home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава четвертая

Однажды октябрьским утром того года Джордано Бруно вышел из комнаты, которую снимал в «Золотой репке» (в Праге все золотое, даже гостиницы и таверны называются «Золотой ангел», «Золотые глазки», «Золотой плуг»), и направился через Старый Город к заречному замку.

Мост, который вел к нему, был таким же широким и длинным, как тот, авиньонский, о котором пели дети.{230} Черноклювые чайки с криком дрались у волноломов, покачивались на пенистой воде. Десять, двенадцать, шестнадцать — пролетов больше, чем у моста в Регенсбурге.{231} Тауэрский мост в Лондоне по сравнению с этим — малютка, также и мосты через Сену, и мост через Майн во Франкфурте.

По многим мостам довелось пройти Джордано Бруно.

Выскользнув из Парижа, он вновь оказался безденежным бродягой-школяром и направился в Виттенберг, Лютеров град; два года он читал там лекции{232} в мире и безопасности, так что чувство благодарности сделало его на удивление скромным. Я не имел у вас никакого имени, славы или влияния,{233} — писал он, посвящая книгу преподавателям университета, — был изгнан из Франции волнениями, не был снабжен никакими рекомендациями государей; вы же приняли меня с величайшей любезностью. Однако на философском факультете возобладала партия кальвинистов, которая приняла решение: в конце-то концов, Писание ясно говорит, что на самом деле Солнце вращается вокруг Земли (иначе как бы Навин велел ему остановиться над Гаваоном и продлить день?{234}), и спорить тут не о чем; так Бруно опять пришлось уходить, и он в слезах распрощался с молодыми людьми, которые успели привязаться к нему: где бы он ни проезжал, у него везде появлялись ученики, giordanisti,{235}невеликие числом, зато все — верные и смелые; почти все. И Бруно двинулся вниз по Эльбе, направляясь в Прагу.

Под мышкой он нес новую книжицу, посвященную императору{236}, — возражения педантам-математикам вроде Морденте, которые терпеть не могли, когда их системы прилагали к чему-либо, кроме действий с числами, ибо системы должны оставаться закрытыми, — так человек пытается в бурю закрыть все ставни и двери в доме на засов. Но был и другой способ пользоваться цифрами и числами, открытый и бесконечный, изменчивый, как сам мир, даже хаотичный; способ, который соединял волнующий сердце знак (крест, звезду, розу) и пробуждающую ум цифру в единую аллегорию. Им никогда не додуматься до такого, а он, Бруно, смог.

Наверх. Он двинулся по каменной мостовой к стоявшему на возвышении замку-дворцу, к его церквям и соборам. У каждых ворот он разворачивал и показывал страже выданный ему хрусткий пергамент с ленточками и печатями — приглашение явиться сегодня к императору; стражники смотрели на него, а не на бумагу, и пропускали дальше. Сложнее было пройти мимо толп нищих и шлюх, обитавших в палатках, шалашах и норах по всей узкой лестнице. Он видел, как они досаждали другим — например, цеплялись за мантию вон того седобородого в высокой шляпе и с посохом, решительно прокладывавшего себе дорогу.

Тот самый. Где-то во Дворце Памяти Джордано Бруно — где каждому человеку, месту и вещи, бренному и вечному, конкретному и абстрактному, всему, что Джордано Бруно встречал в долгих странствиях, нашлось место в ряду прочих, родственных по природе и значению, — в заброшенном крыле или пристройке шелохнулось что-то или кто-то.

Старик обернулся посмотреть на идущего следом Бруно, и Джордано увидел то самое лицо, которое ожидал увидеть, словно сам сотворил его.

«Ave, frater».

Старый волшебник вздрогнул, увидев его, словно встретил призрака, причем такого, какой, вероятнее всего, и должен был появиться.

«Человек из Нолы, — произнес он. — Оксфордский грамотей».

Они встретились у Джона Ди в день первой оксфордской лекции Бруно, когда ослы ревели так громко, что Бруно молчал, подобно Гигантам.{237} (Те оксфордские ослы тоже стояли в загончике во Дворце Бруно, не забытые и не прощенные.)

«Quo vadis?[51] — спросил Джон Ди, продолжив поход по брусчатке. Коротконогий Бруно засеменил следом. — Что привело вас в этот город?»

«Я призван, — ответил тот. — Мне приказано явиться в распоряжение императора. Сегодня, ante meridiem».[52]

«Странно. Меня самого вызвали на сегодня. Тоже утром».

Путь был недостаточно широк и для того, чтобы идти рядом, и для того, чтобы разминуться. Джон Ди ускорил шаг; Бруно не отставал.

«Вы ведь встречались с императором раньше», — сказал Бруно.

«Несколько раз. Мне дозволили оказать ему услугу. Я был удостоен аудиенций. Мне даны некие обещания».

«Тогда, возможно, — сказал Бруно, — вы будете так добры, что пропустите меня вперед. Вам каждый день открыт доступ сюда. Я только что прибыл и очень нуждаюсь в…»

«Вы ошибаетесь, — ответил Ди, не замедляя шагов. — Кардинал-нунций мой враг. На меня клевещут. Меня не пускают ни в город, ни во дворец. Я получил пропуск лишь на один этот день. Я проехал много лиг. Император не спешит принимать ожидающих аудиенции. Если не сегодня, то никогда».

Они пересекли обширный людный двор. Перед ними оставались последние врата; кто достигнет их первым, первым же попадет в Присутствие, ибо стража и чиновники будут долго смотреть документы и задавать вопросы.

«Пропустите», — сказал Бруно. Ему очень хотелось вцепиться в мантию Ди, раздувшуюся на ходу, как парус.

«Вы мне мешаете, — сказал Ди. — Перестаньте».

Минуту они толкались, а потом, не говоря ни слова, Ди дважды повернулся противосолонь, и Бруно вскрикнул, ибо перед ним предстал не пожилой англичанин, а колонна из адаманта.

Но Бруно, распаляемый страхом и нуждой, тут же превратился в кувшин красного вина и пролился на подножие колонны.

Но колонна превратилась в мраморного дельфина, выпившего вино.

Но Бруно стал сетью, опутавшей рыбу, затем мышью проскользнул вперед. Но рыба, чтобы выбраться из сетей, тоже превратилась в мышь, чем дело и кончилось, ибо, исчерпав на короткое время свои запасы simulacra,[53] или фантазмических проекций, они одновременно, в растрепанной одежде, оказались перед равнодушными стражами (которые, конечно, ничего не заметили) и, тяжело дыша, протянули бумаги.

Пропустили обоих вместе. В неловком молчании они прошли через двор. Навстречу кто-то спускался, приветственно протягивая руки.


Встречал их Оттавио Страда{238}; приветствуя, он не раскрыл намерений императора в отношении каждого из них. Официально синьор Страда занимал должность императорского антиквара; ученый итальянец, приобретавший в Греции, Риме и Эгипте для императорской коллекции статуи и прочие предметы: книги и манускрипты, драгоценные камни, монеты, медали, наполнявшие императорские ларцы и шкафы. Однако он играл и более важную роль — состоял в непосредственной близости к теперешнему семейству императора, так как его дочь уже много лет была императорской любовницей: прекрасная (люди верили, что иначе и быть не может) Катерина Страдова, мать его детей.

«Вас просили подождать до особого распоряжения Его Святейшего Величества в neue Saal, — сказал им синьор Страда, склонив голову и указывая дорогу размашистым и красивым движением руки. — Sala nuova, — повторил он для Бруно. — Это исключительная честь. Что, разумеется, очевидно для таких людей, как вы».

Он повел их по залам. Дворец перестраивался в новом вкусе: на высоких лесах трудились рабочие, архитекторы, зажав под мышками скатанные чертежи, руководили мастерами, которые управлялись с угольниками и отвесами, а на антревольтах{239} и люнетах{240} быстро работали с влажным гипсом забрызганные краской художники, ваяли богов и богинь, добродетели и пороки, героев и предков. Преображения. Бруно, засмотревшись, споткнулся о груду досок, и Джон Ди поддержал его за руку.

«Где мы сейчас?» — спросил он синьора Страду.

«В центре Градшина», — ответил антиквар.

Страда отворил новые до блеска двери и пригласил их войти в зал.

Есть души, способные слышать гармонии, и есть неспособные; есть души, которые, раз услышав мелодию, узнают мотив, даже если его проиграют в обратную сторону, поменяют части местами, преобразуют в другую тональность. Значит, есть души, способные воспринимать геометрические построения, даже воплощенные в камне и гипсе. Джон Ди и Джордано Бруно одновременно узнали фигуру, внутри которой оказались.

«Тетрада», — произнес Ди.

Страда сложил руки за спиной и с улыбкой склонил голову.

Комната действительно была спланирована в форме тетрады — двух одинаковых квадратов с общим центром, один из которых повернут на сорок пять градусов относительно другого, образуя восьмиконечную звезду, в центре которой они и стояли. Тетрада изображала тварный мир и его четыре Стихии, соединенные четырьмя Свойствами: хладно-сухая Земля, хладно-влажная Вода, горяче-влажный Воздух, горяче-сухой Огонь. Вокруг них в нишах, образуемых восемью лучами звезды, стояли ящички, искусно изготовленные для того, чтобы хранить именно то, что в них и лежало; они были снабжены ярлычками и сделаны из подобающих материалов, так что содержимое почти сразу угадывалось.

«Может быть, откроем kammern,[54] — мягко сказал Страда. — Прояснится ratio[55]».

Он провел их в одну из ниш. Выдвинул тоненький ящик и достал оттуда картину на жесткой пластинке, схожей с ломтиком блестящего дождевого облака.

«Алебастр», — сказал он. Казалось, из этого камня выточен и его блестящий череп. Из того же материала была изготовлена колонна на входе в эту часть комнаты.

«А что изображено?» — спросил Джон Ди.

«Андромеда, — сказал Бруно, сложив руки за спиной так, что запястье одной легло в ладонь другой. — Скала, к которой она прикована. Ее цепи. Vincula. Ее узы».

«Чудовище, — сказал Ди; его взгляд наконец различил отдельные фигуры. — Вот. И Персей летит, чтобы освободить ее».

Призрачные пальцы синьора Страды перевернули пластину. Картина была и на обороте.

«Реверс», — сказал он.

«Тоже освобождение», — сказал Бруно.

«Да. Освобождение Ветров. Помните, у Вергилия».{241}

Putti{242}с надутыми щеками вылетали из Эоловой пещеры, метался потревоженный воздух. Северный, Южный, Восточный, Западный Ветры; подле них Легкие Ветерки. Серо-желтые завитки и трещины на камне, подобно актерам, выполняли роли туч, взбитой ветром пены, каменистого побережья.

«Море и ветер, — произнес Бруно. — Значит, ее место здесь, между Воздухом и Водой».

«Да».

Обе стороны, обе картины изображали воздух и воду, повествуя также об оковах и освобождении из пут. Космический танец: в одном направлении лежал путь к порядку и твердым элементам, вдоль другой оси — к смыслу и страсти, к мысли об освобождении. Свобода. Нет свободы без прочных уз, без обязательств.

Бруно вышел из ниши Воздуха и Воды и вернулся к центру Тетрады. Он увидел, что на входе в каждую из ниш висит небольшой портрет. Он направился к самому северному, с которого начиналась и которым заканчивалась вся серия. Корявый, сучковатый старец; зубы выпали, рот провалился, кожа вся в наростах и складках, прищуренные глаза слезятся. Однако он не был подобен дереву или старой коряге (Бруно приблизился), но сотворен из дерева: старик оказался древним каштановым пнем, вместо волос — желтые листья, ухо — сломанная гнилая ветка, губы — трутовик.

Он являл собой Зиму. Старость. Засуху.

Бруно повернулся к северо-востоку. Там красовался мужчина, укутанный в меха. Нет, созданный из мехов, пушных зверей и прочих земных обитателей. Мускулы шеи — спина склонившегося быка. Глаз — открытая пасть лисицы; лоб — сидящий осел; щека — покатая голова слона, и ухо тоже слоновье. Ничего в нем не было, кроме зверей, самых настоящих зверей, но и лицо, ими составленное, оказалось настоящим; оно выражало подлинный ум, даже мудрость, и глядело на посетителя с узнаванием: мы с тобою схожи.

«Звери земные, — сказал Джон Ди, подойдя. — Ибо Земля — стихия Севера и Зимы».

Они обратились к востоку. Тамошний портрет являл множество ранних цветов: тюльпаны, кизил, фиалки, dents-de-lion, крокусы. И это был человек: улыбающаяся женщина. Роза стала розовым румянцем, крохотные побеги — живым блеском глаз.

«Весна», — сказал Бруно. Оттавио Страда подошел поближе и взглянул на нее, как глядят на знакомого; ведь это была его дочь Катерина — и одновременно весна, молодость и цветы.

«Весна относится к Воздуху, как Зима — к Земле», — сказал Бруно. Он указал на юго-восток: тамошний портрет состоял из птиц, всевозможной дичи, словно застывшая на миг стая случайно образовала подобие лица. Воздух.

На юге улыбалось гороховыми стручками Лето, владыка времен года; зубы — горошины, губы — вишни, подойди чуть ближе — и вот лица уже нет, лишь груда провизии. По ячменному одеянию, словно сплетенному на досуге крестьянином, бежали слова:

GIUSEPPE ARCIMBOLDO F.

Джузеппе Арчимбольдо fecit.[56]{243}

На юго-западе пребывала стихия Лета — Огонь: юноша, состоящий из языков пламени, кремней, ружей, спичек, и все горит разом, как фейерверк. Волосы его — костер, влажные губы — огонек свечи посреди озерца расплавленного воска, но, странно, и глаз тоже свеча, только незажженная, черный фитилек — зрачок. Двое посетителей не могли знать — хотя Ди передернуло от смутного подобия, — что перед ними портрет императорского бастарда, дона Юлия Цезаря{244}, подростка огненного и яростного, в недалеком будущем — безумца и убийцы.

На западе Осень представляла фрукты и плоды земные, собранные в корзину, и корзина эта была мужчиной: нос — груша, ухо — гриб, борода — остистая пшеница, волосы — укрытые листьями грозди зеленого винограда. А на северо-западе хладно-влажная Вода, стихия Осени, была, конечно, уловом рыбы (на зрителя пялится глаз плоской камбалы, шею обвивает низка холодных жемчугов), точно так же как Воздух напротив ее был стаей птиц.

«Итак, вы поняли, — сказал синьор Страда. — Прошу простить, но я должен вас покинуть. Вам дадут знать о намерениях Его Святейшего Величества касательно вас. Вы можете и дальше осматривать зал, ходить в любом направлении: север, юг, восток, запад. Откройте альбомы, осмотрите ларцы с камнями. Всё на своих местах».

Он склонил голову и удалился, пятясь, сложив руки, как для молитвы; длинные ладони казались посеребренными, словно сами стали драгоценными от обращения с императорской коллекцией.

Джон Ди и Джордано Бруно стояли бок о бок посреди вселенной.

«Но почему они — лица? — спросил Джон Ди. — Почему люди?»

«Потому что они — это мы, — ответил Бруно, осматриваясь. — Если всех их сложить друг с другом и смешать, они образуют одного человека: мужчину или женщину. И человек тот не будет ни странностью, ни редкостью, но обычным существом. Мы ведь только смешение стихий этого мира, при жизни удержанных воедино душой. Которая, быть может, есть не что иное, как форма внутри материи{245}, присущая роду человеческому. Она исчезает вместе с нами, как все эти лица исчезнут, если животные пошевелятся и убегут, цветы завянут, а фитили и спички догорят».

«Точно лица в облаках», — сказал Ди.

«То же самое».

«Моя душа не принадлежит этой земле, — сказал Ди. — Она выкроена по другому лекалу, и, когда элементы распадутся, она вернется домой. К Тому, Кто создал ее. Я убежден».

«Душа есть душа, — отрезал Бруно. — Моя или твоя, принадлежит ли она богу, тыкве или улитке. Вергилий говорит: Spiritus intus alit, все питает Душа».{246}

Он поглядел в лицо Джона Ди, а тот смотрел в ответ — получалось, что несколько сверху вниз. Они точно были скроены по разным лекалам, conjunctio oppositorum.[57] Если сложить их вместе, возможно, получился бы человек грядущей эпохи, а может, его тут же разорвало бы на части и разнесло весь замок.

«Перед тем как ты появился в моем доме в Мортлейке, мне поведали о тебе», — сказал Джон Ди.

«Твоя земля полна соглядатаев, как дохлая собака червей».

«Те соглядатаи не были людьми. О тебе говорили не земные обитатели, но те, кто пребывает вовне. Они рассказали о твоем нраве и твоей судьбе, но не о мыслях».

«Хорошо, хорошо, — сказал Бруно. — Bene bene. Как будешь говорить с ними, передавай привет и благодарность за внимание к моей особе. Я уверен, что не знаком с ними».

«Они сказали, что ты в тот день не желал мне добра. И собирался похитить у меня то, что мог получить и так, — ту вещь, отдав которую я не обеднел бы».

«И что же это?» — спросил Бруно, ощерившись по-волчьи; на деле он прекрасно знал, о чем речь.

«Сказано было: мой камень, моя литера. Полагаю, имелся в виду некий знак».

Джордано Бруно увидел — сцена перед внутренним взором переменилась, словно разыгрывали маску, — сумрачную и тесную библиотеку в Мортлейке, на левом берегу Темзы, куда четыре, нет, пять лет назад он пришел вместе с польским графом Ласкусом, или Аласко. И нашел там книгу (он вспомнил, как рука его отпихнула другую книгу, какой-то альманах, чтобы добраться до нее): книгу, содержавшую вещь, которая на самом деле не камень, не литера, не имя, не человек и не знак, но все это разом.

«Я начертил этот знак до того, как понял его смысл и природу, — сказал Джон Ди. — Начертил его с помощью циркуля и линейки. Я был молод, мне еще тридцати не исполнилось».

Англичанин начал рисовать посохом на полу в центре пеие Saal знак, который был ему открыт или им придуман. Семь долгих лет, подобно Иакову, пасшему овец Лавана{247}, он нянчился с ним, то и дело вглядываясь, пытаясь постичь его смысл: ключ, замок к которому утерян или еще не найден.


«Прежде всего, он содержит священный Тернер, — говорил Ди, — две прямые и точку пересечения. Тернер порождает земной Кватернер, вот он, четыре прямых угла и четыре прямые линии».

Бруно глядел, как возникает знак, — словно черты на полу вырубал резчик по камню. Из четырех частей и четырех отделов комнаты к литере приглядывались стихии и времена года: их глаза (лисьи и рыбьи, из астр и васильков, из огня и гнилушки) теперь взирали вниз, на пол.

«В нем Крест Христов, — сказал Ди. — В этих линиях — знаки четырех стихий: Земли Воздуха Воды Огня; в этих линиях двенадцать знаков зодиака и семь планет».

Знак вспыхнул в сознании Бруно. Он появлялся на каждом повороте пути Ноланца, подобный большеголовому, одноглазому и безрукому ребенку; выбитый на печатях докторов и книгопродавцев, отпечатанный на корешках старинных книг, нарисованный на стене уборной; он исчезал, стоило посмотреть еще раз, он тускнел, расплывался, оказывался чем-то другим. Знак взывал к нему и предупреждал; называл по имени. Или нет. Бывало, месяцами Бруно не вспоминал о нем, месяцами только о нем и думал. Сотни знаков, которые он вырезал по дереву, рисовал пером, чертил мысленно или на земле с помощью чудесного циркуля Морденте, были попытками уйти от него, вытеснить чем-то своим. Бруно страшился мысли, что этот знак окажется последним, что он увидит в жизни.

«Я полагал это, — говорил Джон Ди, — символом той единственной сущности, из которой создан мир. Иероглифом монады, Единого, чьи изменения заключают в себе все многообразие видимых нами форм…»

«Нет такого знака, — сказал Бруно. — Единое невыразимо. Будь у него знак… Нет. Его нет».

«Что ж, — сказал Джон Ди. — Раз уж ты так алкал его — если и вправду алкал, — может, ты скажешь мне, что это».

«Не могу. Синезий{248} говорит, что знаки величайших дэмонов состоят из кругов и прямых линий. Возможно, это один из них; его имя, его зов».

«Чье имя? Чей зов?»

«Микрокосма, — ответил Бруно. — Величайшей из всех Сил. Глава его — Солнце, и Луна — корона; тело его составляют крест четырех стихий, знаки планет и созвездий. На середине пути между immensum и minimum,[58]{249} между червями и ангелами. Никто другой не может притязать на это. Другое имя ему — Человек».

«Великий еврей из этого города{250}, — вставил Джон Ди, — говорит, что до сотворения мира Адам состоял из кругов и линий».

«До сотворения мира?»

«Он говорил: Господь отграничил Себя от пространства внутри Себя{251}; сие породило точку, которая вмещала все, чем была — а может, и есть, — Вселенная; она была очерчена окружностью и пересечена линией. Адам Кадмон».{252}

«Пустота в сердце Божьем есть… Человек, — произнес Бруно. Он содрогнулся всем телом и покачал головой: — Нет, нет».

«Что ж, — сказал Джон Ди. — Наверное, я уже никогда не узнаю. Ведь она ушла».

«Она?»

«Та, которая обещала мне поведать об этом знаке; предупредившая о тебе. Она ушла, и я уже не смогу спросить ее».

«Твои семамафоры{253} ничего не говорят, — сказал Бруно. — Они суть Основания мира; они произносят только свои имена».

«Она сообщила мне: среди сил идет война. Беги от них, сказала она, но берегись, чтобы не попасть в руки других сил».

Знак, пламеневший в центре императорского зала, остыл от красного до иссиня-черного, словно окалина. Джордано Бруно стер его.

«Вопрос в том, кто станет хозяином{254}, — сказал он. — Только и всего».

Двери в конце галереи открылись, и вошел гофмейстер. Они стояли и ждали, покуда тот чинно двигался к ним через всю залу по блестящему полу. Когда он подошел, оказалось, что в руках у него два письма, по одному для каждого. Он вручил их с легким поклоном.

«Так-так, — сказал Джордано Бруно, вскрыв свое. — Меня призывает его величество».

Он прикоснулся письмом ко лбу и сделал им знак: ведите. Гофмейстер вновь поклонился, отступил, повернулся и вывел Бруно из залы.

Джон Ди прочитал короткое послание:

Его Святейшее Величество требует, чтобы вы немедленно доставили ему ту великую ценность, которую обещали. А ежели вы к тому не способны, он желает, чтобы вы всенепременно передали слугам Его Величества того, кто был предоставлен вашим заботам.

Он сложил письмо, положил в карман и подумал: пора исчезать. Пора, пора, и, может быть, пора уже прошла.


Глава третья | Дэмономания | Глава пятая