полным основанием завязать новые мимолетные знакомства. Все не переставая говорят. Мужчины прикладываются к рюмке раньше обычного. Женщины то и дело поднимаются к себе в комнаты за теплой одеждой, каковую в большинстве случаев не находят. Шутки не умолкают. Но вскоре общее настроение заметно падает. Однако, поскольку невозможно целый день проторчать в гостинице, организуются вылазки в город: группки по пять-шесть человек под защитой пары зонтиков обходят близлежащие магазины, а затем ныряют в какой-нибудь кафетерий или салон видеоигр. Омытые дождем улицы предстают освободившимися от повседневной суеты и толкотни и погруженными в иную повседневность.

Посреди завтрака явились Чарли и Ханна, они решили съездить в Барселону, и Ингеборг составит им компанию. Я с ними ехать отказался. Сегодняшний день будет целиком принадлежать мне. Они ушли, а я стал наблюдать за входящими и выходящими из ресторана людьми. Фрау Эльза, против моих ожиданий, не появляется. В любом случае это спокойное и удобное место. Я напрягаю свой мозг. Вспоминаю начала разных игр, подготовительные действия и оценки… Обстановка действует на всех расслабляюще. Скоро единственными по-настоящему довольными остаются лишь официанты. У них в два раза больше работы, чем в обычные дни, и тем не менее они перебрасываются шуточками и смеются. Какой-то старик рядом со мной предположил, что они смеются над нами.

— Вы ошибаетесь, — возразил я. — Они веселятся, потому что предвкушают окончание лета, а с ним и конец своей работе.

— Тогда они, наоборот, должны грустить. Ведь они останутся без работы, лодыри этакие!

Я вышел из гостиницы ровно в полдень.

Сев в машину, медленно покатил в сторону «Андалузского уголка». Быстрее было бы дойти туда пешком, но мне не хотелось идти пешком.

Снаружи он выглядел как любой другой бар с террасой: сдвинутые вглубь стулья и капли воды, падающие с концов зонтов. Зато внутри царило радостное оживление. Казалось, дождь смыл все преграды, и туристы и местные, собравшись вместе в устрашающих количествах, вели между собой диалог с помощью жестов, неразборчивый и бесконечный. В глубине бара, рядом с телевизором, я увидел Ягненка. Он подозвал меня знаками. Я дождался, пока мне принесут кофе с молоком, после чего подсел за его столик. Начал он с обычных вежливых фраз. (Ягненок сетовал на дождливую погоду, причем беспокоился не за себя, а за меня, приехавшего погреться и позагорать на пляже и т. п.) Я не стал ему говорить, что на самом деле счастлив, что идет дождь. Через какое-то время он спросил меня про Чарли. Я сказал, что тот уехал в Барселону. С кем? — осведомился он. Вопрос удивил меня; так и подмывало ответить, что это не его дело. Поколебавшись, я решил, что этого не следует делать.

— С Ингеборг и Ханной, конечно, а ты думал, с кем?

Бедняга заметно смутился. Да ни с кем, выдавил он из себя улыбку. На запотевшем оконном стекле кто-то нарисовал сердце, пронзенное стрелой. Сквозь рисунок открывался вид на Приморский бульвар и серые сходни. Немногочисленные столы в глубине бара были оккупированы молодежью; эти юноши были единственными, кто сохранял известную дистанцию по отношению к туристам; то была стена, которую негласно признавали как те, кто толпился у стойки — целые семейства и пожилые мужчины, так и те, кто находился в зале, и которая разделила посетителей пополам, на две группы. Ни с того ни с сего Ягненок стал рассказывать мне какую-то странную и бессмысленную историю. Говорил он скороговоркой и вроде бы по секрету, наклонившись над столом. Я с трудом его понимал. История была каким-то боком связана с Чарли и Волком, но слова, произносимые при этом, казалось, я слышал во сне: ссора, блондинка (Ханна?), ножи, дружба, что превыше всего… «Волк — отличный мужик, я его знаю, у него золотое сердце. Чарли тоже. Но, когда они выпьют, с ними никакого сладу». Я кивнул. Мне было все равно. Неподалеку какая-то девушка внимательно разглядывала погасший камин, превращенный теперь в гигантскую пепельницу. Снаружи с новой силой полил дождь. Ягненок угостил меня коньяком. Тут появился хозяин и включил видео. Для этого ему пришлось залезть на стул. Оттуда он провозгласил: «А сейчас я поставлю вам видео, ребятки». Никто не обратил на него внимания. «Вы шайка бездельников», — сказал он как бы на прощанье. Фильм был о мотоциклистах, выживших после ядерного взрыва. «Я уже видел его», — сказал Ягненок, вернувшийся с двумя рюмками коньяка. Хорошего коньяка. Девушка возле камина заплакала. Не знаю, как это объяснить, но она была единственной во всем баре, кто, казалось, здесь отсутствует. Я спросил Ягненка, отчего она плачет. «С чего ты взял, что она плачет? — сказал он. — Я, например, с трудом различаю ее лицо». Я пожал плечами; на экране телевизора тем временем двое мотоциклистов ехали через пустыню; один из них был одноглазым; на горизонте возникли развалины города: разрушенные бензоколонка, супермаркет, банк, кинотеатр, отель… «Мутанты», — сообщил Ягненок, повернувшись ко мне в профиль, чтобы разглядеть происходящее на экране.

Рядом с девушкой у камина стояла другая девушка и еще парень, которому с одинаковым успехом можно было дать как тринадцать, так и восемнадцать лет. Оба глядели на плачущую и время от времени гладили ее по спине. У паренька все лицо было в прыщах; тихим голосом он говорил что-то на ухо девушке; казалось, он не столько утешает ее, сколько старается убедить в чем-то, одновременно кося глазами на экран, дабы не упустить самые жестокие сцены фильма, которые, впрочем, следовали одна за другой. По существу, лица всех молодых, за исключением той девушки, были обращены к экрану, привлеченные то ли звуками борьбы, то ли музыкой, предшествовавшей кульминационным моментам схваток. Остальное в этом фильме их или не интересовало, или они его уже видели.

Снаружи дождь все не утихал.

И тут я вспомнил о Горелом. Где он теперь? Неужели он способен просидеть весь день на пляже под своими велосипедами? На мгновение у меня перехватило дыхание и остро захотелось сию же минуту побежать проверить это.

Постепенно мысль навестить его окончательно овладела мною. Больше всего меня привлекала возможность увидеть своими глазами то, что я рисовал в воображении: наполовину детский шалаш, наполовину лачуга жителя третьего мира. Что же я рассчитывал увидеть за стеной из велосипедов? Я представил себе, как Горелый сидит, словно пещерный житель, возле газовой лампы; я войду, он поднимет голову, и мы молча взглянем друг на друга. Войду, но как — через дырку, словно протискиваюсь в кроличью норку? Возможно, и так. А в конце туннеля увижу Горелого, читающего газету и действительно похожего на кролика. На исполинского перепуганного кролика. Оно и понятно, я должен был предварительно постучать, если не хотел напугать его. Привет, это я, Удо, ты на месте? Я так и думал… А если никто не ответит, что тогда делать? Я вообразил, как брожу вокруг велосипедов, пытаясь отыскать вход. Хотя бы маленькую щелку. Совсем крошечную. И вот с превеликим трудом я заползаю внутрь… Там повсюду темно. Почему?

— Хочешь, расскажу, чем кончается картина? — предложил Ягненок.

Девушка возле камина уже не плакала. На экране телевизора некто вроде палача копал яму, достаточно большую для того, чтобы похоронить в ней героя вместе с его мотоциклом. Когда он кончил, молодежь стала смеяться, хотя в этой сцене было что-то, над чем не следовало бы насмехаться, что-то трагическое, но уж никак не комическое.

Я кивнул. Так что там в конце?

— Ну, значит, герою удается выбраться из радиоактивной зоны, прихватив с собой сокровище. Не помню, это формула получения то ли синтетической нефти, то ли синтетической воды — в общем, чего-то такого. Ну, как во всех таких фильмах, верно?

— Верно, — согласился я.

Я хотел расплатиться, но Ягненок решительно воспрепятствовал этому. «Твоя очередь платить наступит вечером», — засмеялся он. Эта мысль не вызвала у меня особой радости. Хотя, в конце концов, никто не заставлял меня проводить время в их компании. Правда, я опасался, что этот кретин Чарли заранее с ними договорился. Ну, а если Чарли будет с испанцами, то и Ханна тоже, а ей, возможно, составит компанию и Ингеборг. Собравшись уходить, я как бы невзначай спросил его про Горелого.

— Понятия не имею, — сказал Ягненок. — Этот тип немного не того. Тебе нужно с ним встретиться? Ты его разыскиваешь? Если хочешь, я тебе помогу. Возможно, он сейчас в баре Пепе, навряд ли он станет работать в такой дождь.

Я поблагодарил его, сказав, что он может не беспокоиться. Я вовсе не разыскиваю Горелого.

— Он странный тип, — заявил Ягненок.

— Почему? Из-за этих ожогов? Кстати, как он их получил?

— Нет, не поэтому, я в эти дела не лезу. А говорю так потому, что мне он кажется странным. Даже не странным, а странноватым, ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю.

— Ну, что у него свои причуды, как у любого другого. Он какой-то мрачный, что ли. В общем, не знаю. У всех свои странности, разве не так? Да что далеко ходить, возьми того же Чарли, ему, кроме выпивки и его доски, ничего не нужно.

— Не преувеличивай, ему не только это нужно.

— Бабы? — произнес Ягненок с ехидной ухмылкой. — Ханна в большом порядке, это надо признать. Согласен?

— Да, — сказал я. — Она ничего.

— У нее ведь ребенок есть?

— Вроде бы.

— Она показывала мне фотографию. Очень славный малыш, светленький такой и похож на нее.

— Не знаю. Я никаких фотографий не видел.

Я не стал объяснять ему, что знаю Ханну почти столько же времени, сколько и его, и ушел. Возможно, в чем-то он знал ее лучше, нежели я, но говорить ему об этом не имело смысла.

На улице по-прежнему шел дождь, хотя уже не такой сильный. На широких тротуарах Приморского бульвара появились отдельные туристы, закутанные в разноцветные дождевики. Я сел в машину и закурил. Со своего места сквозь завесу дождя, тумана и поднимаемых ветром брызг я мог видеть цитадель, сложенную из водных велосипедов. Девушка, плакавшая у камина, тоже смотрела на пляж через окно бара. Я завел мотор и поехал. В течение получаса я безуспешно колесил по улицам городка. Проехать через его старую часть было невозможно. Клокочущая вода лилась из сточных труб; теплые, пахнущие гнилью испарения просачивались в машину вместе с выхлопными газами, звуками клаксонов и криками детей. В конце концов я решил выбираться отсюда. Я был голоден, зверски голоден, но, вместо того чтобы подыскать местечко, где можно было бы перекусить, выехал за пределы города.

Я ехал наобум, не представляя, куда направляюсь. Время от времени обгонял машины с туристами; погода предвещала, что лето кончается. Поля по обеим сторонам дороги были укрыты пленкой и испещрены темными бороздами; на горизонте вырисовывались голые приплюснутые холмы, к которым неслись тучи. На одной из плантаций под развесистым деревом я заметил группу негров, укрывавшихся от дождя.

Внезапно передо мной замаячила фабрика керамики. Стало быть, это была дорога, ведущая к той самой безымянной дискотеке, где мы на днях побывали. Я завел машину во двор и вышел. Какой-то старик молча наблюдал за мной из будки. Все здесь изменилось: не было ни прожекторов, ни собак, да и мокрые от дождя гипсовые статуи уже не блестели таким неправдоподобным блеском.

Я взял пару цветочных горшков и подошел к будке старика.

— Восемьсот песет, — сказал он, не выходя из своего убежища.

Я вынул деньги и расплатился.

— Погода ужасная, — заметил я, дожидаясь сдачи и стирая капли дождя с лица.

— Да, — согласился старик.

Обедал я в монастырской обители, на вершине горы, что господствует над всей курортной зоной. Когда-то, несколько столетий назад, здесь стояла крепость из камня, защищавшая побережье от пиратов. Наверное, городка еще не было и в помине, когда ее построили. Не знаю. В любом случае от крепости остались лишь отдельные камни, испещренные именами, пронзенными сердцами и непристойными рисунками. Рядом с руинами возвышается обитель, здание более поздней постройки. Вид отсюда потрясающий: порт, яхт-клуб, старая часть города, жилые кварталы, кемпинги, гостиницы вдоль побережья как на ладони; в хорошую погоду можно разглядеть прибрежные поселки, а вскарабкавшись на развалины крепости — паутину проселочных дорог и тьму городков и деревушек в противоположной от моря стороне. В пристройке к обители открыто что-то вроде ресторана. Не знаю, имеют ли отношение его хозяева к какой-нибудь религиозной общине или же просто получили лицензию обычным образом. Так или иначе, готовят они отменно, а это самое главное. Местные жители, особенно парочки, любят взбираться сюда, хотя и не для того, чтобы полюбоваться пейзажем. Я заметил в окрестностях несколько машин, стоящих прямо под деревьями. Некоторые водители находились внутри. Другие сидели за столиками в ресторане. Здесь царила почти полная тишина. Я прогулялся по подобию смотровой площадки, огороженной металлической решеткой; на обоих концах ее стояло по телескопу, из тех, что включаются, когда опустишь монету. Я подошел к одному из них и опустил пятьдесят песет. Но ничего не увидел. Полная темнота. Я пнул телескоп пару раз и удалился. В ресторане я заказал жаркое из кролика и бутылку вина.

Что я еще видел?


1. Дерево, нависшее над пропастью. Его корни неистово свивались в кольца, стремясь преодолеть пустое пространство между камнями. (Но такое встречается не только в Испании, я видел подобные деревья и в Германии.)

2. Подростка, блевавшего на обочине шоссе. Его родители сидели в машине с британскими номерами и поджидали его, включив приемник на полную мощность.

3. Темноглазую девушку на кухне ресторана. Мы переглянулись, и, хотя это продолжалось секунду, не больше, что-то во мне заставило ее улыбнуться.

4. Бронзовый бюст плешивого мужчины на маленькой площади где-то в сторонке. На пьедестале — стихи на каталанском языке, где единственными знакомыми мне словами были «земля», «человек» и «смерть».

5. Компанию ребятишек, собиравших каких-то моллюсков среди скал к северу от городка. Без какой-либо видимой причины они то и дело кричали «ура» и «да здравствует». Их крики разносились в скалах словно удары барабана.

6. Облако темно-красного, грязно-кровавого цвета, появившееся на востоке и смотревшееся на фоне темных туч, которые закрывали почти все небо, добрым предзнаменованием, возвещая об окончании дождя.


После обеда я вернулся в гостиницу. Принял душ, переоделся и снова спустился вниз. У администратора меня ждало письмо. От Конрада. Я заколебался, то ли прочесть его тут же, то ли отложить удовольствие на потом. В конце концов решил сделать это после визита к Горелому. Сунул письмо в карман и направился к скопищу велосипедов.

Песок на пляже был сырой, хотя дождь уже перестал; кое-где можно было заметить фигуры людей, бродивших вдоль берега среди волн опустив голову, словно они искали бутылки с посланиями или сокровища, выброшенные морем. Дважды я был близок к тому, чтобы вернуться в гостиницу. Однако боязнь показаться смешным не смогла побороть мое любопытство.

Еще издалека до меня донеслись хлопающие звуки — это кусок брезента бился о поплавки. Наверное, развязался шнур. Стараясь не производить шума, я обошел велосипеды вокруг. Действительно, один из шнуров развязался, и теперь ветер хлопал незакрепленным куском полотнища все с большей силой. Помню, шнур этот извивался, будто змея. Водяная гадюка. От дождя брезент стал влажным и отяжелел. Недолго думая, я ухватился за шнур и завязал его как мог.

— Что ты там делаешь? — послышался изнутри голос Горелого.

Я отпрянул назад. Узел сразу же развязался, и брезент щелкнул, словно вырванное с корнем растение, словно нечто живое и влажное.

— Ничего, — ответил я.

И тут же подумал, что должен был добавить: «Где ты?» Теперь же Горелый мог догадаться, что я знаю его тайну и потому не удивился, услышав его голос, который, бесспорно, доносился изнутри. Но было уже поздно.

— Как это ничего?

— Ничего, — громко повторил я. — Я гулял тут и увидел, что ветер вот-вот сорвет твой брезент. Ты в курсе?

Молчание.

Я сделал шаг вперед и решительным движением снова закрепил проклятый шнур.

— Готово, — сообщил я. — Теперь твои велосипеды надежно защищены. Вот еще бы солнышко выглянуло!

До меня донеслось неразборчивое бормотание.

— Можно войти?

Горелый не ответил. Я вдруг испугался, что сейчас он выйдет и пригвоздит меня на месте вопросом, какого дьявола мне нужно. Я бы не нашелся, что ему ответить. (Зашел от нечего делать? Чтобы рассеять некое подозрение? Изучаю местные нравы?)

— Ты меня слышишь? — крикнул я. — Можно войти? Да или нет?

— Да. — Голос Горелого был едва слышен.

Я честно поискал вход; разумеется, никакого лаза, вырытого в песке, не обнаружил. Между плотно составленными каким-то невообразимым способом велосипедами не оставалось ни малейшей щелочки, в которую можно было бы протиснуться. Я взглянул наверх: между брезентом и одним из поплавков оставался промежуток, где вроде бы можно было пролезть. Я стал осторожно карабкаться вверх.

— Сюда? — спросил я.

Горелый пробурчал что-то, и я расценил это как утвердительный ответ. Наверху дырка расширялась. Я зажмурился и прыгнул вниз.

В нос ударил запах гнилого дерева и морской соли. Наконец-то я очутился внутри цитадели.

Горелый сидел на куске такого же брезента, каким были накрыты его велосипеды. Рядом с ним стояла сумка, размерами напоминавшая чемодан. На газете лежал ломоть хлеба и стояла банка с консервированным тунцом. Вопреки моим предположениям, здесь было довольно светло, особенно если учесть сегодняшнее ненастье. Вместе со светом через многочисленные дырки врывался и ветер. Песок был сухой, или мне так показалось; в любом случае внутри было холодно. Я так и сказал ему: здесь холодно. Горелый извлек из сумки бутылку и протянул мне. Я сделал большой глоток. Это было вино.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Горелый взял бутылку и тоже сделал глоток; затем отрезал кусок хлеба, сложил его пополам, засунул внутрь остатки тунца, обмакнул хлеб в масло и начал его есть. Пространство, отгороженное велосипедами, составляло метра два в ширину и метр с небольшим в высоту. Постепенно я замечал здесь разные предметы: полотенце непонятно какого цвета, веревочные сандалии (Горелый сидел босиком), еще одну банку из-под тунца, пластиковую сумку с логотипом супермаркета… В целом здесь царил порядок.

— Тебя не удивляет, что я знал, где тебя искать?

— Нет, — ответил Горелый.

— Иногда я помогаю Ингеборг решать разные головоломки… Когда она читает детективы… И вычисляю убийц раньше Флориана Линдена… — Последние слова я произнес почти шепотом.

Съев хлеб, Горелый невозмутимо засунул обе банки в пластиковую сумку. Его огромные ручищи двигались быстро и сноровисто. Руки преступника, подумалось мне. Спустя мгновение от еды не осталось и следа, только бутылка вина по-прежнему стояла между ним и мною.

— Дождь… Тебя тут не залило? Хотя я вижу, ты неплохо устроился. А то, что время от времени идет дождь, тебе даже на руку: сегодня ты такой же отдыхающий, как и все вокруг.

Горелый молча смотрел на меня. В выражении его обезображенного лица мне почудилась ирония. Ты тоже устроил себе каникулы? — поинтересовался он. Сегодня я остался один, объяснил я. Ингеборг, Ханна и Чарли уехали в Барселону. На что он намекал, сказав про каникулы? На то, что я не пишу свою статью? Что не сижу сиднем в гостинице?

— С чего это вдруг ты решил здесь жить?

Он пожал плечами и вздохнул.

— Да, понимаю, это так здорово — спать под открытым небом, под звездами, хотя отсюда они не слишком-то видны, — засмеялся я и шутливо хлопнул себя ладонью по лбу — жест, совершенно для меня не характерный. — В любом случае ты живешь ближе к морю, чем любой турист. Некоторые согласились бы заплатить, чтобы оказаться на твоем месте!

Горелый поискал что-то в песке. Пальцы его ног то медленно погружались в песок, то появлялись вновь — большие, просто огромные и на удивление гладкие — впрочем, почему бы и нет? — без единого шрамика, даже без мозолей, сошедших, должно быть, благодаря ежедневному контакту с морской водой.

— Мне хотелось бы знать, почему ты решил здесь поселиться, как тебе пришло в голову составить вместе велосипеды и устроить себе такое убежище. Это хорошая идея, но почему? Чтобы не платить за жилье? Неужели арендная плата так высока? Извини, что вмешиваюсь не в свое дело. Мне просто любопытно, понимаешь? Хочешь, пойдем выпьем кофе?

Горелый взял бутылку и, отпив из нее немного, протянул мне.

— Это дешево. Бесплатно, — пробормотал он, когда я поставил бутылку на прежнее место.

— И вполне законно? Кроме меня, кто-нибудь знает, что ты здесь ночуешь? Владелец велосипедов, к примеру, он-то в курсе, где ты проводишь ночи?

— Хозяин этих велосипедов — я, — объявил Горелый.

Луч света падал ему точно на лоб, высвечивая обожженную плоть; наверное, поэтому казалось, что она находится в движении.

— Они мало что стоят, — добавил он. — Здесь, в городке, все велосипеды новее моих. Но пока что мои плавают, и людям нравится на них кататься.

— А по-моему, они просто замечательные, — произнес я с неожиданным воодушевлением. — Я бы никогда не сел на велосипед в форме лебедя или корабля викингов. Это ужасно. Твои же, наоборот, кажутся мне… более классическими, что ли. Более надежными.

Я чувствовал себя идиотом.

— Да нет. Новые велосипеды более быстроходны.

Он путано объяснил, что движение лодок, экскурсионных катеров и виндсерферов в этом районе такое же оживленное, как на автостраде. Поэтому скорость, которую способны развить велосипеды, чтобы избежать столкновения с другими суденышками, превращается в важное преимущество. Пока ему не на что пожаловаться, его велосипеды ни разу не стали причиной несчастных случаев, если не считать нескольких ушибов головы у купальщиков; но даже в этом отношении новые велосипеды лучше: поплавок старой конструкции при ударе может пробить человеку голову.

— Они тяжелые, — сказал он.

— Ага, как танки.

Горелый впервые за все время улыбнулся.

— Ты постоянно о них думаешь, — сказал он.

— Да, постоянно.

Продолжая улыбаться, он нарисовал что-то на песке и тут же стер. Его движения были скупы и таинственны.

— Как продвигается твоя игра?

— Прекрасно. Все идет как по маслу. Я порушу все схемы.

— Все схемы?

— Да, все прежние модели игры. Благодаря моей системе игра будет переосмыслена.

Когда мы выбрались наружу, небо было серого металлического цвета, предвещавшего новые дожди. Я рассказал Горелому, что несколько часов назад видел на востоке багровое облако и подумал, что это к хорошей погоде. В баре, за тем же столиком, где я его покинул, сидел Ягненок и читал спортивную газету. Увидев нас, он сделал приглашающий жест. Разговор пошел о вещах, которые с удовольствием обсудил бы Чарли, у меня же они вызывают только скуку. Мюнхенская «Бавария», Шустер, «Гамбург», Руммениге — вот темы и поводы для рассуждений. Разумеется, Ягненок знает об этих клубах и личностях куда больше, чем я. К моему удивлению, Горелый поддерживает разговор (словно бы из уважения ко мне, ведь речь идет не об испанских, а о немецких спортсменах, что я по достоинству ценю и в то же время отношусь к этому с недоверием), демонстрируя приличное знание немецкого футбола. К примеру, Ягненок спросил, какой у меня любимый игрок, и после моего ответа (Шумахер, названный просто так, чтобы что-то сказать) и ответа самого Ягненка (Клаус Аллофс) Горелый сказал: «Уве Зеелер», а ни Ягненок, ни я о таком даже не слышали. Этот игрок, а еще Тилковски остались в памяти Горелого как самые лучшие. Мы с Ягненком знать не знаем, о ком он говорит. На наши недоуменные вопросы он отвечает, что в детстве видел обоих на футбольном поле. Я жду, что сейчас Горелый начнет вспоминать свое детство, но он внезапно умолкает. Время идет, и, хотя день выдался хмурый, очень долго не темнеет. В восемь я прощаюсь и возвращаюсь в гостиницу. Усевшись в кресле на первом этаже, у окна, из которого виден Приморский бульвар и часть стоянки, я вынимаю письмо Конрада. В нем говорится:

Дорогой Удо!

Получил твою открытку. Надеюсь, что купание и Ингеборг не помешают тебе закончить статью к условленному сроку. Вчера закончили партию в «Третий рейх» дома у Вольфганга. Вальтер и Вольфганг (державы Оси) против Франца (союзники) и меня (Россия). Играли тремя командами, и конечный результат таков: В. и В. — 4 цели; Франц — 18; я — 19, причем среди них Берлин и Стокгольм (!). Можешь себе вообразить, в какое состояние В. и В. привели Kriegsmarine.[22] Сюрпризы на дипломатическом фронте: осенью 1941 года Испания присоединилась к странам Оси. Невозможность превратить Турцию в союзника второй руки из-за DP,[23] которые мы с Францем разбазарили направо и налево. Александрия и Суэц остались неприступными; Мальту изрядно потрепали, но она выстояла. В. и В. захотели проверить некоторые аспекты твоей средиземноморской стратегии. И средиземноморской стратегии Рекса Дугласа. Но это оказалось им не по зубам. Их ожидал полный провал. Испанский гамбит Давида Хабланиана срабатывает в двадцати случаях раз. Франц потерял Францию летом сорокового года и пережил вторжение в Англию весной сорок первого! Почти все его армейские корпуса находились в Средиземноморье, и В. и В. не смогли удержаться от искушения. Мы применили вариант Беймы. В сорок первом меня спас снег и настойчивое стремление В. и В. открывать все новые фронты, что приводило к растранжириванию BRP;[24] всякий раз к последнему туру года они подходили банкротами. По поводу твоей стратегии: Франц уверяет, что она немногим отличается от стратегии Анкорса. Я сказал ему, что ты переписываешься с Анкорсом и что его стратегия не имеет с твоей ничего общего. В. и В. готовы смонтировать гигантский «Третий рейх», как только ты вернешься. Сперва они предложили серию «Европа GDW», но я их отговорил. Не думаю, что ты согласишься играть более месяца подряд. Мы договорились, что В. и В., Франц и Отто Вольф сыграют соответственно за союзников и русских, а мы с тобой будем командовать силами Германии, как тебе это? Обсудили также встречу в Париже 23–28 декабря. Получено подтверждение, что приедет лично Рекс Дуглас. Я знаю, что он хочет с тобой познакомиться. В «Ватерлоо» поместили твою фотографию, это та, где ты играешь против Рэнди Уилсона, и заметку о нашей штутгартской группе. Я получил письмо из «Марса», помнишь их? Они хотят заказать тебе статью (будет напечатана также статья Матиаса Мюллера, просто невероятно!) для спецномера об игроках, специализирующихся на Второй мировой. Большинство участников — французы и швейцарцы. Есть и другие новости, но о них поговорим, когда ты вернешься с каникул. Как ты думаешь, какие поля удалось удержать В. и В.? Лейпциг, Осло, Геную и Милан. Франц готов был меня убить. В самом деле, он гонялся за мной вокруг стола. Мы уже установили Case White. Начнем завтра вечером. Мальчишки из «Огнем и мечом» открыли Boots & Saddles и «Бундесвер» из серии Assault. Теперь они думают продать свои старые Squad Leader и уже поговаривают об открытии фэнзина под названием Assault, или «Радиоактивные бои», или что-то в этом роде. Обнимаю тебя.

Твой друг Конрад.

Вторая половина дня в «Дель-Map» после дождя окрашивается в темно-голубые тона с прожилками золота. Я долго сижу в ресторане без всякой цели и только разглядываю людей, возвращающихся в гостиницу с усталыми и голодными лицами. Фрау Эльзы нигде не видно. Неожиданно чувствую, что замерз: на мне одна лишь рубашка. К тому же от письма Конрада остался грустный осадок. Вольфганг — полный кретин: воображаю, с какой натугой, с какой опаской передвигает он каждый счетчик, ибо лишен фантазии. Если не можешь контролировать Турцию, используя DP введи туда войска, болван. Ники Палмер тысячу раз это говорил. Я тысячу раз говорил. Неожиданно ни с того ни с сего мне представилось, что я живу совсем один. Что только Конрад и Рекс Дуглас (которого я знаю лишь по письмам) мои единственные друзья. Все остальное — пустота и мрак. Звонки, на которые никто не отвечает. Растения. «Один в разоренной стране» — вспомнилось мне. В Европе, лишившейся памяти, эпики, героизма. (Меня не удивляет, что подростки увлекаются Dungeons & Dragons и другими ролевыми играми.)


Как Горелый приобрел свои велосипеды? Он сам мне об этом рассказал. Купил их на деньги, вырученные от продажи винограда. Но как же он сумел купить всю партию, шесть или семь штук, на деньги, заработанные всего за один сезон? То был его первый взнос. Остальное он доплачивал понемножку. Прежний владелец велосипедов был стар и измучился с ними; за лето не удается как следует заработать, а вдобавок приходится еще платить зарплату служителю; в конце концов он решил продать велосипеды, и Горелый их у него купил. А раньше он когда-нибудь подобным занимался? Нет, никогда. Этому нетрудно обучиться, дело нехитрое, съязвил Ягненок. И я бы тоже смог? (Дурацкий вопрос.) Конечно, в один голос заявили Ягненок и Горелый. Это любому под силу. Ведь, по сути, это работа, требующая всего лишь терпения и внимательности, главное — не потерять из виду разбегающиеся в разные стороны велосипеды. Даже уметь плавать и то не обязательно.


Горелый зашел со мной в гостиницу. Мы быстро, чтобы нас никто не увидел, поднялись ко мне наверх. Я показал ему игру. Все вопросы, какие он задал, были по делу. Внезапно с улицы донеслись звуки сирен. Горелый вышел на балкон и сообщил, что в районе кемпингов произошла авария. Как глупо погибнуть во время каникул, заметил я. Он пожал плечами. На нем была чистая белая майка. С того места, где он стоял, были хорошо видны сваленные в бесформенную кучу велосипеды. Я подошел к нему и спросил, на что он смотрит. На пляж, отвечал он. Думаю, он мог бы очень быстро научиться играть.


Время идет, а от Ингеборг ни слуху ни духу. До девяти я прождал в номере, записывая разные ходы.

Ужинал в ресторане гостиницы: пюре из спаржи, блинчики с мясной начинкой, кофе и мороженое. Во время десерта фрау Эльза снова не появилась. (Поистине сегодня она бесследно исчезла.) Я сидел за одним столом с супружеской парой из Голландии, обоим лет по пятьдесят. Темой разговоров у нас, да и во всем ресторане, была плохая погода. Отдыхающие высказывали различные мнения, которые старательно опровергались официантами — носителями метеорологической мудрости и к тому же местными жителями. Б итоге победила партия, предсказывавшая на завтра отличную погоду.

В одиннадцать я обошел все залы на первом этаже. Не встретив нигде фрау Эльзу, пешком отправился в «Андалузский уголок». Ягненка там поначалу не застал, но через полчаса он появился. Я спросил его про Волка. Он не видел его с самого утра.

— Надеюсь, он не отправился в Барселону, — сказал я.

Ягненок испуганно посмотрел на меня. Конечно же нет, просто он сегодня работает допоздна, какие нелепости приходят мне в голову. Как бы, интересно, Волк поехал в Барселону? Мы выпили по рюмке коньяку и некоторое время смотрели какой-то конкурс по телевизору. Ягненок говорил сбивчиво, заикаясь, из чего я заключил, что он взволнован. Не помню, как возникла эта тема, но он вдруг сообщил мне, хотя я его об этом не спрашивал, что Горелый — не испанец. Возможно, мы говорили о том, как жестока жизнь, о несчастных случаях и авариях (во время конкурса происходило множество мелких аварий, похоже, специально подстроенных и бескровных). А возможно, я что-то такое произнес об особенностях испанского характера. Возможно, после этого я сразу заговорил о пожарах и его жертвах, не знаю. Во всяком случае, Ягненок сказал, что Горелый не испанец. А кто же он тогда? Южноамериканец, но, из какой конкретно страны, он не знал.

Откровение Ягненка я воспринял как пощечину. Так, значит, Горелый не испанец. И не сказал мне об этом. Этот факт, сам по себе незначительный, почему-то показался мне тревожным и симптоматичным. По какой причине Горелый скрыл от меня свою истинную национальность? Нет, я не почувствовал себя обманутым. Я почувствовал, что стал объектом слежки. (Нет, не со стороны Горелого и вообще кого-то конкретно: за мной следила некая пустота, нечто неопределенное.) Вскоре я расплатился за выпивку и ушел, надеясь встретить Ингеборг в гостинице.

В номере никого не было. Я опять спустился вниз; на террасе различил призрачные силуэты, которые почти не общались друг с другом; облокотившись на стойку, какой-то старик, запоздалый клиент, молча допивает свой стакан. Ночной портье сообщает, что мне никто не звонил.

— Вы не знаете, где я могу найти фрау Эльзу?

Он не знает. И вначале вообще не понимает, о ком я спрашиваю. Фрау Эльза, ору я, хозяйка этой гостиницы. Портье таращится на меня и снова качает головой. Нет, он ее не видел.

Я поблагодарил и подошел к стойке, чтобы выпить еще коньяка. В час ночи решил, что лучше подняться к себе и лечь спать. На террасе уже никого не осталось, хотя к стойке подошли несколько новых клиентов и обмениваются шутками с официантами.

Не могу заснуть; сна ни в одном глазу.


В четыре утра наконец появляется Ингеборг. Мне звонит снизу дежурный и сообщает, что меня хочет видеть некая сеньорита. Я сломя голову бегу вниз. В вестибюле вижу Ингеборг, Ханну и ночного портье, которые с лестницы кажутся участниками какого-то тайного сборища. Подхожу поближе, и первое, что бросается в глаза, это Ханнино лицо: розовато-фиолетовый синяк украшает ее левую скулу, начинаясь под глазом; на правой щеке и верхней губе царапины, правда небольшие. Сама она не переставая плачет. Когда я пытаюсь узнать, что случилось, Ингеборг резко велит мне замолчать. Нервы у нее, похоже, не выдерживают; она то и дело твердит, что такое может произойти только в Испании. Портье устало предлагает вызвать «скорую помощь». Мы с Ингеборг начинаем совещаться, но Ханна категорически против (повторяя фразы вроде «это мое тело» и «это мои раны»). Уговоры продолжаются; Ханна уже рыдает. До тех пор я не вспоминал про Чарли, а кстати, где он? Услышав его имя, Ингеборг не может сдержаться и разражается проклятиями в его адрес. На какой-то миг у меня создается впечатление, что Чарли исчез навсегда. Неожиданно сознаю, что испытываю по отношению к нему необъяснимую симпатию. Нечто, что не умею назвать и что каким-то болезненным образом связывает меня с ним. Пока портье отправляется на поиски аптечки — мы пришли-таки с Ханной к компромиссному решению, — Ингеборг вводит меня в курс дела относительно последних событий, о которых я, впрочем, догадываюсь.

Поездка им явно не удалась. После внешне нормального и спокойного, даже чересчур спокойного дня, вместившего в себя прогулки по Готическому кварталу и по Рамблас, где они фотографировали и покупали сувениры, от первоначальной безмятежности вдруг не осталось и следа. По словам Ингеборг, все началось во время десерта: без какой-либо видимой причины с Чарли внезапно произошла резкая перемена, как будто он съел отравленную еду. Вначале это выразилось в неожиданной неприязни к Ханне и низкопробных шутках. Они обменялись взаимными оскорблениями, и на этом все вроде бы закончилось. Взрыв произошел позже, после того как Ханна и Ингеборг скрепя сердце согласились зайти в какой-то припортовый бар и выпить по последнему бокалу пива, перед тем как отправиться в обратный путь. По словам Ингеборг, Чарли нервничал и был раздражен, но не агрессивен. Возможно, инцидент был бы благополучно исчерпан, если бы во время перепалки Ханна не упрекнула его в связи с каким-то происшествием в Оберхаузене, о котором Ингеборг понятия не имела. Слова Ханны были непонятны и загадочны; поначалу Чарли выслушивал упреки в свой адрес молча. «Он страшно побледнел и выглядел испуганным», — сказала Ингеборг. Внезапно он встал, схватил Ханну за руку и скрылся с ней в туалете. Спустя некоторое время Ингеборг заволновалась и решила сходить за ними, не понимая толком, что происходит. Оба они заперлись в дамском туалете, но, услышав голос Ингеборг, сразу открыли дверь. Лица у обоих были заплаканные. Ханна не произнесла ни слова. Чарли расплатился по счету, и они покинули Барселону. Проехав с полчаса, они остановились на окраине одного из многочисленных городков, выстроившихся вдоль прибрежного шоссе. Бар, в который они зашли, назывался «Соленое море». На этот раз Чарли даже не пытался их уговаривать; он просто-напросто принялся пить, не обращая на них внимания. После пятого или шестого бокала пива он расплакался. Тогда Ингеборг, предполагавшая поужинать со мной, попросила меню и убедила Чарли, что он должен поесть. В какой-то момент ей показалось, что обстановка нормализуется. Они поужинали втроем и пусть и не без труда, но поддерживали подобие цивилизованной беседы. Когда пришло время ехать дальше, ссора разгорелась с новой силой. Чарли был полон решимости продолжать, а Ингеборг с Ханной требовали, чтобы он отдал им ключи от машины. Ингеборг сказала, что все их доводы натыкались «на глухую стену» и за этой стеной Чарли чувствовал себя как рыба в воде. Наконец он встал и сделал вид, что готов то ли отдать им ключи, то ли везти их. Ингеборг и Ханна последовали за ним. Выйдя за дверь, Чарли резко обернулся и ударил Ханну по лицу. Та кинулась бежать в сторону пляжа. Чарли бросился за ней, и вскоре до Ингеборг донеслись сдавленные крики Ханны и ее рыдания, напоминающие детский плач. Когда она добежала до них, Чарли уже не бил Ханну и только время от времени пинал ее и плевался. Первым стремлением Ингеборг было разнять их, но, увидев, что ее подруга лежит на земле с окровавленным лицом, она утратила последние крохи своей выдержки и принялась громко звать на помощь. Конечно, никто не отозвался. В конце концов скандал завершился тем, что Чарли уехал на своей машине, Ханна истекала кровью и из последних сил умоляла не вызывать ни полицию, ни «скорую помощь», а Ингеборг оказалась в незнакомом месте, откуда должна была каким-то образом вывезти подругу. К счастью, хозяин бара, где они были, не задавая лишних вопросов, помог умыть Ханну, а потом вызвал такси, которое и привезло их обратно. Теперь возникал вопрос, что Ханне делать дальше. Где ей ночевать? В своей гостинице или у нас? Если она останется у себя, не случится ли так, что Чарли снова ее изобьет? И следует ли ей обратиться в больницу? Не может ли удар по скуле привести к более серьезным последствиям, чем нам представляется? Портье рассеял наши опасения: по его словам, кость от удара не пострадала, хотя он и был довольно сильным. Что касается ночлега в гостинице, то завтра места наверняка освободятся, сегодня же, к сожалению, ни одного свободного места нет. Узнав, что выбора нет, Ханна вздохнула с облегчением. «Это я виновата, — прошептала она. — Чарли такой нервный, а я его спровоцировала. Что поделаешь, таков уж этот сукин сын, его не исправить». После ее слов мы с Ингеборг немного успокоились; такой выход всегда предпочтительней. Мы поблагодарили портье за участие и пошли провожать Ханну. Стояла чудесная ночь. Дождь не только вымыл здания, но и очистил воздух. Дул свежий ветерок, а вокруг царила полная тишина. Мы довели Ханну до дверей «Коста-Брава» и остались ждать на улице. Вскоре она появилась на балконе и сообщила, что Чарли до сих пор не вернулся. «Ложись спать и ни о чем не думай!» — крикнула ей Ингеборг на прощанье. Возвратившись в свой номер, мы немного поговорили о Чарли и Ханне (я бы сказал, с осуждением) и занялись любовью. Потом Ингеборг стала читать про своего Флориана Линдена и вскоре уснула. Я вышел на балкон покурить и заодно взглянуть, не появилась ли на стоянке машина Чарли.


27 августа | Третий рейх | 29 августа