home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Когда кончается мир, для каждой живой души он кончается по-своему; конец наступает не для всех разом, но снова и снова проходит по миру, как трепет по коже коня. Пришествие конца может сотрясти сперва один только округ, одну местность и не затронуть соседних; может стать ощутимой зыбью под ногами прихожан в церкви, миновав завсегдатаев кабачка, расположенного ниже по улице; нарушить покой одной лишь этой улицы, одной семьи или даже одной дочери, которая, оторвавшись в этот миг от воскресного комикса, вдруг отчетливо понимает: теперь ничто на свете не будет прежним.

Но хотя для одних мир кончается раньше, чем для других, каждый, кто через это проходит — или через кого это проходит, — может оглянуться назад и понять, что перешел из старого мира в новый, в котором он, хочет того или не хочет, умрет; осознать это, хотя соседи все еще живут в мире старом, среди прежних утех и страхов. И вот доказательство: по лицам близких он увидит, что оставил их на том берегу, поймет по взглядам, что благополучно переправился на ту сторону.

В то лето сонная апатия сковала округ, в который входила большая часть Дальних гор со всеми тамошними городками, фермами и водными артериями. В знойном, оцепенелом затишье начали возникать бесчисленные странности — вероятно, незначительные и между собой, очевидно, не связанные. Один рыбак поймал в озере Никель большеротого окуня и увидел начертанные на гаснущей радуге чешуи письмена; он переписал их, показал библиотекарше в Блэкбери-откосе, и она сказала, что это латынь. Один мужчина из Конурбаны, строивший для себя и своего семейства летний домик у горной дороги (на дороге к Жучиной горе? или к Обнадежной горе?), однажды не смог найти ни купленный участок, ни заложенный днем ранее фундамент, хотя был совершенно уверен, что дорога та самая; в ярости и замешательстве он дважды возвращался к развилке и дважды доезжал до места, но там по-прежнему ничего не было, и лишь на следующий день, вернувшись по той же самой дороге (в чем он был совершенно убежден), он обнаружил все в целости и сохранности.

И так далее. Но такое, конечно, случается всегда, вне зависимости от того, кончается мир или нет. Реже замечали, что следствия то и дело опережают причины. Не часто, не подряд, иначе жизнь превратилась бы в полную неразбериху, а там-сям, время от времени, по мелочам. Вдруг на цветущую живую изгородь у входа в дом престарелых «Закат» перестали прилетать колибри, к огорчению старушки, любившей за ними наблюдать, а вскоре туповатый разнорабочий, полагая, что следует указаниям, пришел и срубил эти кусты. Мать, развешивая белье для просушки, краем глаза увидела свою маленькую дочь, которая, накинув на плечи пластиковый рюкзачок, спустилась по дороге и скрылась за изгибом холма, а позже в тот же день дочь решила тайком сбежать из дома.

Если бы такие случаи можно было сосчитать, сколько бы их набралось? Какова годовая норма? Идут ли в расчет непонятные совпадения: скажем, вереск вырос как раз там, где я в прошлом году потерял вересковую трубку; все ли мамы и дочки Дальвида одновременно сказали «милая»? Сокрыта ли в незаметном тайна, которая, приглядись мы к ней, возвестила бы о концах и началах?

— Когда двое одновременно говорят одно и то же, — втолковывала Роузи Расмуссен своей дочери Сэм, — то они делают вот так. Смотри. Цепляйся пальчиком за мой палец. Нет, вот так.

Сэм, высунув от усердия язычок, сумела-таки уцепиться своим пальчиком за мамин.

— Теперь скажи, — говорила Роузи, — что идет из дымохода?

Сэм подумала. Пожала плечами:

— Ну, что?

— Дым, — сказала Сэм.

— Правильно. Так что идет из дымохода?

— Дым.

— Пусть желание твое сбудется и мое вместе с ним. Держись, тяни.

Она потянула палец на себя, а Сэм тянула на себя, пока прочная сцепка не разжалась.

— Вот, — сказала Роузи. — Так вот и делают.

— Чтобы сбылось?

— Ага.

— А что ты пожелала?

— Нет, говорить нельзя, — сказала Роузи. — А то не сбудется.

Чего пожелала она сама? Много лет Роузи могла высказать только одно: желание хоть чего-нибудь желать, заполнить чем-нибудь безжизненную пустоту, где, кажется, когда-то было живое сердце. Но этой осенью появилось еще одно желание, о котором она молила каждую падучую звезду, ради которого давила клаксон в каждом тоннеле (положив ладонь на крышу автомобиля, как научил ее отец). И никому не рассказывала.

— Я загадала, — сказала Сэм.

— Хорошо.

Сэм проехалась по широкому кожаному сиденью автомобиля — то была «тигрица», машина маминого адвоката Алана Батгермана. Сам Алан вел машину, сидя впереди в одиночестве, а Роузи и Сэм играли на заднем сиденье, в укрытии роскошных тонированных окон, под приятную музыку из установленных сзади колонок.

— Я тебе скажу.

— Тогда может не сбыться.

— Может.

— Ну и что это такое?

— Не пить больше лекарство.

— Ох, Сэм.

В некотором смысле именно это загадала и сама Роузи. В августе у Сэм впервые случилось то, что, по мнению врача, могло быть эпилептическим припадком, хотя целый месяц он больше не повторялся. Затем, сразу после полуночи осеннего равноденствия — в ночь страшного ветра, — у Сэм был второй приступ, еще хуже, чем первый, на целую минуту завладевший ее тельцем и всем, что в нем содержалось, так что не осталось никаких сомнений. И на другой день, в сиянии лазурного утра, под пышной процессией быстролетных белых облаков, среди деревьев, все еще подававших знаки трепетной листвой, Роузи снова повезла Сэм к врачу и долго с ним совещалась, а потом поехала в аптеку в Блэкбери-откос. Так что теперь Сэм три раза в день принимала небольшую дозу фенобарбиталового эликсира. Такая маленькая, только шесть лет, а уже на лекарствах. Роузи носила с собой горькую микстуру и маленький пластмассовый шприц без иголки, чтобы впрыскивать лекарство в рот Сэм — с боем, всякий раз с боем.

— Вот оно, — произнес Алан.

— Смотри, вот оно, — сказала Роузи, обращаясь к Сэм.

Они ехали вдоль реки Блэкбери в сторону Каскадии, и на повороте показалось строение, возведенное на речном островке, где пестрые платаны уже начинали желтеть.

— Ха! — сказала Сэм, стоя на коленях на каштановом кожаном сиденье, держась пальчиками за край окошка. — Ха! Ха!

Это был настоящий замок, до смешного суровый, но все же не лишенный привлекательности, с тремя несхожими башнями по углам стен и неким подобием центральной цитадели с бойницами наверху. За средневековый он не сошел бы ни в коем случае, но старым был безусловно; замшелый, приземистый, он вцепился в треугольный остров на середине реки — огромный черный гриф средь пенных вод. На стене, обращенной к реке, была выбита надпись большими буквами, угловатым четким шрифтом, который, как помнила Роузи, назывался готическим, хотя она и не знала почему. Надпись гласила: «БАТТЕРМАНЗ».

— Он сказал, что встретит нас в этой, как ее, — сообщил Алан. — В гавани, что ли.

— На пристани, — подсказала Роузи.

— Точно.

Алан Баттерман клятвенно заверял, что его фамилия не имеет никакого отношения к названию, вырезанному огромными буквами на стене замка, но ни Роузи, ни Сэм не желали этому верить. Ну, был когда-нибудь какой-то предок, говорил Алан. Его скромность изумляла Роузи; ему спокойнее было делать вид, что он не имеет никакого отношения к самой заметной в округе фамилии, чем дать повод подозревать себя в каких бы то ни было притязаниях на это старье или в какой-то связи с его экстравагантным происхождением. А вот Роузи была вовсе не прочь притязать, так как юридически Баттерманз принадлежал семейству Расмуссенов, а Роузи являлась последним побегом последней ветви семейства в этом округе, и сегодня она собиралась переправиться через реку и впервые вступить во владения. При мысли об этом она почувствовала в груди коротенький легкий спазм — и рассмеялась.

Всего-то старые развалины.

— Ну вот, — произнес Алан, щелкнул мизинцем по выключателю, и на панели зажглась изумрудная стрелка. Сэм внимательно смотрела, как та мигает. Алан свернул к маленькой стоянке у пристани.

— Ну, пошли, — сказала Роузи и толкнула толстую, как могильная плита, дверь «тигрицы». — Пойдем, милая.

Но Сэм теперь вдруг решила поупрямиться, то ли испугавшись самого места и путешествия, то ли не желая покидать уютную утробу автомобиля. Может, она не могла посмеяться, как и сама Роузи, над опаской своего сердца.

Только не смотри таким оцепенелым взглядом, хотела и не смела сказать мать. Только не смотри так, не замирай.

— Мой стародум, — завороженно произнесла Сэм.

— Правда? — сказала Роузи. — Ну что, пойдем посмотрим.

Ее старый дом. В первый раз Сэм удивила Роузи сообщением о своем старом доме, когда ей исполнилось три года. Поначалу просто молола всякую всячину: как жила и играла в старом доме ее прежняя семья. В каком доме? В том, где она раньше жила. Но позже она стала изредка указывать на разные дома, которые его напоминали: вот мой старый дом. Этот? — спрашивала Роузи, пытаясь понять причину выбора: однажды старым домом оказалась двухсотлетняя конюшня, которую разбирали для отправки в Калифорнию какому-то богачу; другой раз — длинный, как гусеница, эрстримовский трейлер{6}, установленный на бетонных блоках, с проржавевшими заклепками, с геранями в цветочных горшках и зеленым фибергласовым навесом. Но когда Роузи начинала расспросы, Сэм повторяла одно: ну вот похоже на мой старый дом, и все тут.

— Мой стародум, — сказала она снова.

— Правда-правда? — спросила Роузи.

— Правда-правда.

После кондиционированного воздуха машины жара снаружи казалась чудовищной; Дальние горы слегли под волной зноя — сверкающим бермудским валом, вот уже сколько дней недвижимым. А у Роузи все-таки мурашки побежали по коже. Но ведь любому ребенку, подумала она, беря Сэм за руку, любому ребенку порой кажется, что раньше он жил где-то еще.

У пристани сдавались напрокат несколько больших прогулочных лодок с полосатыми тентами, стояло здесь и несколько парусников и моторных лодок. Поблескивая шикарными черными ботинками, Алан стал аккуратно спускаться вниз, туда, где пожилой речник возился с навесным мотором симпатичной лодочки, сверкавшей хромом и лакированным деревом. «Крис-Крафт»{7}, для прогулок по реке с ребенком.

— Ой, Сэм. Вот будет здорово.

Дочка распахнула глаза в таком изумлении, что Роузи растрогалась буквально до боли. Когда Алан и тот чудак, улыбаясь, направились к ней, Сэм бесстрашно шагнула к ним, подала им ручонки и позволила усадить себя в лодку.

— Спасательный жилет нужно надеть, — сказала Роузи. — Да?

— Конечно, — ответил лодочник. — А как же.

Промасленными артритными пальцами с изломанными ногтями он застегнул на девочке жилет, как доспехи. Сэм наблюдала за этим со спокойным интересом. Роузи, ее сквайр{8}, забралась в лодку последней.

— Там ниже по течению есть причал, — сказал лодочник, вытаскивая тупую сигару из консервной банки-пепельницы, что стояла рядом на скамье. — Туда?

— Именно, — ответил Алан.

Мотор заработал.

Когда-то в здешних местах было полно туристов: Дальние горы еще казались достаточно удаленными от Конурбаны, Филадельфии и Нью-Йорка, чтобы считаться лесной глушью — легко достижимой, однако, на поезде и пароходе. Тогда Баттерманз был аттракционом, чем-то вроде небольшого, простенького парка развлечений. Здесь давали концерты, горели японские светильники, здесь рыбачили с пирсов и любовались с башен окрестностями. Со временем Дальние горы оказались не такой уж далью, и у самого слова «туристы» (по крайней мере, на слух Роузи) появился забавно-старомодный оттенок — привкус безопасных поездочек, окруженных наивозможнейшей суетой: Приют Туриста, Дом Туриста… Баттерманз на десятки лет был заброшен и предан запустению. Лишь однажды, лет пятнадцать назад, когда Роузи еще жила на Среднем Западе, местная знаменитость, писатель Феллоуз Крафт, выдвинул план возродить этот замок и использовать его театральные подмостки для Шекспировского фестиваля, но план оказался слишком грандиозным. Роузи знала, что какую-то пьесу чуть было не поставили, не шекспировскую, но тоже старую, про чертей и магию, что ж это было-то… А потом все вновь затихло, погрузилось в сон навеки.

Замок вырастал, прямо-таки нависая, когда они протарахтели под его стенами к причалу, волна от лодки плеснула о камни и бетонные сваи с начисто отъеденными ржавчиной железными кольцами. Все дружно подняли головы, осматриваясь.

Узкие стрельчатые окна закрыты ставнями, а ставни прогнили. Роузи вспомнились детективы о Нэнси Дрю{9}. Тайна замка на острове. А в сумке есть фонарик.

— Конечная, — произнес Харон-лодочник.

Лестница у причала оказалась еще вполне прочной, там он и привязал лодку. Пассажиры сошли на берег, он же сказал, что останется. Сэм обернулась на него, словно пытаясь понять, правильно ли, что он не идет, и, решив, что все в порядке, повела взрослых к огромным закрытым воротам. Они были испещрены, словно проклятьями или мольбами, двадцатилетней давности инициалами, именами, непристойностями, признаниями в любви, греческими буквами.

— Глупцов имена, — сказала Роузи.

— Что? — спросил Алан.

— Глупцов имена и лица глупцов мозолят глаза со всех углов. Так говорила моя мама.

Как же открыть ворота, висящие на огромных петлях, как сдвинуть с места? А это и не потребовалось: в больших воротах обнаружилась дверца (позже, когда Роузи рассказывала о поездке Пирсу Моффету, он назвал ее «калиткой»), и, приблизившись к ней, Алан достал из кармана пиджака до смешного большой ржавый железный ключ размером с ложку.

С самого дня возвращения в Дальние горы ей все время приходится открывать двери, долго простоявшие закрытыми, размышляла Роузи. Вот эти, а еще дверь дома Феллоуза Крафта в Каменебойне, которую не отпирали со дня его смерти. И двери в собственное детство, прошедшее среди этих холмов, двери, на которые она там и тут неожиданно набредала, перед которыми останавливалась в затруднении, покуда в памяти не возникал ключ к цифровым замкам. А еще двери в собственной душе, которые она обнаружила, но не открыла из страха, что за ними, может быть, и нет ничего.

Боже, как печально и странно: шагнув в калитку, они оказались в обширном, заросшем сорняками внутреннем дворе, что был заставлен столами и стульями, готовыми принять гостей, но потемневшими и покоробившимися, заваленными сухой листвой и птичьим пометом. По периметру сплетались ветвями кедры, некогда аккуратно постриженные, а ныне разросшиеся и запущенные. В глубине двора на помосте стояли два деревянных трона, для него и для нее.

Сэм шагала прямо сквозь руины, словно и вправду возвращалась домой.

— Вон, — сказала она, указав на троны. — Там.

— Твой? — спросила Роузи.

— Это моих папы и мамы.

— Они тоже здесь жили?

— И сестры у меня были.

— Сколько?

— Сто.

— Ух, как много. Всем хватало места?

— Они маленькие, — сказала Сэм, двумя пальцами, указательным и большим, показала размер — маленький, очень маленький зазор — и поднесла пальцы к глазу: вот такие маленькие. — Крошечные-прекрошечные.

— И все они жили здесь.

— Нет, — сказала Сэм уверенно, с готовностью. — Нет, в шарике. Сядь туда.

Она показала на трон. Алан и Роузи посмотрели на нее сверху вниз. Неподвижный пальчик указывал им, куда идти.

— Туда.

— Может, лучше походим, посмотрим.

— Садитесь. — И стала ждать, пока мать и адвокат взойдут по ступенькам и усядутся.

Почему они ушли отсюда, думала Роузи. Хозяева, служащие — бросили все и ушли. Может, тогда казалось, что нет в этом никакой ценности: поношенное старье. Теперь-то оно таким не казалось. В прошлом люди не жалели сил, не то что сейчас; их не устраивал просто остров на реке, они взяли и построили здесь целый замок, почти как настоящий, из настоящего камня и дерева, куда более правдоподобный, чем любые декорации. Кресло, в котором она сидит, столь же густо покрыто узорами, как трон королевы в «Белоснежке» или громоздкая, затянутая паутиной мебель в фильмах про вампиров.

— Я хотел вам сказать, — произнес Алан. Он так и не сел, а стоял рядом, подобно министру, советнику или серому кардиналу. — Как раз перед тем, как заехать за вами. Мне позвонила поверенная вашего мужа.

— Вот как?

— Странный какой-то разговор. Она словно была не вполне уверена. Но, как я понял, Майк хочет пересмотреть некоторые аспекты соглашения.

— О господи.

— Он хочет поговорить об опекунстве.

Руки Роузи по-королевски лежали на подлокотниках трона. Сильно пахло теплым от солнца деревом. Почему она с самого начала знала, что услышит это? Сэм, которая забыла про них, сразу как отправила на трон, и принялась рыться в мусоре, остановилась. Посмотрела на землю между туфельками, заметила что-то интересное, присела на корточки, чтобы разглядеть это получше. Красивые загорелые ножки, внимание приковано к земным мелочам. Душу Роузи студил ветер — ужас неизбежной утраты.

— Надо будет поговорить, — сказал Алан. — Не здесь и не сейчас.

Они перешли к осмотру остальных частей дома. Открыли двери маленького театра, занимавшего центральную башню (ЦИТАДЕЛЬ — гласила надпись над дверьми: каменные буквы так вырезаны, что выглядят сучковатыми и неотесанными, словно деревянные), и увидели, что он набит всякой всячиной — столами, стульями, старинной кухонной утварью, парусиновыми тентами, грудами подносов и деревянных ящиков с кружками и чашками; целые горы таких ящиков и разбитых блюд слежались в покрытые пылью археологические отложения. Луч фонарика Роузи обшаривал занавес сцены и штабеля скамеек. Сэм разглядывала все из-под ее руки.

— Летучие мыши, — сказал Алан.

Он явно не желал идти дальше.

Роузи все же заставила его забраться с ними на зубчатую стену; старая лестница еще держалась, так добротно строили в прежние времена, а мостки на верхушке были уже не так прочны, но Роузи и Сэм вскарабкались в бельведер, чтобы получше осмотреться.

— Роузи, — сказал Алан. — Не сходи с ума.

— Алан, я знаю, чего мне хочется, — сказала она. — Я только сейчас это поняла.

— Конечно, — отозвался Алан, стоя пролетом ниже и придерживая рукой лестницу, по которой они забрались.

— Хочу провести вечеринку.

— Только не здесь.

— Здесь, — сказала Роузи. — Настоящий праздник. На Хеллоуин. Пригласить уйму народу. Всех.

— Ага, — сказала Сэм.

Алан ничего не ответил. Роузи обернулась посмотреть на его терпеливое, обращенное вверх лицо.

Она приехала взглянуть на свой, свой собственный замок, распорядиться им или по крайней мере задуматься над этим, пока он не погиб в запустении или совсем не обрушился в реку. Вот она и решила, а может, это было решено за нее, и вот она здесь.

— Надо передать его городу, — сказала она. — Ты прав. Так и сделаем. Пусть отремонтируют и владеют. Можем помочь с ремонтом, в смысле, Фонд. Но сначала я хочу устроить праздник.

— Хеллоуин? — переспросил Алан. — Ночь на Хеллоуин?

Он очень терпеливо и старательно пытался проникнуться этой идеей.

— Ведьмы, Алан, — сказала она. — Представляешь?

— Летучие мыши, — ответил он.

— И привидения.

Смех Роузи разнесся вниз, в стороны, ввысь.

— Привидения, — повторила Сэм.


Река, величественно струившая воды к северу, в Откос, исчезала за излучиной в Давидовых Вратах, иллюзорной расселине, которая была словно вырезана в горах, на деле же при вашем приближении горы просто расходились в стороны — и никаких врат не оставалось.

На горе Юла (прозванной так, говорят, за крутящиеся туманы, что подымаются с потоками теплого воздуха от реки Шедоу; и чудится, что они крутятся вокруг нее или даже вращается сама гора; отчего так, никто толком не знал) стоял психотерапевтический центр «Лесная чаща», бывший санаторий, где работал врачом Майк Мучо, — он и сейчас там, верно, находился; Майк говорил Роузи, что в последнее время днюет там и ночует. Столько работы. Роузи не видела отсюда «Чащу», но знала, где примерно находится клиника; кто-нибудь, стоя на крыше, вероятно, может увидеть оттуда Роузи.

С самого начала она сказала Алану, что опекунство на ней, это безусловно и обсуждению не подлежит. Тогда Майк не заводил об этом речи. В чем же дело, что случилось, что у него на уме, только его ребенок или что-то другое?

Привезу ее сюда и спрячу, подумала она, и запру за нами вон ту огромную дверь. Насовсем.

Тем летом можно было начертить равносторонний треугольник, соединяющий вершины трех гор, на которые она смотрела, — горы Мерроу, к востоку от Блэкбери, горы Юла, к западу от Шедоу, и, по центру, самой высокой горы Ранда. Если точнее, вершины треугольника находились соответственно: на отвесной скале на западном боку Ранды, где стоял памятник давно умершему вольнодумцу из этого округа, некогда то ли знаменитому, то ли печально известному; на главном входе в психотерапевтический центр «Лесная чаща» и на красном седане «импала» 1959 года выпуска, затопленном в водах заброшенной каменоломни на середине поросшего лесом склона горы Мерроу.

Биссектрисы, проведенные из восточного и западного углов, пересеклись бы в Каменебойне, собственно, в Аркадии — доме, построенном предками Роузи в прошлом веке, ныне резиденции Фонда Расмуссена. Проведите высоту из вершины треугольника к его основанию и дальше — она пройдет через Баттерманз, как раз через башню на краю острова, через бельведер, с которого смотрела Роузи.

Тайные геометрии земли, подобные этим, со временем слабеют, отходят от истины и становятся сомнительными. Так всегда случается, то же происходило с ними и тогда; они не пережили перемен, неощутимо пронесшихся над округом и над миром. Но поскольку никто не подозревал об их существовании, покуда они пребывали, никто не заметил исчезновения, когда их не стало.


Пролог К осеннему Кватернеру | Дэмономания | Глава вторая