home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава вторая

Всемирный ветер, дувший в том году так сильно в ночь осеннего равноденствия (не ищите его в своих альманахах, они составлялись позже, усердные редакторы уже вычистили из них невероятные факты и залатали таинственные лакуны): тот неистовый ветер с дождем очень напоминал осенние бури, которые мы хорошо помним, да и по всем признакам был такой же бурей — быстро упало давление, и каждый почувствовал страшную тяжесть в груди, а также черное веселье, когда грозовой фронт, высокий, как ночное небо, промчался, ревя и топоча, вернулся ясный день, усыпанный ветвями деревьев и кровельной дранкой, а в небе и на душе установилось чудесное и странное чувство очищения. Очень типичная погода. Казалось, осенние бури унесли прочь что-то старое и принесли новое.

Когда в ту ночь ветер еще только расходился, Пирс Моффет сидел в маленькой гостиной дома, который снимал тогда на Мейпл-стрит в Блэкбери-откосе, и беседовал со своим соседом Бо Брахманом, примостившимся на маленьком бархатном стульчике; во время разговора Бо то и дело по-девичьи откидывал назад длинные черные волосы, ниспадавшие на лицо.

— В Тибете, — говорил Бо, — практикуют сновидения.

— Правда? — сказал Пирс.

Он любил слушать, как тот говорит, а может, отчасти был даже влюблен в Бо. Они обсуждали, можно ли переменить мир одною лишь силой человеческого желания, а если да, то до какой степени. (Мир: все сущее, законы, рамки и свойства, то, что есть, было и будет, — они знали, о чем говорят.) Вокруг них повсюду, в коробках и мешках, в этой комнате и в соседней, лежала большая часть Пирсова имущества, потому как на следующий день ему предстояло переехать из Блэкбери-откоса в дом неподалеку, в Литлвилле. На полу между собеседниками стоял высокий медный цилиндрический турецкий кофейник и пара медных чашечек; Бо в своих странствиях пристрастился к кофе и научился его готовить, а Пирс обзавелся кофейником и чашками, но не пользовался ими; так что теперь они понемножку прихлебывали крепкий сладкий напиток, стараясь не коснуться губами осадка на дне чашечки.

— Там учат, — продолжал Бо, — как сохранять сознание того, что ты спишь, участвуя, однако, во всех приключениях и переживая все события. Но в минуту опасности или если ты увяз в какой-то бесконечной неразрешимой проблеме, знаешь, есть такие…

— Еще как знаю.

— Или какое-нибудь сильное беспокойство, горе — вот тогда и меняешь сон так, чтобы все закончилось благополучно.

— Например…

— Ну, заблудился ты в лесу, и к тебе уже крадутся дикие звери, а ты хочешь выбраться и сознательно призываешь…

— Такси.

— Точно.

— Отвезите меня домой.

— Именно, — подтвердил Бо. — Потренировался таким образом — и делаешь то же самое, когда не спишь. Если попал туда, где нужна помощь, или заблудился, или тебе грозит опасность, или…

— Разница в том, — сказал Пирс, — что сны внутри нас, а мир-то вовне, снаружи. Это мы в нем.

— Угу, — произнес Бо и улыбнулся; вообще-то он и прежде улыбался, на его губах держалась этакая постоянная улыбка, точно у священной маски, головы Будды или древнегреческой скульптуры, хотя и похитрее, поехиднее.

Потерялся в дремучем лесу. Пирсу вспомнилась давняя телепередача для детей: нужно было заказать по почте специальное пластиковое покрытие дня экрана и коробку мелков, и когда на пути у маленького мультяшного героя (как же его звали?) вставала пропасть или скала, призывный голос командовал: скорее, ребята, нарисуйте мост; или: нарисуйте лесенку, ребятки, — и человечек продолжал путь вверх или прямо. Но он шел, даже если ты ничего не рисовал, — по воздуху.

Раз уж ты полагаешь, что в твоих силах изменить мир, как говорил Бо, — что ты можешь привлечь удачу к себе или другим, — не доведется ли признать, что беды и внезапные несчастья, столь же случайные, сколь закономерные, также принесены в мир тобой: этакие чудеса наоборот? А может, произведены иными силами, иными людьми, наделенными этой способностью в той же степени, а то и больше, чем ты? Согласившись с одной мыслью, вероятно, придется согласиться и с другой: что всякий раз мы стоим на перекрестке, который сами же нарисовали.

Винки Динк{10}, вот как звали того телечеловечка. Беспомощный дурачок. Скорее, ребята. Скорее, помогите ему. А мне-то кто поможет, думал Пирс, кто нарисует для меня мостик на тот берег или дверь, чтобы выбраться? А сам для себя ты можешь нарисовать такое? Фокус предполагал, что кто-нибудь где-нибудь да рисует, ну и все, дальше в путь.

В путь.

Сначала они оба подумали, что входная дверь внизу с грохотом распахнулась от порыва ветра, но сразу же на лестнице, ведущей в комнату, послышались быстрые сбивчивые шаги, и кто-то позвал Пирса. Потом за стеклянной дверью показалась страшно расстроенная Роз Райдер, она суматошно стучала и одновременно пыталась повернуть ручку.

— Что такое? — спросил Пирс, открывая ей.

Но Роз была настолько потрясена бедой, что даже сказать ничего не могла. Она то ли плакала, то ли смеялась — отрывистое стаккато всхлипов могло быть прелюдией к тому и к другому.

— Что такое? — вновь начал Пирс. — Успокойся. Что? Бо вытащил из-под себя ногу и встал.

— Я опрокинула машину, — сообщила Роз.

И вдруг с ужасом уставилась на Бо и Пирса, словно это они принесли ей такую весть, а не она им.

— Что?

— Машину. Она перевернулась.

— Ты была за рулем?

Она посмотрела на него с недоумением. От удивления она словно успокоилась на миг.

— Ну конечно, я была за рулем! Понимаешь, Пирс…

— Когда?

— Да только что, минуту назад. О боже.

— Где?

Но тут ее снова накрыло, и она, дрожа, опустилась на пол.

Волосы, темнее и длиннее, чем у Бо, заслонили лицо.

— О-о, — послышалось из-за этой завесы. — О-о!

— Да что же… — начал было Пирс.

Но тут Бо подошел и опустился рядом с ней на колени. Не говоря ни слова, повернул к себе ее лицо. Сел возле нее на пол, обнял руками ее вздрагивающие плечи и сидел так, голова к голове, пока она не успокоилась. Пирс глядел на них, засунув руки в карманы.

— Ну, — наконец произнес Бо. — Так что случилось? Где машина?

Роз утерла запястьем слезы с лица.

— На Шедоу-ривер-роуд. Сразу за мостом. На чьем-то газоне.

— А ты в порядке?

— Да вроде бы. Кажется, есть пара синяков.

Она взглянула на Пирса и отвела взгляд. Не в первый раз Пирс подивился ее ночной жизни, полной странных происшествий, словно она страдала лунатизмом. Хотя все, как правило, происходило наяву.

— Я ехала в город, — рассказывала она. — Слишком быстро ехала. А там резкий поворот. И что-то перебежало мне дорогу.

Тут на нее опять нашло, ей словно только вот рассказали, что она натворила, и она готова была зареветь, но, прижав руки к лицу, удержалась.

— Что-то?

— Вроде бурундука. Я не успела рассмотреть.

— Бурундука?

— Или енота. Тогда я, — она крутанула воображаемый руль. — И потом…

Она покрутила кистью, изображая кувырки машины. Вновь расплакалась, но уже потише.

Мужчины помолчали. Бо по-прежнему сидел с ней в обнимку; вопросы были, но сейчас для них не время. Она вновь очутилась в идущей юзом машине, чувствуя, как колеса слева, потом справа отрываются от земли.

— Ох черт, — сказала Роз.

Почувствовав, как по ней прокатилась волна ужаса, Пирс тоже сел на пол и взял ее за руку.

— Но ты уцелела. Это самое главное.

Ведь она могла ехать на своей машине, маленькой красной «гадюке» с откидным верхом, — так ему все и представилось: маленький снаряд переворачивается в воздухе, пытаясь выправиться, успеть… Но конечно, «гадюка» стояла в ремонте (как частенько бывало), а ехала Роз на взятом напрокат приземистом седане, о котором отзывалась презрительно, на «харриере» (или «терьере» — он не расслышал): возможно, в этом-то и была причина.

— Самое главное, — повторил он и поцеловал ее уцелевшую голову.

— Как ты до нас оттуда добралась? — спросил Бо.

Она уже точно не помнила. Путь был неблизкий, несколько кварталов (Пирс все не мог расстаться с городскими мерами длины), по меньшей мере целая миля за чертой городка, за мостом через Шедоу-ривер. Она вспоминала пройденный путь с недоумением в глазах.

— Бежала, — сказала Роз наугад.

Сначала, придя в себя, она обнаружила, что висит вверх тормашками на ремне безопасности, хотя даже не помнила, когда успела пристегнуться, однако же, очевидно, успела, и опять ей, уже не в первый раз, пришлось, вынырнув из черного тоннеля неведения в какое-то определенное место в жизни, восстанавливать все остальное, без подсказки, как и почему. Она продолжает ехать? Нет, сквознячок задувает в разбитое окно. Это ее кровь теплыми каплями стекает по ноге? Нет, из машины сочится какая-то жидкость. Что за черное существо, раскрыв от удара черную пасть, распласталось по боковому стеклу?

— Кажется, я сбила почтовый ящик, — сказала она. — Да, точно, сбила. — Она закурила сигарету, руки все еще тряслись. — Ну вот. Освободилась от ремня, ну и, наверное, открыла дверь. И вылезла. — Она вылезла, перевернувшись, и встала вверх ногами возле правильно стоящей машины? Нет, все вокруг перевернулось вместе с ней — и она разобралась: машина лежала вверх колесами, одно еще легонько крутилось. — И вот тут я испугалась и прибежала сюда. Не помню как, а теперь. Вот. Вот черт.

— Но, — сказал Пирс. — Ты в порядке и никого не сбила…

— Она убежала с места происшествия, — сказал Бо, видя недоумение Пирса.

— Ну.

— А так делать не следует.

— Ах, вот оно что.

Пирс, только что получивший водительские права, лишь недавно осознал, насколько мир, в котором он живет, заточен под машины и водителей; начал понимать то, чего просто не замечал раньше: как даруют им информацию и руководство, места для парковки и разворота, помощь в случае ущерба — и, уж конечно, существуют предписания, регулировка и контроль.

— Но все-таки, — произнес он. — В самом-то деле. Что же случилось? Ты была под градусом?

— Да, конечно, была, Пирс, а как же. Я и сейчас пьяная.

— Да-а.

Она прикрыла глаза длинными ладонями с торчащей между пальцами сигаретой.

— Боже, если меня сейчас проверят. Я распрощаюсь с водительскими правами. Как пить дать.

На ее автомобильчике имелось несколько вмятин, следов от «поцелуев» с другими машинами, всякий раз не то чтобы исключительно по ее вине, но список уже накопился немалый, куда-то ведь все это заносилось. Может, она сейчас и была пьяна, но Пирс считал, что Роз вполне справится с любым экзаменом. Странно, после бокала-другого пивка она становилась повышенно возбудимой, даже вакхически буйной. Он имел возможность убедиться.

— Хозяева были дома? — спросил Бо. — Никто не видел?

— Не знаю, — ответила она. — Света в доме я не видела. — Она скорбно обхватила себя за плечи. — Ой, что же мне делать-то?

— Ну, тогда у нас еще есть время.

— Время? — осторожно переспросила она. — Что за время?

— Пошли посмотрим, — сказал Бо. — Может, успеем вернуться раньше, чем…

Она тут же вскочила на ноги и, словно защищаясь, обхватила себя руками на манер смирительной рубашки.

— Нет, я не могу. Не могу я, не могу. — Она укрылась в объятиях Пирса, зажмурив глаза.

Бо внимательно смотрел на них, видимо раздумывая (так почудилось Пирсу), как бы вмешаться, исправить эту реальность. В этот миг ветер резко, один только раз, тряхнул дом, словно протиснулся мимо него по Мейпл-стрит и помчался выше в горы.

— Поглядим, — сказал Бо. — Пирс?

— Пойду подгоню машину. — Пирс надеялся, что его голос прозвучал достаточно решительно.

— Нет! — воскликнула Роз и схватила его за руку. — Нет, останься!

— Давай на моей, — сказал Бо. — Я подъеду через минуту. Как услышишь, спускайся. Есть у меня одна идея, если не возражаете.

Когда он вышел, Пирс отвел Роз в соседнюю комнату, самую большую в доме, служившую ему спальней и кабинетом, и усадил на койку.

— Меня скоро уволят, — сказала она.

— Из-за этого, что ли? Да нет, ерунда, — ответил Пирс.

— Не из-за этого. Контора закрывается.

Роз работала в психотерапевтическом центре «Лесная чаща» санитаркой и социальным работником. До Пирса уже доходили подобные слухи. На переустройство санатория пошли большие деньги, да и сотрудникам неплохо платили, тамошние работники считались счастливчиками. Учреждение было громоздким и, несмотря на внешнюю респектабельность и деятельное участие в жизни местного сообщества, всегда казалось каким-то непрочным, неосновательным, как и его пациенты.

— Тебя уже уведомили?

— Ну, сказать не сказали, — ответила Роз. — Но кадровые назначения на весну объявят только в конце года. — («Чаща» работала как бы семестрами, словно колледж наоборот: летом многолюдно, а зимой большая часть закрыта; отапливать здание да и добираться до него по заснеженной горе зимой слишком тяжело.) — Нам все это сообщили на банкете. Ну ты знаешь.

Сегодня вечером она как раз была на корпоративе в связи с окончанием сезона. Выпивка, а может, и травка. Брала у него увольнительную. Просила не приходить.

— Но, — произнес он. — Тебе же не сказали конкретно. Она откинулась на постель, сгребла обеими руками длинные волосы из-за спины и положила их на подушку.

— Ох, — только и сказала, точнее, простонала она. — Что же мне делать. Что ж мне делать-то.

Он лег рядом и обнял ее. Вокруг них носился ветер. Как ей быть? Он подумал обо всех, кто ищет теперь свою дорогу, кто, подобно ей, окончил университет с ученой степенью, надежной, но бесполезной (как у нее — по американской литературе), а работу нашел в соцобеспечении; иные пооткрывали магазинчики или закусочные, научились ремесленничать и стали торговать поделками, вещами или собой, тоже без всякой уверенности в завтрашнем дне.

Да он и сам такой же. Странное у них поколение, слабый шов в ткани общества, кое-кто всерьез стремился к великой цели, кто-то нет, а иные и сгинули. В большинстве своем оптимисты, но перед всяким в любой момент может разверзнуться бездна, и жить приходится с оглядкой и опаской.

Он изрядно послужил им — запутавшимся женщинам. При желании он мог почти увериться, что появился на свет, именно чтобы рисовать мосты и двери для женщин, жаждущих искусства, ремесел, страсти, средств раскрыть свою душу и извлечь из нее выгоду. Натуры артистические, они, безусловно, обладали силой, которую не на чем было испытать; хищницы, пытавшиеся выяснить (в слезах, неистовстве, во тьме ночи), какая добыча окажется в их руках. Что со мной станет? Что мне делать?

Он не стал отвечать Роз. Он знал, какого ответа от него ждут, и давать его не собирался, нечего ему было дать, а если и было, то сам он испытывал в этом не меньшую нужду и оставлял себе. Он служил самозабвенно (нет, не бескорыстно, но, во всяком случае, безрассудно; если посчитать, во что сие обошлось, выйдет так на так), отслужил свое и впредь не собирается. Non serviam[2]{11}. Не в этот раз. Фиг вам.

— А вот и Бо, — сказал он и вскочил.


Роз и Пирс хоть и состояли в любовных отношениях продолжительностью в дальнегорское лето, верность друг другу не хранили; во всяком случае, Пирс пришел к выводу, что она ему не верна. Истории ее были не всегда ясными и никогда — полными; она обладала великой способностью не признаваться — прежде всего себе самой — в собственных намерениях, а пропустив стаканчик-другой, события ушедшей ночи вспоминала смутно, точно сон. Однажды по дороге домой от одного малознакомого человека («гадюка» опять была в ремонте?) она выдвинула пепельницу в его машине и заметила краешек полузасыпанной коробочки; повинуясь неразборчивому бормотанию памяти, полезла туда и достала контактные линзы, которые несколько дней не могла найти.

— Испортились?

— Нет, только испачкались.

— Он как-то объяснил это?

— Не-а. Ну как он объяснит, если я сама не могу вспомнить?

— Значит, ты не знаешь, что еще могло произойти в той машине. Тогда же, когда ты линзы спрятала.

— Вообще-то понятия не имею, — ответила она.

Он не мог требовать от нее верности, ему нечего было предложить взамен, и он не знал бы, что делать с ее верностью, храни ее Роз. Ни одна из тех, с кем он заключал ранее такой пакт — любви, привязанности, — не была ему верна, и он решил с этим примириться. Однако так получилось, что он все лето хранил верность Роз, по крайней мере в том смысле, что других любовниц у него не было. Лишь один любовник, да и тот — воображение, фантазм: знакомый дух, он же инкуб и (Пирс был в этом уверен) сводник, который и соединил его с Роз.

Другими словами — его сын Робби.

— Хотела бы я с ним встретиться, — говорила Роз.

Она поверила словам Пирса, что Робби — его телесное дитя, произведенное на свет давно покинутой возлюбленной и взращенное где-то ее родителями, а недавно вновь объявившееся в жизни Пирса. Для убедительности он вдавался в такие подробности, которыми в ином случае Робби мог бы и не обзавестись.

— А может, вы и встречались. — Стояла августовская ночь, жаркая, как день; раздевшись, они по шею окунулись в темную неподвижную воду, наполнявшую заброшенную каменоломню на горе Мерроу. — Он темноволосый, как ты?

— Блондин. Такой янтарно-медовый, может, потом потемнеет.

— Пепельный блондин.

— И глаза такие же. Медовые.

Мед, собранный на склонах горы Гиметт прославленными в песнях пчелами.{12}

— Совсем не похож на папу.

— Ни капельки.

Пирс думал, что воображаемый сын и любовник (об этой подробности он умолчал) рано или поздно исчезнет из его жизни — по мере того, как в нее все глубже входила Роз. Но с ее приходом Робби не удалился. На протяжении лета, чем дольше соединялись Пирс и Роз, тем явственнее и плотнее он становился, наливаясь медвяно-теплым блеском. Он пребывал возле них (хотя видел, вернее, воспринимал его лишь отец) в ту самую жаркую полночь в каменоломне на горе Мерроу. Смеющийся обнаженный мальчик Караваджо{13} на гранитной стеле у кромки воды, опершийся щекой на поднятое колено.

— Тепло, — сказала Роз. Она опустилась в воду, так что подбородок встретился со своим отражением на поверхности. — Сперва мне было жарко, а вода казалась холодной. Теперь воздух прохладный, а вода теплая.

Он неуклюже подплыл к ней. Лицо ее виднелось смутно, волосы расплылись вокруг по темной воде. Глубина ощущалась физически, наливаясь тяжестью, словно тьмой. Почему ночью водная пучина кажется каким-то зверем, живым существом, особенно если плаваешь голым?

Воды в каменоломне глубоки — без сомнения, фатомы и фатомы{14}, — хотя, вероятно, и не столь глубоки, как думают некоторые. Там на дне лежит красная «импала», в которой в 1959 году утонули двое любовников; багажник открыт, потому что чемоданы, с которыми они сбежали, утром плавали на поверхности, по ним и узнали, что машина рухнула с отвесной скалы. Вам скажут, что любовники все еще там, в машине, уже по горло в иле, она за рулем, а он рядом (возможно, рукой схватился за дверь, но слишком поздно, слишком глубоко). Это неправда. Их достали водолазы, и теперь они, как многие из нас, лежат в земле, разлученные.

Там, наверху, дорога, по которой они ехали, давно уже закрыта и почти исчезла; любовники и пловцы оставляют теперь свои машины у автострады и спускаются к каменоломне пешком, мимо почти совсем выцветшей таблички «Проход запрещен». Так добрались туда и Пирс с Роз. Но все-таки в воду удобнее всего сигать сверху. А потому Пирс взял Роз за руку (ради какой женщины еще он стал бы таким смелым?), и они прыгнули вместе, ногами вперед, глядя вниз и с воплем.


— План у меня вот какой, — сказал Бо Пирсу, тихонько посмеиваясь.

Им уже видно было сверкание голубых мигалок у поворота на мосту, на выезде из города. Пока Бо объяснял, они ехали, неторопливо и не самой короткой дорогой. Казалось, все довольно-таки просто, хотя у Пирса засосало под ложечкой, ведь он не умел договариваться с земными властями, да и не предполагал, что с ними можно заключить договор, — только склониться либо уклониться.

Бо остановился напротив перевернутой, как черепашка на панцире, машины Роз и поставил автомобиль на ручной тормоз. Когда Пирс вылез из машины, полицейские выжидающе повернулись к ним.

Он вез ее домой, вернее, встретился на вечеринке и вез ее домой, в город, когда вот это. Нет, до своего дома он ее доставил благополучно (да, она как раз там сейчас), а потом поехал обратно, потому что она оставила, оставила она свои контактные линзы, и он вызвался съездить и захватить их. Но не нашел. Вот, а когда он ехал опять сюда в город, ему попалось что-то на дороге. Кажется, енот, в общем, что-то вроде. Что-то такое перебежало дорогу. Да еще машина непривычная, у него-то седан «скакун», большой, американский. Ну и вот.

Бо тут же засвидетельствовал, что Пирс пришел к нему домой в полной растерянности. Невредим, нет, ну, может, шишка на голове. Врача? Нет-нет, все прошло. Уже не болит. Почему он ушел, не позвонив в полицию? Пирс (не в первый и не в последний раз, да и поводы случались посерьезнее) прикинулся дурачком, сказал, что не знал. Они изучили Пирсовы права, попросили выйти на освещенное место и внимательно рассмотрели его лицо в свете ужасно яркого фонарика, затем заставили пройти по белой линии дорожной разметки.

Он без труда это проделал. Он пошел сюда вместо нее и этим не ограничился бы; надо будет — он променяет свою (минутную, преходящую) невиновность на ее вину и, вероятно, примет на себя грехопадение, случись такое. Но заниматься пришлось другими, доселе неведомыми делами: вызывать аварийную машину (оказывается, они и ночью работают), заполнять бумажки, и доселе безупречная карточка Пирса оказалась запятнана; с последствиями он столкнется потом, когда пойдет вносить очередной страховой взнос. Но тогда он еще ничего об этом не знал.

— Что-то в «Чаще» происходит, — сообщил он Бо, когда они ехали обратно. — Не знаю что, но происходит.

— Я знаю, — не удивившись, сказал Бо. — Про это мы в курсе.


Когда Пирс вернулся домой, Роз спала; она сняла покрывало, но не разделась и лежала, разметавшись свастикой по всей постели, ноги голые, лицо скрыто волосами. Ему вдруг стало душно и жарко, он разделся и лег рядом. Когда он выключал свет, ветер словно усилился и заполнил комнаты; на кухне что-то с бумажным шелестом упало на пол, и Роз проснулась. Она будто вынырнула из глубокого омута, поднялась и села, как на край бассейна, глядя вниз, в глубину. Затем оглянулась на лежащего рядом обнаженного долговязого Пирса.

— Не было никакого бурундука, — сообщила она.

— Ты ж говорила, енота.

— В общем, его не было.

Он задумался над тем, что это значит. Никакого оправдания тому, что она не справилась с управлением на повороте. И контроль она не теряла, во всяком случае, над машиной — та сделала то, что от нее требовали. Оставалось лишь спросить почему, но он не спросил.

— Ну и ладно, — сказал он.

Она улеглась рядом с ним и положила руки под голову.

В комнате становилось холоднее — менялись местами воздух внутри и снаружи. Роз поспала; вновь неуверенно поднялась и побрела в уборную. Он слышал шум ветра и плеск воды в туалете. Роз приплелась обратно и полезла было опять в постель, но он остановил ее.

— Погоди-ка. Секундочку.

Он сел на край кровати, она стояла перед ним. Он расстегнул ее плотные джинсы, потянул застежку тугой молнии; она положила руки ему на плечи. Он счистил с нее эту кожуру, стянув ткань вниз, чтобы Роз могла высвободиться.

— Вот так, — сказал он.

Он снял с нее заодно и рубашку и обхватил Роз, чтобы расстегнуть на спине застежки лифчика; чуть потрепал освобожденные груди, взглянул в ее пустые глаза; пустил ее обратно в кровать.

— Жуткий ветер, — проговорила она.

Ветер и впрямь усилился не на шутку. Снаружи, из внешнего мира, в его неясную мелодию вплетались шумы, трели, стуки и посвисты: только наутро обнаружатся разбросанная садовая мебель и разлетевшиеся штакетины.

— А вдруг это тот самый? — спросила она.

— Который? — переспросил он, но она, вероятно, уже уснула, во всяком случае не ответила; в сумраке он посмотрел ей в лицо и не смог понять, открыты у нее глаза или нет.

Вообще-то он знал который, ведь миф про этот ветер она слышала от него самого, про то, как он «дышит, где хочет»{15}, — часть Природы, неподвластная руце Божьей, а потому, вероятно, подначальная Врагу рода человеческого; от Пирса Роз услышала истории о ветрах перемен, о том, как однажды такой вихрь разметал испанскую Армаду и тем спас Англию от католического завоевания — прославленный ветер, о котором в хрониках того времени вы не найдете никаких упоминаний. Он рассказывал ей о ветре, который уносит старую эпоху, и противоположном, приносящем новую, и о затишье между ними. Он много что ей рассказывал.

Господи, как она всегда беспокойно спит, вот забросила на него руку, открыла рот и по-детски испуганно, тихонько похныкивает с каждым выдохом. Обычно он не давал ей спать рядом с собой.

Не нужно было на дороге ничего объезжать, скорее, что-то следовало сзади, и она от него спасалась. Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?{16}

Его передернуло, и он прикрыл наготу простыней.

Поздно ночью из своего дневного обиталища на Пирсовой веранде явился Робби и встал у отцовского ложа. Пирс, уже во сне, изумился, как ясно воспринимает присутствие мальчика, отчетливее, чем когда бы то ни было. Золотистые волоски на руках, жутковато-безмятежная улыбка, внушающая одновременно радость и стыд; Пирсу не часто доводилось ее видеть, и он стремился вызвать ее средствами духовными, а также и грубо-материальными. Робби склонился, поцеловал отца в щеку и отвернулся, исполнив свой долг; иные обязанности, иные игры ожидали его. Оставаясь во власти сна, Пирс не мог крикнуть, позвать его, он чувствовал, что теряет с ним связь, но не запомнил этого, а запомнит он лишь, что проснулся внезапно, одинокий, лишь женщина подле, да ветер чудовищный дул.


Затем наступило трепетное утро с голубым небом, по которому неслись облака, Роз сидела в лоджии и курила сигареты, а Пирс перетаскивал книги и пожитки все в тот же грузовик (Брента Споффорда), который доставил когда-то Пирсовы пожитки из города в глубинку. Закончив погрузку, они выехали из Откоса (помахав Роузи Расмуссен, работодательнице Пирса, выходившей из аптеки) и направились в Литлвилл. Он нисколько не удивился бы, если бы его новый дом исчез, унесенный волшебным ветром, но дом оказался на месте.


Глава первая | Дэмономания | Глава третья