home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


К слонам!

Апрель апрелем, а холодно, до чего же холодно было этой ночью в Самаре! Худо. До костей пробирал извозчика весенний ветер, тянущий из-за Волги. Ни души на улицах. Ти-и-хо. Только копыта шлепают по жидкой грязи: «чвак-чвак»… Но извозчик терпелив, знает, что путь долог. Пока миновали всего лишь Полевую. Считается, что город здесь кончился: дальше пойдут лесные и дровяные пристани, дачки и слободки, протянувшиеся по оврагам вдоль Волги. Молоканский сад, Монастырский поселок, Новый Афон… А до самых первых просек — Аннаевской, Грабежовской еще ехать и ехать.

Ягунину и холодно, и есть охота, а как подумает об американце, который трясется у него за спиной, смех берет. Мишка хорошо помнит, как долго и нудно пришлось ему добираться — не на лошади даже, на дачном трамвае! — до знаменитых слонов головкинской дачи. Говорят, хозяин ее — художник, сын богатого купца — недавно вернулся в Самару и теперь служит то ли в архиве, то ли еще где-то. А белую дачу, похожую и на старинный замок и на сломанный зуб, занимает все тот же образцовый детдом, где работала и ставила детские пьесы Шурочка, уволенная в связи с повальным самосокращением штатов. Только бы американец не заартачился и не приказал повернуть назад. Сейчас у контрразведчиков, которые проникли через окно в его кабинет, самый разгар работы. Надо потянуть время, любой ценой. Только к рассвету имеет право уполномоченный ГПУ Ягунин вернуть господина Шафрота в город. Беда в том, что не все от Мишки зависит. А если честно, то почти ничего не зависит. Шура Ильинская — главная фигура в операции «Апрель». Каково ей сейчас? Ну как американец станет нахальничать, что тогда? Пригрозить наганом и провалить операцию? Нельзя. А любимую девушку предать — это как, можно? Сложное положение.

Однако Шура на помощь пока не зовет. Знать бы, о чем они там за спиной лопочут по-английски…

Шурочке становилось все труднее. И все противнее. Хорошо, что закуталась в шубу — только нос торчит. Тулупом ноги Мишка укутал плотно, даже веревочкой перетянул, чтоб не дуло. Но Биллу Шафроту определенно надоели церемонии: обняв девушку за плечи, он уже не раз силился привлечь ее лицо к своему, да Шура успевала нырнуть с головой в шубу.

— Билли! Я должна знать наверняка, что наши судьбы соединятся на всю жизнь, — бормотала Шура, чтобы хоть что-то говорить. А сама думала с тревогой: «Мамочка моя милая, мы ведь еще и к Трубочному заводу не подъехали!»

— Расскажите, Билли, о себе, умоляю вас, — просила она, в очередной раз ускользая от навязчивых ласк американца. — Я знаю, жизнь ваша была полна необыкновенными событиями…

Ну что такого интересного мог рассказать восемнадцатилетней девчонке матерый американский разведчик? Не о секретной же своей службе? Не об амурных же победах при помощи пухлого бумажника? Шафрот злился, вяло молол какую-то бесцветную чушь. Когда же появятся злополучные слоны? Как далеко осталось до виллы, сулящей блаженство? Что за трущобы вокруг, черт побери?!

«Вот тебе и на! — испугался Мишка, когда от ворот Трубочного завода отделились две фигуры в шинелях и с винтовками за плечами. — А вдруг да повернут назад? Военное положение, правда, отменено, но…» Мишка почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он вспомнил недавнее объявление в «Коммуне»: хождение по городу разрешалось только до двух ночи.

Пришлось остановиться. Шафрот осторожно высунулся из пролетки и тотчас откинулся назад. «Неужели сорвалось?» — подумала Шурочка. Она была готова разреветься от обиды.

Что делать, Мишка сообразил быстро: подъехал к одинокому фонарю и соскочил на землю. Пусть охрана подойдет совсем близко к пролетке.

— Куда направляешься? — грозно окрикнул его конопатый парень, который был, вероятно, за старшего.

«Шафрот меня не видит», — сказал себе Мишка, выхватил удостоверение ГПУ и, положив палец на губы — молчи, мол, — сунул его охранникам.

— Нам недалечко, — загнусавил жалобно. — Совсем рядышком…

Конопатый был явно озадачен. Мишка погрозил кулаком: убирайтесь же! Сцапал в кулак удостоверение, сунул в карман и продолжал канючить:

— Нам никак воротиться нельзя, уж пожалуйста, товарищи-граждане…

— Он, кажется, их уговорит, — шепнула Шура на ухо Шафроту. «К дьяволу! Пусть бы лучше нас завернули», — хотел было ответить Билл, но Мишка уже вскочил на козлы, лошадка дернула головой и снова зашлепала.

Шафрот смолчал, а Ягунин с облегчением вздохнул: пронесло!

Они подъезжали к оврагу, когда по крыше пролетки часто-часто забарабанил дождик.

— Хэлло, Алина! Не нужны нам никакие слоны. Едем ко мне домой, — проговорил сердито Шафрот.

Шура готова удариться в панику. Что делать?!

— Билли! — Она сорвала с себя шапочку, тряхнула головой. — Я хочу шампанского, слышите? Немедленно! На ходу, как с цыганами!

«Дикарка, — презрительно фыркнул Шафрот, наклоняясь над свертком и нащупывая горлышко одной из четырех бутылок. — А ведь из дворян. Английской аристократке такое и в страшном сне не привиделось бы».

Лошадка скользила и упиралась: начался спуск в овраг. Пролетку стало заносить.

— Скорее же, Билли! — отчаянно крикнула Шура. «Бог мой, она намерена пить из бутылки, — ужаснулся Билл Шафрот. — Как их знаменитые гусары…»

Бухнула пробка, пенная струя ударила Мишке в шею. Шипучие струйки смешались на щеках с дождевыми, ползли за шиворот. Ягунину не до того было: не перевернуться б только…

Бутылка была уже в руках Шурочки. Она лихо глотнула, закашлялась.

— Билли, вы — мой гусар! Осушите бутылку до дна!..

— Но не одним глотком, — ворчливо отозвался Шафрот и прихлебнул из горлышка. Пожалуй, они правильно сделали, что открыли шампанское. Холод пробирал до костей.

Тем временем начался подъем. Мишка соскочил с облучка и пошел по жидкой грязи рядом с лошадью. «Этому бугаю, — зло подумал он, — тоже надо было бы выйти… Не надорвалась бы лошадка…»

Дождик зарядил чаще… Дела-а…

— Билли, клянусь вам! Мы совсем рядом. Проедем этот лес — и за ним поворот к Волге. — Голос Шурочки дрожал от обиды. — Будьте мужчиной, Билли!..

Но Шафрот рассвирепел: ему все больше казалось, что его втягивают в какое-то темное дело. Лес! Самый настоящий лес тянется слева вдоль дороги! Куда их несет?! Немедленно назад!

Он грубо ткнул коленом в спину Ягунину. Тот, не останавливая лошади, обернулся:

— Чего тебе!

— Назад! — по-английски крикнул Шафрот. — К черту!

— Не понимаю, — равнодушно ответил Мишка, хотя ему так и хотелось заехать варежкой в сытую рожу. — По-вашему не понимаю, — повторил он и отвернулся.

А лошадка все шлепала и шлепала… Ну, когда же появится желанная просека, где же поворот?!

— Билли! — Шурочка повернулась к американцу, схватила за руки. — Подумайте, Билли, через пять… или десять минут мы будем на вилле, у слонов… Там свет и тепло, там…

Она заплакала, нарочно стараясь всхлипывать погорестнее.

«Старый идиот, — холодно думал Вилл Шафрот. — Можешь ли ты поручиться, что тебя не возьмут под залог бандиты? Но… дочь миссис Ильинской?.. Невероятно…»

— Вот она, просека! — простуженно гаркнул промокший до нитки Мишка. — Поворачиваем — и вниз!.. «А там еще с целую версту», — одинаково подумали они с Шурочкой.

— Наконец-то… — с облегчением произнесла Шура и коснулась кончиками пальцев щеки Шафрота, уже слегка шершавой от пробившейся щетины. — Мы спускаемся к Волге.

О страхах своих она давно позабыла. Теперь ею владел азарт.

— О'кей… — бормотнул Шафрот. Мысли его были заняты отчетом, который придется переписывать завтра… Нет, к сожалению, сегодня, в поезде. Вместо того чтобы попивать виски и подремывать на диване.

…Ох, как долго еще тянулась эта верста — грязная осклизь вниз и вниз, потом трудное карабканье на пологий пригорок.

— Вот он, наш замок! — воскликнула Шурочка и с радостью, теперь уже с самой что ни на есть искренней радостью, сжала его руку. — Смотрите!

У Шафрота отлегло от сердца. В самом деле, на пригорке, на фоне сереющего предрассветного неба, белела башня. В вертикальных полосках окна брезжил свет.

Он поднес ее холодные пальцы к губам, поцеловал. Затем чуть поднял рукав шубки и поцеловал запястье. Как славно, что не обман, не афера! А расстояние… В их уныло бескрайней России… Может, у русских это и считается недалеко.

Мишка, от усталости еле переступая сапогами, на которых налипли комья грязи, брел к даче Головкина. Ладно, что бы теперь ни случилось, чемоданы с документацией Шафрота будут проверены до бумажки.

Когда поднялись на гору, он и не подумал забраться в пролетку. Все, приехали!

— Тпру!..

Шурочке стало вдруг необыкновенно весело. Хотелось смеяться, дурить.

— Ах, наконец эта вилла! С ней связано у меня так много! — наклонилась, освободила ноги от овчины и отбросила ее.

Шурочка и Шафрот осторожно спустились с пролетки. Как назло, в лужу.

Да, все здесь так, как рассказывала Алина: вот и белокаменная женщина с вазой, из которой сыплются цветы…

И дождь перестал. Билл Шафрот с облегчением вздохнул, расправил плечи. Ладно, пусть. О сделанном — даже о глупости — сожалеть не в его правилах.

— Билли, смотрите! Слоны! Это же ваш символ, Билли. Вам приятно их видеть, правда? Вы республиканец, Билли? Или демократ?

— Республиканец, моя дорогая.

«А она ведь дура, — подумал Шафрот едко. — Неужели всерьез считает, что я растаю от умиления при виде эмблемы республиканцев? Слоны, конечно, шикарные. Но что дальше?»

Шурочка, не обращая внимания на лужи и грязь, подбежала к решетчатой веранде. Взбежала по каменным ступенькам, сильно постучала. Еще и еще…

— Но ждут ли нас здесь? — посомневался Шафрот, с отвращением вытаскивая ботинок из липкой глины и опуская его в точно такую же мерзость. Когда он подошел к веранде, стало слышно, что внутри кто-то топает. Наверное, спускается по лестнице с мансарды, в окне которой они увидели огонек.

— Кто ждет? — переспросила Шурочка. — Те, кто обязан вам жизнью, Билли! Кто любит меня и поэтому ждет.

Загадочные эти объяснения мало удовлетворили Шафрота. Он ждал и молча рассматривал искусно сделанных каменных слонов, белеющих на сером фоне то ли реки, то ли неба. Как расшифровать туманные фразы девушки? Может, на этой отдаленной вилле прячутся «бывшие» — кто-то из дворянства, офицеры, заговорщики?.. Совсем некстати. Она сказала «любит и ждет»? Любовник, что ли? Не хватало только этого.

Лошадка стояла с понуро опущенной головой, Мишка обнял ее за шею, погладил: «Молодец, Ласточка, и ты у нас участник операции. Потерпи…»

— Кто еще там? — раздался из-за двери сонный голос директора детского дома.

— Вениамин Петрович, это я, Шура Ильинская! Не забыли еще?

— Шура? — страшно удивились за дверью. Послышался скрежет ключа. На пороге веранды появился невысокий крепыш с керосиновой лампой в руке. Из кармана полосатого пиджачка, накинутого на нательную рубаху, торчала рукоятка нагана.

— Здравствуйте… — ошарашенно поздоровался он и перевел взгляд с Шуры на стоящего на нижней ступеньке Шафрота. — А кто с тобой, Ильинская?

Мишка, обнимавший лошадь, ухмыльнулся.

— Господин Шафрот! — торжественно сказала Шурочка. — Глава Самарской АРА, которая спасла столько голодающих детей. Перед отъездом в Москву он решил посмотреть на тех, кто обязан ему жизнью.

Видно было, как разволновался совершенно уже ошарашенный Довбань. Он суетливо повертел головой, сунул лампу в руки Шурочке и, шаркая галошами, надетыми на босу ногу, запрыгал вниз по ступенькам.

— Очень, очень рады видеть вас, господин Шафрот! — зачастил он. — Вообще-то наши дети находятся на обеспечении губсобеса, так что ваших продуктов мы еще не пробовали. Но то, что АРА помогла стольким детям, это факт! Спасибо, спасибо вам!

Он говорил и прочувственно сжимал коротенькими, с постели еще теплыми ручками ладонь Вилли Шафрота, а Шура… Ни слова не переводила. Она наслаждалась сценой.

— Олл раит! — буркнул Шафрот и свирепо поднял глаза на Шуру. — О чем болтает этот человечек? Кто он? Хозяин виллы? Переведите!

— Ах, Билли! Это же товарищ Довбань, директор детского дома… Он так рад увидеть вас!

— Какого детского дома? — чеканя слова, с подозрением переспросил Шафрот.

— Чего он? — повернул ухо Довбань.

— Он очень хочет посмотреть советский детдом, — с удовольствием объяснила Шура. — Наверное, никогда не видел. А перед отъездом вдруг заинтересовался. Американцы — народ со странностями.

Ягунин поперхнулся и уткнулся носом в потную гриву.

— Да-а? — изумился Довбань. — Нашел же время американец! Почитай, полчетвертого ночи… Однако скажи ему: детишек будить не будем. Классные комнаты, клуб, то да се… Но не спальни. Прошу! — он сделал приглашающий жест и зашлепал галошами по ступенькам. — Прошу! — повторил он, распахивая дверь.

— О чем он говорит? — рявкнул Шафрот, не двигаясь с места. Усы его зло топорщились, а руки, засунутые в карманы пальто, поднятый воротник и широкополая шляпа делали его очень похожим на чикагского гангстера из какой-то недавней фильмы.

— Господин Шафрот, — строго сказала Шурочка, — пожалуйста, на меня не кричите. Ни в одной книге я не читала, чтобы рыцари кричали на женщин.

— Какие книги, какие рыцари? — прошипел Шафрот.

— Проходите же! — Довбань даже поклонился на гостеприимный русский манер.

— Вас, Билли, просят зайти в гости. Это одно из учреждений, для помощи которым вас прислали в Россию. Для меня этот дом со слонами — чудесный сон. Я работала здесь, Билли! Представьте себе, я даже ставила с детьми пьесы. Зайдите же, Билли! Вы убедитесь, что приехали не зря. Это такие дети!

— Дерзкая девчонка! — рявкнул Шафрот. — Да пусть провалятся в тартарары и ваш детдом и ваши дети! Зачем вы заманили меня сюда?!

— Эй, господин! — Довбань хмуро похлопал себя по карману с наганом. — Не кричите, воспитанники спят.

— Что-о? — зло осклабился Шафрот. — Едем отсюда ко всем чертям! — грубо крикнул он, и шагнув на ступеньку вверх, властно протянул Шуре руку.

— Как вы смеете?! — Шурочка попятилась к дверям. В ее голосе звучали откровенно преувеличенные негодование и обида. — Я-то считала вас человеком, отдавшим все силы благородной миссии спасения умирающих от голода детей! А вы… Вы даже не хотите на них взглянуть!

«Ну, артистка», — изумлялся Мишка. Он по-прежнему стоял в сторонке и оглаживал Ласточку. Кажется, и Довбань начинал понимать, что Ильинская дает американцу от ворот поворот.

— Вы, истеричка, немедленно возвращаемся! — Шафрот решительно поднялся на ступеньку, но Шурочка юркнула в глубину веранды за спину Довбаня.

— Ни за что! — послышалось из темноты. — Я разочаровалась в вас, Билли! Вы грубый и фальшивый человек! Прощайте навсегда!

Похолодев от ярости, Вилл Шафрот слушал, как затихают каблучки на деревянной лестнице. «Да, будет чем похвастать перед приятелями на старости лет», — уколола едкая мысль. Директор детдома с лампой в руке и с наганом в другой стоял у дверей, всем видом показывая, что бесчинствовать в вверенном ему учреждении он не позволит. Даже господину Виллу Шафроту.

— Так не хотите посмотреть наш детдом? — строго спросил он. — Как угодно. В таком случае… Адью! — вспомнил он подходящее слово и вошел внутрь. Щелкнул ключ в замке, зашлепали калоши по лестнице.

Наступила тишина. Только шелест опять начавшегося дождя да пофыркивание лошадки…

Шафрот сел на грязную каменную ступеньку, надвинул поглубже шляпу. Голова болела — никогда он не пил столько этой паршивой шипучки. Сунул руку во внутренний карман пальто, достал плоскую бутылочку с виски. По дороге он дважды незаметно от Шуры прикладывался к ней. Оставалась еще примерно треть. Запрокинул голову, забулькал. Желудок приятно обожгло. Он встал и прицелясь, швырнул бутылку в лицо грустной каменной женщины. И не попал: слышно было, как бутылка шлепнулась в лужу.

«Надо принимать поражения достойно, — сказал он себе жестко. — Но зачем все же она заманила меня сюда? Что-то здесь не то».

Ах, бестия!.. Ах, он кретин!.. Что за угар заморочил его? Такого еще не бывало… Шафрот взглянул на часы: без пяти четыре. Только в половине шестого он сможет заняться отчетом. А в восемь — поезд…

Вилл Шафрот на этот раз не обходил ни грязь, ни лужи. Широкими шагами направился он к пролетке. Забрался внутрь, зло пнул сверток с шампанским и шоколадками. Да, Самара напоследок преподнесла ему приятный сюрприз…

— Вперед! — крикнул он по-английски и чувствительно ткнул кулаком в спину Мишке. Лошадка осторожно тронулась с места: сразу же от дачи начинался скользкий спуск в овражек.

«Ничего, пихайся, мы потерпим, — благодушествовал Мишка. — И дождичек мы перетерпим, и холод собачий. А Ласточку торопить не буду: наш, чекистский гужевой транспорт велено беречь».

…На углу Полевой Ягунин увидел условный знак: два одинаковых помголовских плакатика на фонарном столбе. Значит, в кабинете господина Вилла Шафрота сейчас никого нет. Зато в чемоданах вместо добытых шпионами АРА документов с секретными военными и экономическими сведениями появились другие бумаги, куда менее полезные для американской разведки.

Куда именно везти Шафрота, Мишка не спрашивал: вез седока к особняку на Троицкой, откуда брал. Он чуть было не забыл спросить у Шафрота плату за ночное катание. Спохватился, когда тот спрыгнул с подножки на тротуар.

— Эй, господин! — сиплым, совсем простуженным голосом крикнул ему вслед Мишка и сделал пальцами движение, которое во всем мире означает одно: гони денежки!

Американец достал бумажник, покопался в нем — уже совсем рассвело — и выудил тонкую пачечку тысячерублевых дензнаков. Присмотрелся: не попали бы доллары. Сунул Мишке и даже не взглянул ему в лицо. Ягунин принял деньги молчком, тряхнул вожжами, и через минуту пролетка скрылась в рассветном сумраке.

Времени у господина Шафрота оставалось в обрез. В кабинете он хотел было просмотреть хотя бы часть отчета, но в глазах был песок, а внимание не сосредоточивалось на прочитанном. Пришлось собрать бумаги в папку, сунуть ее в портфель и… прилечь на диван. Надо было вздремнуть хотя бы часок… От проклятой трехчасовой тряски тело ныло, шампанское бурлило в животе… Но задремал он сразу.

…В половине восьмого утра на перроне у международного вагона официальные лица губернии и города Самары прощались с главой, теперь уже бывшим главой, американской миссии АРА господином Биллом Шафротом. Дряблые мешки под глазами, серый цвет лица, краснота глаз говорили о том, что Вилл Шафрот определенно нездоров. Тем не менее держался он бодро и вошел в тамбур вагона лишь с последним звонком.

Именно таким, стоящим в тамбуре и приветливо машущим шляпой, и увидели его Мишка с Шурочкой. Они стояли в сторонке, возле угла вокзального здания, и спины провожающих заслоняли от них славного рыцаря Билли, который так и не оценил по достоинству красоту и мощь слонов — символа дорогой его сердцу республиканской партии США.

Возвращение Мишки в СамГПУ ждали. Товарищ Вирн не только поздравил и крепко обнял Ягунина, но и распорядился, чтобы Мишка нашел шофера Васильева и съездил вместе с ним на «Русобалте» на головкинскую дачу за Шурой. Дорога туда и обратно на автомобиле заняла полтора часа, так что Ильинская и Ягунин успели на вокзал до отхода московского поезда.

Вряд ли господин Шафрот, проплывая мимо перрона и помахивая из чистенького тамбура шляпой, заметил среди множества провожающих две невысокие фигурки у вокзальной стены. Они тоже помахали ему немного — Мишка фуражкой, а Шура просто так, рукой.

— Бедный Билли, он так недоспал, — вздохнула Шурочка с сочувствием, и настолько искренним, что Мишку укололо. Он нахмурился и подозрительно заглянул ей в глаза…

Бедный Билли… Бедный Мишка… Ну, разве поймешь, когда эти переливчатые черные глазища смеются, а когда плачут?

— Миш, а Миш! Пойдем к нам чай пить! — сказала Шурочка и зевнула. — А на работу успеем. Нам сегодня опоздание простят.

— Чай? — Мишка подумал. — А может, тебе привычней шампанское?

— Идем! Маме позвонили, что я жива-здорова. Но увидеться-то нам с ней надо! Вот и попьем чайку вместе.

— Чай так чай, — солидно решил Ягунин. — Только знай, пайка у меня с собой нет.

— Перебьемся, — уверенно сказала Шура и дернула Мишку за рукав извозчичьей поддевки.

И они весело зашагали. Они пошли от вокзала к дому Ильинских совсем не тем путем, каким полгода назад вел их от Ильинских к вокзалу бандит Коптев: не переулками, не проходными дворами. Напротив, они выбирали самые оживленные улицы.

В самом деле, и чего ради они стали бы таиться?


Королева бала | Операция "Степь" | Вместо эпилога