home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава вторая

Что-то произошло в Преисподней.

Столетием раньше Альфонсо де Спина{208} вывел число дьяволов в аду, равное 133 306 668. Большая их часть заточена навечно, полагал падре Альфонсо; лишь немногие — те, которым некогда поклонялись язычники, — или один Сатана, как сказано в Книге Иова{209}, да несколько его прислужников могут бродить средь вышних небес.

Однако ныне все иначе. То ли с тех пор приоткрылась пасть адова, то ли появились другие ходы, то ли подземные князья обрели новые силы, а может быть, людские (в особенности женские) грехи — гордыня, похоть и разврат — дали наконец бесам волю покидать свои владения (Господь, предвидя такие времена, сокрушенно качал головой в Раю) и проникать в наш мир и наше время. Ныне, казалось, они разгуливали, а то летали над землей легионами, сгоняли грешников, как скот, в свои загоны, заключали с гордыми и отчаявшимися договоры об их бессмертных душах, и дымились на пергаменте кровавые подписи; а еще они в образе женщин парили ночью над мужчинами, чтобы ухитить их семя, а те стонали и ворочались в постыдных снах.

Прежде ведьмы были немногочисленны и разрозненны, а случаи maleficium — вреда, причиненного ведовством или чародейством, — редки; теперь ведьмы собирались на шабаши, преодолевая огромные расстояния по воздуху или как-то иначе, чтобы поклониться Дьяволу, который мог появиться среди них как в своем собственном, так и в животном обличье, плотском или мнимом. Там они выполняли непотребные ритуалы, о которых в былые времена и не слыхивали. Жан Боден в трактате «Daeemonomania» утверждал: «Ведьм тысячи, они повсюду и множатся на земле, как черви в саду». Очевидно, ведьмы образовали секту или еретическую религию, нечестивую Церковь-соперницу, которая возникла и разрослась в теле христианского мира, подобно червям, что плодятся не в саду, а в теле истощенного ребенка.

Как давно это длилось? Никто не мог сказать; о бедствии едва подозревали, когда в 1480-е годы два доминиканца, отцы Шпренгер и Инститорис, составили руководство для следователей — «Malleus maleficarum», или «Молот ведьм»{210}, перечислив все тайные преступления, о коих святым отцам довелось слышать или читать, а равно и те, кои они сочли возможными, а также все методы, применимые для раскрытия злодеяний. Когда подозреваемые представали перед судьями, «Молот» уже лежал на столе раскрытым; признания все накапливались, а то и подгонялись под ответы.

Покидала ли ты дом ночью и сносилась ли с другими на шабаше?

Покидала в такие-то дни в такую-то пору года и сражалась с другими. Так я делала с детства.

С кем — с другими? С другими ведьмами?

Это они ведьмы. Мы же служим Христу, борясь с ними.

Не богохульствуй. Почему ты этим занимаешься, чего ради?

Потому что я призвана. Я одна из тех, кто призван.

Кто тебя призывает? Бог, ангел или Дьявол?

Человек. Просто человек. Он из Кёльна, большой бородатый мужчина; он оставляет тело в постели и приходит позвать меня. Я следую за ним.

Большой темный мужчина приходит ночью и зовет тебя присоединиться к другим ведьмам. Как зовут других виденных тобой ведьм?

Я не могу сказать. Меня побьют. Мы условились не называть имен тех, кто сражается, ни на нашей стороне, ни на другой.

Ты скажешь. Ты скажешь или тебя заставят сказать…

Незримая армия, чьи командиры и солдаты ведомы лишь друг другу; секта, что собирается не при свете дня, как христиане, но втайне, ночами. Чужое племя, которому ведьма или колдун клялись в верности, выворачивало наизнанку всякое человеческое деяние и чувство, превращая в их противоположности: Спасителя рода людского там ненавидели, Крест Его топтали и испражнялись на него, а поклонялись седалищу дьявола; там люди отрекались от своего господства над животными и принимали обличье звериное; там совокуплялись в открытую, стадно, а не наедине под покровом темноты; и детей там не вынашивали, а выкидывали и убивали, не вскармливали, а съедали.

Убийство и поедание детей: это не сказка, и малыши не выберутся невредимыми из волчьего брюха, не возродятся из собственных вареных косточек; соседи убивают их навсегда и тайком пожирают, как домашнюю птицу. Гнуснейшее из преступлений — то, в чем римские судьи обвиняли первых христиан, а христиане — своих соперников-гностиков, позднее — живших бок о бок евреев. Мы слышим об убийствах и пожирании детей — и попадаем в вывернутый мир, Ад на земле, и многих доведется преследовать и убивать, прежде чем мир этот будет закрыт и забыт.

Мадими так и предсказывала: в войне против них все христианские церкви объединились. Жечь их требовали доктринеры-доминиканцы, которых поддерживали и женевские кальвинисты, и французские гугеноты, и благоразумные голландские реформисты. За 1588 год в землях курфюрста-архиепископа Трирского{211} по обвинению в ведовстве было сожжено более двухсот человек, в том числе восьмидесятилетняя слепая старуха и восьмилетний мальчик. Светский судья, заместитель трирского губернатора, пытался остановить казни, но, после того как многие уличенные ведьмы сознались, что видели его на шабаше в числе дьяволопоклонников, он был арестован. Под пыткой он припомнил чудовищно непристойные поступки, им совершенные (или по крайней мере сознался в них), и отправился на костер прощенным.

Смерть на костре — жуткое зрелище, но умирать в пламени не так больно, как кажется: вопреки расчетам и надеждам ее устроителей, эта боль не ужасней всякой другой. Многие из получивших тяжелые ожоги говорят, что главная боль приходит гораздо позже; пока огонь вершит свое дело, они переживают ужас или еще более страшное неземное спокойствие, но не боль. Этого не понимает визгливо хохочущая толпа, видя, как сходит волдырями кожа, вспыхивают, подобно соломе, волосы и борода, варятся глаза; но ангелы, встречая души сожженных на том, более прохладном берегу и вопрошая с сочувствием: ну как ты? ты как? — часто получают ответ: да вроде ничего, — ведь душа оставила потрясенное тело, когда то ничего не могло сообщить о своих мучениях. А теперь уже все хорошо. In Paradisum deducant te Angeli.

Опытные палачи, подозревавшие, что их жертвы избегают полной меры наказания, любили, доведя дело до середины, притушить огонь, когда ноги и связанные руки уже обгорели до неузнаваемости, но глаза еще способны видеть, а горло — визжать (вот только язык иногда вырезали или к торсу привязывали металлическую скобу, замыкавшую рот, чтобы ведьма не могла выкрикнуть имя демона-покровителя или еретическое богохульство). Осознание — цель палача как нравственного наставника: потеря сознания — неудача. Так пусть толпа приблизится к ограждению, чтобы все видеть и слышать, пусть дети умостятся повыше на руках родителей, пусть бюргеры и представители светской власти займут лучшие места, пусть тянутся вперед, чтобы лучше рассмотреть, услышать, узнать: они здесь, чтобы сблизиться с грешницей, чтобы на миг стать с ней единым целым; они должны узнать все, что смогут. Глаза суть уста сердца.


В том же 1588 году некоего Петера Штумппа{212} из Бедбурга, что под Кельном, встретили охотники, которые как раз увидели волка и погнались за ним; он сказал, что вышел прогуляться, охотникам это показалось подозрительным, Штумппа арестовали и посадили в тюрьму. Подвергнутый лишь territio realis[43] — ему показали пыточные инструменты, — он тут же сознался в оборотничестве; в том, что он убил и съел шестнадцать человек, да, а его жена и дочери ведьмы, да, и любовница тоже. Его приговорили к смерти, привязали к колесу от телеги, перебили руки-ноги, вырвали плоть раскаленными щипцами, а голову «отсекли от тела и подъяли на высокий шест», — гласила английская ведомость, тиснутая вскоре после события и снабженная наглядными иллюстрациями, — а затем Петера Штумппа сожгли вместе с его женщинами: «Так он жил и сдох подобно волку в образе человеческом».

«Да сжалится Господь над теми, кто это сделал, — сказал Джон Ди. — Ибо сие — великая неправость и грех».

«Он же убил шестнадцать человек, — возразил император римский. — Отчего же его не покарать смертью?»

«Если их и убили, — ответил Джон Ди, низко склонившись, чтобы смягчить несогласие с владыкой, — то волк или волки».

«Да он и был тем волком!»

«Так лишь говорят. Ваше величество, надеюсь, простит мне, что я не верю в это».

«Он сознался. Он же во всем сознался. Он сознался в убийствах, о которых до того ничего не знали».

«Под угрозой пытки. Ваше величество, в таких деяниях не сознались все ваши подданные лишь потому, что пытали еще не всех».

Они спускались по винтовой лестнице: император, доктор Ди, императорский лекарь, священник, секретарь, четверо громыхающих стражников и прислуга с горящими факелами. Каменные ступени башни ослизли от сырости; император опирался на своего духовника.

«Вы не верите, — спросил императорский лекарь у Джона Ди, — в трансвекцию ведьм?»{213}

«Не верю, — ответил Джон Ди. — Не верю, что Бог даровал Дьяволу такую силу, а Дьявол смог одарить ею своих слуг. Бог, заботясь о нас, не допустит этого. Во что бы там ни верили бедные, сбитые с толку женщины. Или что бы им ни внушали. Прочтите Вируса{214}, de prestigiis daemonum, о дьявольских уловках».

«Жан Боден утверждает иное, — раздраженно сказал священник, — приводя не менее убедительные цитаты».

«Мужчина или женщина, возомнившие себя волками, — сказал Джон Ди, — страдают меланхолией особого рода. Очень сильной, страшной меланхолией. Волк, которым он себя мнит, есть лишь внутренняя форма, облик этой меланхолии. Знаете, как они часто говорят: волчья шкура у меня изнутри».{215}

При этом император, шедший рядом с ним по узкой лестнице, издал тихий возглас, всхлипнул, как ребенок или щенок: один лишь возглас, но лицо его не изменилось. Слышал это только Джон Ди. Император сам всю жизнь страдал от меланхолии.

«И с тем согласны все древние авторы, — продолжал Ди. — Физические признаки хорошо известны: сухость во рту и глазах, ненасытная жажда, ночная бессонница. Навязчивые мысли о кладбищах и трупах».

«Ведьмы не могут плакать, — заметил императорский лекарь. — Это также хорошо известно».

«Morbus lupinus,[44] — ответил Ди, — сочетание звезд, соответствующим образом сформировавшее дух. Вернее сказать, несоответствующим образом. Поэтому они верят, что превращаются в животных и ведут себя по-звериному».

«Почему же тогда, — спросил священник, — те, кто смотрит на оборотня, видят не человека, полагающего себя волком, а самого волка?»

«Вопрос в том, — перебил лекарь, — могут ли ведьмы сами превращаться в животных — волков, мышей, мух и всяких прочих (чему есть свидетельства) — и бродить, причиняя вред; или же люди видят лишь phantasticum{216}, то есть проекцию духа, посылаемую спящей ведьмой».

«Как же тогда винить ведьму в волчьих преступлениях, если она лежит, спит и просто видит сны? — Священник возвысил голос. — Что же нам, прощать их всех и выпускать на волю?»

Император успокоил их мановением руки. Спуск продолжался. Из склепов, мимо которых они проходили, слышался звон кандалов и звуки, напоминавшие дыхание или стоны умирающего. Джон Ди слыхал, хоть и не верил, что здесь, в маленьких камерах Белой Башни, томились мошенники или нерадивые алхимики, не сумевшие сделать то, что обещали императору. Влажность возрастала: они спустились ниже уровня земли, и свет проникал сюда только через длинные дымоходы. Стражники остановились у двери, очень прочной и толстой, судя по мокрым шляпкам гвоздей; в ней было проделано окошечко — такое маленькое, только руку просунуть, — но и оно оказалось зарешечено.

«Загляните», — сказал император.

Джон Ди приблизился к окошечку. Днем раньше его срочно вызвали к императору{217}, передав приглашение через сэра Эдварда (так теперь звали Келли), чтобы Ди дал владыке совет по поводу случая, оказавшегося не под силу его лекарям. Эдвард Келли говорил богемцам, что для Яна Девуса, doctor sapientissimus,[45] непосильных случаев не бывает, а к Келли теперь прислушивались, и вот так Джон Ди оказался в этом страшном месте: если же у него ничего не получится, он вполне может здесь и остаться.

В маленькой комнате с каменными стенами, на каменном ложе почти в полной темноте сидел юноша. Он свернулся в дрожащий комок, насколько позволяли кандалы на запястьях и шее. По причине слабого освещения его широко открытые, испуганные глаза заметно светились, белые на фоне темного лица.

«Схвачен в своей постели, в деревеньке, что в Исполиновых горах{218}, двадцать ночей назад, — сказал лекарь. — Императорские егеря шли по капелькам крови, что вели из волчьей ловушки, вскоре после того, как на стадо овец неподалеку напал волк и убил ягненка. След привел к деревне. Его нашли в постели среди окровавленных простыней».

«Нагого, — добавил священник. — Рот его до сих пор в крови».

«Мы можем отворить дверь?»

«Отворите», — велел император.

После кратчайшей заминки, которой император даже не успел заметить, по бокам от двери встали стражники, вперед вышел надзиратель, и факел поднесли поближе.

Дверь открыли.

Волк не набросился на них. Он отпрянул, волоча за собой цепи по каменному полу: жутчайший из всех звуков. Темные волосы слиплись, возможно, от крови, нагота была прикрыта тряпкой не то накидкой. Джону Ди вспомнились не волки, а изувеченный лисенок, которого нашли и замучили мальчишки в Мортлейке: большие глаза и открытый рот, который едва дышал. Такой тихий и слабый. Рейнар{219}. Они затравили его собаками.

«Он может говорить?»

«Пока не слышали».

«Он ранен? Да, ранен».

Ди подошел к пареньку (лет, наверное, пятнадцати, а может, и меньше) и, подобрав полы мантии, встал на колени на каменном полу возле него. Левая лодыжка и ступня оборотня были обернуты большим лоскутом материи, насквозь пропитанным кровью. Босая нога, видневшаяся из-под повязки, посинела. От раны дурно пахло.

«Как он поранился?»

«В ловушке, — сказал врач. — Она захлопнулась с такой силой, что сломала astragalus.[46] Кость вышла насквозь. Так что это был не дух. Не фантом и не phantasticum».

«У вервольфов, раненных охотниками, — вопросил священник, — не появляются ли на человеческом теле те же раны, которые получило их звериное обличье?»

«Как может рана, причиненная проекции, отразиться на живом организме?»

«Repercussio,[47] — сказал священник. — Рассказывают об одном мужчине; он пошел на охоту и наткнулся на свору диких кошек, те напали; он ударил мечом и отрубил правую лапу вожаку. Потом приходит домой и видит, что его жена сидит у огня, прижимая к груди правую руку, а там вместо кисти культя. Достоверно засвидетельствовано».

Император, утомленный их латынью — языком, изобретенным лишь для того, чтобы запутывать и без того сложные проблемы, — спросил Джона Ди:

«Он умрет? Он может умереть?»

«Может — и умрет».

«Его можно вылечить?»

«Я не знаю, ваше величество, поддаются ли теперь лечению его лодыжка и ступня. Ваши лекари лучше в этом разберутся».

«Коли эта рана — Господня кара…» — проговорил священник и пожал плечами.

«Он не должен умереть, — сказал император. — Он единственный из них, кто попал сюда живым».

Юноша, очевидно не знавший ни латыни, ни немецкого, лишь молча смотрел; Джон Ди подумал: понимает ли он, кто перед ним? Но прежде всего, зачем император велел доставить мальчика сюда? Почему позвал для осмотра английского врача? Рана ужасная, парнишке, видимо, очень больно; Джону Ди казалось, что он видит, как у того бьется сердце.

«А еще, — сказал Джон Ди, — он может умереть от меланхолии. Здесь, где нет солнца».

«Но это, — произнес священник, — это, это…»

«Это недуг излечимый».

«Столь глубокая меланхолия, — сказал император. — Лишь Камень мог бы излечить ее».

Джон Ди поднялся с колен. Он понял, зачем его привели сюда. При первой встрече с этим странным королем он обещал, что сможет произвести Камень, исцеляющий все недуги, философское дитя, фонтан жизни, блюдо с пищей богов, сияние Господне на земле, единственное, о чем мечтал император. Так велели ему сказать ангелы. Он не мог отречься от своих слов — здесь и теперь.

«Я могу его вылечить», — сказал он.

Все остальные — стражники, врач, священник, надзиратель, волчонок, римский император с печальным взором, — все уставились на него, и Джону Ди показалось, что от давления света их глаз на его сердце он сам может на миг преобразиться, стать драконом, пылающим факелом, тем, что поразит и смягчит их глупые лица.

«Да, — сказал он. — Предоставьте его моим заботам, и за двадцать дней я его вылечу».


Никакого Камня нет: во всяком случае, в эту эпоху. То, что ангелы велели ему пообещать императору, они добыть не могли: теперь Джон Ди это знал. Если его и создавали некогда люди, чья мудрость превосходила нашу, в Эгипте, Афинах или бог знает где, — значит, они не могли передать его нам; или же переданное утратило свои величие, и мы уже не можем следовать прежним рецептам, понимать былые иносказания. То, чего хотел император от Джона Ди и сотен других ученых, шарлатанов, обожженных возгонщиков, парацельсианцев-иатрохимиков{220} и златоедов-китайцев, которых он содержал, ему получить было не суждено: слишком холоден век, слишком стар.

Но способы излечения меланхолии существуют: даже и melancholia fumosa, желчной угрюмости, сухой и влажной ее разновидностей, будь она черна, словно ад. Джону Ди не досталось то, чего он желал всем сердцем, — как и самому императору; возможно, попросив об этом, он согрешил против великодушия Господня и теперь был проклят. Но меланхолию он все же излечить мог.

Из десятков башен, возвышавшихся над замком, он выбрал дальнюю, с плоским верхом, открытым небу. Его поселили прямо в ней, под самой крышей, освободив пыльную комнатку от ржавевших в ней доспехов и оружия. Сквозь узкие окна комната хорошо освещалась солнцем, двигавшимся к Деве; однако ночи уже становились суровыми и следовало спешить.

Он вызвал из Тршебони, где в замке герцога Рожмберка оставалась его семья, своего слугу Иоанна Карпио. Тот знал богемский и к чудесам привык. Когда Ди и Келли пытались изготовить Камень, Иоанн сидел с ними, глядя в атанор, в котором они впервые получили золото из того, что ранее золотом не было. Иоанн привез тележку со всем необходимым: из личных мастерских императора явились другие рабочие, обученные разным ремеслам.

Когда все было готово, волка вывезли из темницы под Белой Башней, где императорские медики пользовали его ногу под охраной вооруженной стражи; лицо вервольфа закрывала железная маска, на случай, если он, преобразившись, попытается кого-нибудь укусить. Теперь команда силачей волокла оборотня в клетке из темно-серого чугуна, точно хищника для зверинца, а последние пятьдесят футов до вершины башни клеть поднимали блоком и лебедкой: Ди видел, как юноша в ужасе зажмурил глаза и вцепился в прутья клетки, возносившейся рывками. Ди был уверен, что с дальней башни за всем наблюдает император. День угасал. Джон Ди велел, чтобы клетку (которая скоро будет не нужна, да в ней уже, судя по всему, надобности не было, но Ди запретили выпускать вервольфа, не вылечив) поставили на низенький помост с колесами — тележку, которую он смастерил на самой вершине башни. После чего отослал стражу вниз.

«Ну что ж, давай, Иоанн, — сказал он, подозвав слугу. — Поговори с ним».

«А что сказать?» — неохотно спросил Иоанн.

«Спроси, как он себя чувствует», — сказал Джон Ди.

Он видел, что левая ступня у юноши заживает, хотя она была так изуродована и так долго не лечена, что ходить ему теперь хромая и с палкой. Он был худой, поджарый, дочерна загорелый, в легкой одежде с чужого плеча: крестьянин и сын крестьянина. Глаза подвижные и большие, пугливые и настороженные, однако вовсе не подозрительные глаза меланхолика с тусклым желтоватым белком: это хорошо. Говорят, что моча у него обильная, прозрачная, золотистая, светлая, как богемское пиво: тоже хорошо.

Ди пододвинул табурет к клетке и сел. Он просунул руку сквозь прутья и взял юношу за худое запястье.

«Ну что ж, сударь мой Волк, — сказал он. — Давайте вновь сделаем из вас человека, если вы не против».

Удаленнейшая из причин меланхолии — это звезды: гороскоп и конъюнкции в нем, дома с расположившимися в них планетами, знаки восходящие и правящие. Все прочие причины — питание, несчастный случай, любовное безумие, злые демоны, тягостные мысли, черная желчь, что, поднимаясь, иссушает нежные ткани мозга, — все имеют первопричину в звездах.

Следовательно, и лекарством должны стать звезды.

Здесь, на вершине башни, искуснейшие императорские мастера соорудили оправы для трех больших круглых зеркал, установленных так, чтобы Ди мог поворачивать и нацеливать их в любую сторону неба. Посеребренная поверхность зеркал была не плоской, но катоптрической: они были подобны огромным, но мелким блюдам, и кривизну их исчислили в соответствии с геометриями, которые Джон Ди разработал более тридцати лет назад. Катоптрика — знание, как пользоваться изогнутыми зеркалами, — составляла, на его взгляд, главную тайну астрологии; лишь катоптрически собирая и направляя лучи планет, можно было достичь чего-то большего, нежели пассивное описание состояния и перспектив (благоприятных или неблагоприятных) пострадавшей стороны.

Альциндус Аравийский{221} знал: каждое тело распространяется во Вселенную сферически, то есть лучами, исходящими из каждой его точки. Свойство магнита притягивать железо или другие магниты распространяется сферически со все ослабевающей силой, в любой среде, воздухе, воде, в чем угодно — за исключением, конечно, чесночного сока. Самые могучие источники лучей — планеты, Солнце и Луна; Земля со всеми ее существами неизменно купается в их пересечениях (Ди описал математическую сторону этого явления в своей «Propaedeumata aphoristica»[48]{222}). Поэтому, чтобы противостоять естественным стремлениям души или тела, созданным лучами вредоносной планеты, Джон Ди направил свои зеркала на небо, уловив в нем лучи противостоящей планеты в благотворном аспекте (а именно Венеры, как раз следовавшей за Солнцем к западу: лучезарная, ярчайшая звезда на гаснущих небесах); зеркало собирало их в одну точку на некотором расстоянии от изогнутой поверхности. Стоя подле фокальной точки и глядя в зеркало, увидит ли человек Венеру, парящую прямо перед ним, в два-три раза большую, чем на вечернем небе? Непременно увидел бы, будь он сам из стекла — ведь свет не может пройти через его плотное тело и достичь поверхности зеркала. Ди видел лишь себя, перевернутого, как в серебряной ложечке. Однако, хотя свет Венеры сквозь него не проходил, проникали иные ее лучи; следственно, если в том фокусе окажутся мозг или скорченное сердце юноши, Венера согреет их, как юная девица, что легла в постель к больному озябшему старику.{223}

Действенность этой процедуры несомненна. Сила изогнутых зеркал была известна древним, и даже если история о том, как Юлий Цезарь установил на галльских берегах изогнутые зеркала, чтобы разглядеть приготовления бриттов к войне{224}, лишь басня, то нет сомнений, что катоптрическое зеркало, обращенное к Солнцу, может поджечь толстую палку, помещенную в его фокусе. А если Солнце, то почему не Венера и не Юпитер? Первого успеха Джон Ди добился, излечив своими зеркалами женину меланхолию, от которой та не могла избавиться после рождения первенца, Артура: материнская печаль post partem.[49]

Меланхолия человековолка, должно быть, глубже; к тому же могло оказаться, что даже такое верное и надежное средство, как искусство катоптрики, теперь слабеет, теряет силу. Нет способа узнать, кроме как попробовать и убедиться.

Джон Ди настроил зеркало поточнее, перевернул песочные часы и уселся ждать в сгущавшейся темноте.

Он думал: мы рвем на куски меланхоликов, которые по болезни выпали из человеческого сословия и сочли себя зверьми. Прежде было не так; прежде их полагали несчастными, коим нужны забота и любовь. Мы сжигаем выживших из ума старух, которые верят, будто в их кастрюльках варятся чудесные эликсиры, подобные зельям мудрецов, — они принимают зашифрованные тайные рецепты из старинных книг за буквальную правду и хотят добиться результата с помощью петушиных перьев, лошадиной мочи, полевых трав и лунного света. Может, когда-то одна несчастная, наслушавшись россказней про Гомункулуса, Сына, зарожденного в атаноре, принялась варить задохнувшегося при родах младенца, найденного в канаве, или вырытый из могилы трупик ребенка — такой грех, безусловно, заслуживает кары, но он не причинит вреда никому, кроме самой колдуньи.

Старые, презренные, отвергнутые женщины. Они пугают соседей проклятьями, и если вскоре заболеет ребенок или перестанет доиться корова, им это припомнят. И страх распространяется, достигая ученых, занятых науками, которых черни не понять. Такими, в которых священники и судьи — во всяком случае, большинство, — разбираются не лучше.

И тебя сожгут, сказала Мадими.

Возможно. Посмотрим, сколько пользы я смогу принести до тех пор.

Когда Венера склонилась слишком далеко к западу и лучи ее стали падать на башню под слишком малым углом, Джон Ди хлопнул себя по коленям, встал с табуретки и сверился с эфемеридами; он посмотрел на восток, где вставал Юпитер, веселый великан: столь же действенный защитник от меланхолии, сколь и его прекрасная голубая дочь, если она и вправду его дочь (или была ею), как утверждал Гомер.{225} Ди обратился к астрономическим приборам и начал отдавать команды Иоанну, который вращал зеркала. Они уловили звезду и перекатили клетку с настороженным волком в фокус параболы (слово, изобретенное Джоном Ди для зеркал такой формы{226}). Ощутив на щеке жар румяной звезды, юноша моргнул и поднял голову, как человек, разбуженный проникшим в щелку солнечным лучиком; он приоткрыл рот, облизал губы и сглотнул слюну.

Ди подошел к клетке и открыл дверцу. Он сказал Иоанну:

«Спроси, можем ли мы без опаски выпустить его».

Джон обратился к затрепетавшему юноше, тот кратко ответил и стал выбираться из клетки.

«Он говорит, что хочет пить».

«Поди, — сказал Ди Иоанну, — принеси чистую рубашку и теплую накидку. Чашку белого вина, разбавленного; яблок, пшеничного хлеба. Сыра и зелени не нужно. В темнице ему давали темное пиво и гороховый хлеб; ему от этого хуже».

Иоанн быстро ушел, радуясь, что ему это позволили; Ди, кряхтя, принялся сдвигать тяжелую клетку с тележки, мальчик, видя, что ему трудно, бросился было ему помочь, но, едва поднявшись на ноги, упал.

«Рана, — сказал Ди. — Ты ранен — не вставай. Сиди спокойно».

Он положил руку парнишке на плечо, удерживая его на месте, и стал ждать Иоанна. Он думал о том вечере, шесть лет назад, когда Эдвард Келли явился в его мортлейкский дом, напуганный, даже сломленный, хотя и не понимавший этого; в ту ночь началось это путешествие.

Мальчика одели, накормили и соорудили для него на тележке тюфяк. Джон Ди переменил положение зеркал, ибо Юпитер непрестанно двигался, как и все звезды, среди течения ночи. Еще раз перевернули песочные часы. Мальчик уснул.

На расстоянии полумиллиарда миль (Джон Ди полагал, что лишь в сорока миллионах) оранжевый Юпитер сиял в лучах Солнца (Джон Ди полагал, что он светится сам); сквозь газовую оболочку, что уплотняется по мере приближения к центру, проникали лучики души больного мальчика, пронзая тысячи миль, достигая ядра, жаркого, словно звезда: там они увеличивали щедрость Бога на бесконечно малую величину и отражались усиленными.

К утру парнишка стал разговорчивым, живым, даже жизнерадостным; меланхолия улетучилась, если он вообще ею страдал. Выслушав его рассказ, Джон Ди подумал: а может, вовсе не меланхолия владела им, а просто безумие.


Он и правда крестьянский сын, рассказывал паренек; жил в дальней деревне в горах Крконоше, с братьями, матерью, дедушкой и бабушкой, в каменном домике; спали братья вчетвером на чердаке, он — у самого окна, и оно лишь ему принадлежало. Когда отец погиб при рубке леса, мать рассказала мальчику, что он сын не ее покойного мужа, а священника; тот принял участие в своем отпрыске и немного научил его латыни. Джон Ди заговорил на этом языке (на который юноша прежде не откликался, что, впрочем, неудивительно), и кое-что пленник понял. Звали его Ян, так же как самого Джона Ди.

За сыновьями священников известны удивительные пороки и способности, хотя у Яна (как он считал) таких не имелось. Но его рождение оказалось примечательным: он явился на свет в оболочке, не просто в шапочке, похожей на женскую сеточку для волос, как иногда бывает, а с закрывающей все лицо плевой, через которую (со слов матери) виднелись неоткрывшиеся глаза и рот, и то едва-едва, словно он еще не до конца родился.

«Ее правильное название amnion, — сказал Джон Ди. — Многие знахарки рассказывают о ней небылицы. И древние авторы тоже. У одного француза я вычитал, что это предвестник савана, который рано или поздно накроет каждое лицо, — знак прибытия нашего и ухода».

«Она засушила эту пленку, — продолжал юноша. — Мама то есть. И зашила в кожаный мешочек. Велела мне всегда носить его вот здесь, под левой мышкой, и никому о нем не рассказывать».

Лишь в четырнадцать лет он узнал, что пленка — знак того, для чего он рожден: знак того, что в иные ночи он станет оборачиваться волком, вместе с другими, подобными ему.

Милый, покладистый и услужливый, он охотно рассказывал свою историю тихим голосом, чуть громче шепота; глаза темные, как у оленя, а щеки теперь, когда он отдохнул и подкрепился, порозовели и пополнели.

«Волком, — повторил Джон Ди. — Как это — рожденный оборачиваться волком».

Тот пожал плечами: родился бы девочкой, верно, стал бы ведьмой.

«А что, вервольфы — не ведьмы? — спросил Джон Ди. — В книгах пишут, что…»

«Ведьма-вервольф? — Парень недоуменно посмотрел на переводчика: верно ли он расслышал? — Все равно, что сказать, будто день — это ночь, а вода — это огонь. Мы бьемся друг с другом; порой до смерти. Мы обязаны».

«За что же вы бьетесь?»

«За урожай. Иначе ведьмы унесли бы жизнь всю с земли своему подземному господину; урожай пал бы, детеныши животных рождались бы мертвыми или не выживали».

«И где же происходит битва?»

«У врат Ада или прямо в них; на лугу, где не растет трава. Я никогда не видел его».

В ту ночь, когда его схватили, он и его собратья направлялись на бой с ведьмами{227}, как установлено было, по его словам, в определенное время года: в дни поста и молитвы, а также на Крещение, праздник волхвов, их покровителей. У ведьм другие покровители — святые, чьи имена знают только ведьмы. В ту ночь он впервые отправился на битву — и не добрался до места, даже не знал, сколько до него оставалось, когда попал в волчий капкан.

При этих словах паренек потянулся рукой к сломанной лодыжке и потрогал ее, бережно и осторожно.

«Тебя схватили в постели, — сказал доктор Ди. — Стражники решили, что ты попал в ловушку и освободился, но доводы у них очень слабые. Только то, что ты оказался в постели со сломанной ногой».

Мальчик кивнул быстро и понимающе, словно признавал: да, стражники сделали все, что могли, и на их понимание рассчитывать нечего, — и сказал, что в капкане был именно он. Он освободился, промучившись всю ночь, и с костылем, сделанным из ветки дерева, вернулся на заре в свою деревню, в дом, к братьям, и лег в постель.

«И братья твои при этом не проснулись? И мать тоже?»

«Нет».

«Тебя заставили поверить в эту сказку, — сказал Джон Ди. — В тюрьме, в клетке, в темнице Белой Башни. На дыбе или в испанском сапоге. Тебе так часто повторяли эту историю, когда ты был болен и испуган, что ты поверил…»

Паренек покачал головой, когда Иоанн Карпио перевел ему слова доктора.

«Нет-нет, — ответил он. — Нет, то была летняя ночь поста и молитвы, и близилась величайшая битва, возможно, последняя битва этого мира; туда собирались многие, очень многие, ведьмы проносились по воздуху на свиньях, мышах, детях и поварешках, а мы бежали по земле: больших приготовлений за всю свою жизнь не видел даже старейший из нас; я тоже должен был оказаться там, чтобы спасти урожай, сберечь от них наступающий год, но я не смог, я оплошал, меня поймали, и теперь мне больше не видеть битвы и не сражаться в ней до самой смерти. А что тогда станет с моей душой?»

Он в отчаянии посмотрел на Иоанна Карпио, затем на доктора Ди: уже ничего не исправить.

«Что станет с моей душой? — спросил он. — Как мне теперь смотреть в глаза мертвым, когда я сойду к ним?»


Глава первая | Дэмономания | Глава третья