home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2. Настоящее.

-Тебе налить еще пива, Нелюдь? – тронув меня за руку, как-то виновато спросил бармен, и я очнулся от невеселых мыслей. Жизнь, она ведь как? Мордой об стол приложит, а ты ей что "спасибо", что "за что?" – все одно, свою линию гнет и не робеет. А порою так хочется поспорить с нею! А еще больше хочется порою изменить прошлое. Но ведь ничего не изменится. Было то, что было, и это прошлое не переиграешь, можно его только переосмыслить.

Тяжелые настали у меня времена. Полный разлад с людьми и с самим собой. Ничего не осталось. Я был никем, я не умел брать деньги и ту, что ушла от меня два дня назад, это не устраивало. Но ведь она не сказала мне ни слова. Просто ушла. Просто. И опять я один. И никто ничего наверняка про меня не знает. А та, что ушла, забудет обо всем, ей нет смысла разбалтывать о Диме Нелюде всякие сплетни. Он ведь и человеком-то не был, потому что не имел благ, был наивен и глуп. Так, наверное, она думала. А то, что у Димы Нелюдя есть квартира, с которой он, дурак, не знает что делать… и то, что квартиру эту подарил ему подрядчик за спасение его несовершеннолетнего сына… от лейкемии…

Я вздохнул.

-Нет, Пасюк, хватит с меня сегодня. Налился я полон, устал как черт. Сейчас еще сигаретку выкурю, с тобой минутку посижу, и пойду спать.

-Ну, давай вместе покурим? – предложил бармен, улыбнувшись. Он тоже устал, но рядом с этим человеком усталость куда-то девалась, отступала прочь, и так хотелось посидеть еще чуть-чуть и помолчать. Или поговорить. Каждое утро он ловил себя на мысли, что не хочет отпускать Нелюдя от себя, боится, что он может не вернуться. Да боится не за него, за себя. Что больше не придет Нелюдь в бар и не будет его личным ангелом-хранителем.

Порою, ему в голову приходили странные мысли, но всякий раз он отметал их, потому что это было сущей глупостью – его тянуло ни что иное, как скрытая сила Нелюдя. Рядом с этим человеком любому было уютно и спокойно.

-Слушай, а сколько лет скотине твоей будет? – он опустил глаза под стол на пса.

-Другу, Пасюк, другу, - настойчиво поправил я бармена. – Не скотине! Он не только тебе, и мне не раз жизнь спасал. Еще с самого детства начиная, с его молодости. Ну и я ему тоже. Знаешь, я даже точно не могу сказать тебе, сколько ему. Лет шестнадцать, наверное, а может больше, но все еще тянет. Я ведь в Малаховке уже черт знает сколько живу с вами. А пес стар совсем, как столетний дуб! Стал пень пнем, ворчлив, ленив и привередлив. Дождь – так кости болят, идти куда-то и то не всегда хочет, только если ему скажешь, куда мы идем. То ли как ребенок, то ли вовсе как человек. И ведь все понимает, да, лисья морда? – я нагнулся и потрепал пса по загривку. Лис засопел недовольно – я потревожил его сон. – Впрочем, я его ведь тоже понимаю.

-А может ему это, поесть чего дать? – оживился Пасюк. – Или попить воды?

-Да ладно, переконтуется, - я улыбнулся уголком рта. В сущности, Пасюк был неплохим человеком, но барыгой той еще, деньги любил и жил ради них и своего любимого детища – бара. Я вовсе не осуждал его. Что же, человек не может что-то в этой жизни любить что ли, кроме незыблемых идеалов? Да таких дураков, вроде меня, в мире по пальцам посчитать. В смысле, дураков, вроде деда, воспитавшего меня таким идиотом. Впрочем, я порою начинал сомневаться, что дед воспитывал меня по своему образу и подобию. По мне, так он воспитывал из меня спасителя человечества, но где-то ошибся или перестарался. Чтобы вырастить доброго человека, самому надо быть добрым, а так нечего и пытаться. Недаром ко мне эта кличка привязалась – Нелюдь. Сделали из меня Нелюдя.

- Может, ты сам голоден? – снова вклинился в мои мысли Пасюк. Сегодня он не хотел молчать со мной, он хотел поговорить.

-Что? – от неожиданности переспросил я с изумлением.

-Ты все пиво у меня лакаешь, может тебе поесть чего сварганить? – немного виновато пояснил бармен.

-Например? – еще больше удивился я.

-Яичницу хочешь? – на полном серьезе спросил Пасюк. – У меня яйца свежие есть, я для жены три десятка купил у бабульки одной. Всегда у нее покупаю, желток яркий…

-Ай, Пасюк, ну что ты, в самом деле? – одернул я бармена.

-Ну не хочешь, не надо, другого ничего у меня нет.

Я пристально посмотрел на бармена и тот, поникнув, сказал:

-Я же из лучших побуждений, ты ж всю ночь не жрамши, но это как хочешь. Ты мне скажи лучше, откуда у тебя во взгляде столько сарказма?

-Наверное, из глубины души, - отозвался я, закуривая. – А за заботу спасибо.

-Правильно, - внезапно вспылил Пасюк, - раньше о тебе заботиться надо было, когда мал был, а теперь ты и сам о ком хочешь позаботишься! Только благодаря тебе живу и процветаю. Скажи мне вот честно… я давно тебя спросить хотел, да не решался, не друг я тебе, хоть и жалею…

-Спрашивай, - я отвернулся, глядя в сторону двери. Оттуда неотвратимо наползала тревога. И чья-то сухая беда. Еще только предчувствие. Еще есть время, но не так уж и много. И очень хочется прямо сейчас встать и уйти от этой беды, чтобы не коснуться ее, чтобы не знать. Но нельзя, потому что Пасюк попросил ответа. – Все, что обо мне говорят, ложь.

-Ага, я сам знаю, что ты человек, а не чудовище, что детей не ешь и управлять людьми не умеешь. Ну, во всяком случае, так как об этом рассказывают. Я о другом хотел тебя спросить, да боялся спугнуть. Ты мне скажи, почему именно мой бар выбрал, почему упорно просился внутрь, когда я орал на тебя и на твою… твоего друга, что бы вашего духа здесь не было?

-А мне твое отношение к людям нравилось, - усмехнулся я, вспоминая молодость. И детство. И деда. – Ты себя, Пасюк, выше других не ставишь, а я, когда в Малаховке появился, только такого человека и искал. Чтобы не выдал и не продал.

-Кому? – опешил бармен.

-А кому надо, - усмехнулся я. – Меньше знаешь, целее шкура. Так что не задавал бы ты мне лишних вопросов. Одно верно, что про меня говорят: опасный я человек и дружбу водить со мной опасно. А ты жалеешь, что не друг мне.

-Порою шкурой проще пожертвовать, чем друга продать, - тихо сообщил Пасюк. – Ты вот не убийца, не преступник, я уверен, а скрываешься у нас. Не секрет для знающих, что не хочешь, чтобы тебя лишний раз видели или вспоминали, да не получается. О тебе все знают и часто вспоминают. Так, может, мне все же скажешь, почему? От чего бежишь, от кого прячешься? Да я может помочь тебе смогу! Связи у меня есть, если серьезно что, я походатайствовать могу…

Он натолкнулся на мой пристальный взгляд и замолчал, а я смотрел на него и думал о том, что вот он еще один человек, который того гляди обожжет себе ладони о тот свет, который по несправедливости мира исходит от меня. Я был бы рад стать черным и незаметным. А выходит наоборот: я вспыхиваю и сгораю, а они, дураки, считают, что я освещаю им путь.

-А еще тебя, несомненно, интересует, откуда у меня на шее такой уродливый шрам, который я прячу под платком, - медленно докончил я за бармена. – Они и вправду ведь думают, что скрываться могут только убийцы и мародеры. И, что самое ужасное, презумпция невиновности никогда не работал в стремительном мозгу простого человека. Если все очевидно, зачем доказательства?! А есть и такие, которых настораживает неопределенность. На меня ведь в последнее время почти полгорода роет, ищет, к чему бы придраться, за что бы меня в каталажку подвальную швырнуть, да допрашивать с пристрастием и особым ожесточением…

-Ну, зачем же сразу так, - пробормотал Пасюк, но я не обратил на его слова внимания.

-А раз роют, раз уже точат клыки, выискивая повод, значит, уеду я скоро и тебе меня не удержать. Хоть и прижился я тут, хоть и спокойно мне было в Белом Озере не меньше, чем тебе. Даже когда бандюки твои завалились, и ты умолял меня о спасении. Я ведь и не собирался уходить как остальные. Я помню твой взгляд, просящий, полный отчаяния. Эх, Пасюк, ведь обидел ты меня тогда, ведь много лет уже знались, а ты решил, что я брошу тебя…

-Их было шестеро! – внезапно разозлился бармен. – Я знал, что ты ненормальный, но один на шестерых! Я был уверен, что тебе это не по силам.

-И все равно просил, - хмыкнул я.

-Да! Своя жизнь всегда дорога! – резко ответил бармен. – Особенно, когда ее намериваются абы как загубить, ни за что-то, а за какие-то там деньги! Обидно, понимаешь?! Лезть с гранатой под вражеский танк – одно. Или, скажем, идти добровольцем на Станцию разбирать и засыпать реактор – это тоже дело, ради которого жалко, но можно погибнуть. Потому что во благо! А это что?! Просто так из-за крыши, которая мне с тобой ни в лоб, ни полбу не нужна?! Из-за валюты вшивой кровью умываться?!

-Умылся тогда, - тихо проворчал я. – Оба умылись. И своей, и их. И бар весь твой умыли. Спасибо еще, не стал просить помогать тебе с телами, а то я бы тебя к черту послал.

Я потушил сигарету в пепельнице, полнившейся ночными окурками, и закурил новую. Разговор, хоть и неприятный, был еще не окончен, а я не привык останавливаться на полпути.

-Как вспомню, так вздрогну, - бармен как-то неловко почесал бок и скривился.

Тот вечер на всех оставил борозды. Благо, Лиса не задело, хотя именно он прокусил руку с пистолетом, направленным в сторону Пасюка. Я прекрасно помнил рык пса, треск выстрела, крик бармена и свое хриплое дыхание, когда я, выжигая из тела все силы, творил невозможное. Мы с псом за четыре секунды уложили шестерых бандитов. Всех шестерых замертво. И сами чуть не полегли рядом. Бармен – с дырой в боку, я – с колотой раной в груди.

Было. И драки были. И еще раны, которые остаются на теле уродливыми отметинами человеческой глупости. Всегда так – сначала сделаешь, потом удивляешься и думаешь: а стоило ли?

-Я долго еще потом пол оттирал, - медленно проговорил Пасюк. – Мне все казалось, он грязный. Ты тогда ушел, шатаясь, сказал, что тебе врач нужен. А я вот совсем забыл, что меня тоже задело, взял швабру и тер пол, одно ведро воды сменил, второе, а пол все грязный. И все пахнет кровью. И смертью, - он понизил голос до шепота. – Смерть пахнет по-особенному. Я слышал байки от ходоков, странников и юродивых, они все как один говорят, что в Припяти запах особый. Смерти и призраков. Я все смеялся. Да какие призраки в Припяти?! Какая смерть?! Запах у смерти разве что тухлятины! Но потом понял – не врали они. И вовсе не дурочками были, это я дурачок. Я все тер пол, а на нем все новая кровь. И запах. Чуть погодя я в себя пришел, понял, что это уже моя кровь... Чуть не помер, короче, от шока, идиот. Не привык я вот как ты…

-А, думаешь, я привык убивать?! – мой голос неожиданно зазвенел негодованием. – Это ты меня научил убивать! Это у тебя под крылом я отнял первую человеческую жизнь. И вторую. Никогда! Слышишь?! Никогда я не убивал раньше. Только дарил жизни. А тебя бросился спасать. И после этого ты неуверенно бормочешь, что жалеешь, будто не друг мне! Друзья тоже разные бывают, дружба не всегда в словах и смехе, ты, старая баровая крыса! Дружба, так же как и любовь, она в поступках, понял?! И вообще, шел бы ты к черту со всем этим! Шрам у меня на шее – с детства. Я тогда мальчишкой был, когда в лесу на кабаниху налетел! Здасьте, приятная встреча! А у меня защитники – собака и нож отцовский, только что дареный дедом моим покойным в тот же день убитым бандитами. Думаешь, из схватки с кабанихой целым выйти можно?

-Живым не выйдешь, - осторожно сказал Пасюк, чувствуя, что после бессонной ночи я на взводе.

-А мы вышли с Лисом. Живыми, пусть и не целыми. И не спрашивай меня больше о том, почему я скрываюсь. Не из-за долгов или баб, не думай. У меня свои счеты с жизнью. Если спокойно жить хочешь, не спрашивай.

Я успокоился. И чего это я так вспылил? Прошлое – самое мое больное место. Особенно теперь, когда Она ушла. Мы, мужчины, все же зависим от женщин. Особенно, если мы искренне полагаем, что нас любят. А потом оказывается… и так обидно, и кажется, что тебя предали. Наверное, так со всеми.

-Насолил, значит, кому-то, - гнул свое Пасюк. – Что-то знаешь, чего другие хотят знать.

-Умный ты больно, - равнодушно фыркнул я, пожав плечами. Разговор заканчивался. Ко мне пришли. – От ума, знаешь, тоже много горя бывает.

В этот момент тяжелая железная дверь отварилась и в бар заглянула женщина с покрытой выцветшим платком головой. Ее глаза и нос были красными, и опухли от слез. Она смотрела по сторонам дико, и в первое мгновение мне показалось, что настигшее женщину горе лишило ее рассудка. Ее движения были нервными и рваными, она шагнула вперед, пересиливая страх, потому что надежда все еще жила в ее душе. Отпустив дверь, она схватилась за край юбки и, неприлично поддернув ее выше колен, стала истерически комкать подол. У нее были очень худые руки, на пальце я заметил врезавшееся в кожу кольцо. Чья-то жена. Интересно, почему же не мужчина пошел ко мне говорить, почему послал ее?

-Это вы Дмитрий Васильевич? – неожиданно хриплым голосом спросила женщина, приближаясь к нам маленькими нетвердыми шажками.

-Он это! – отозвался за меня бармен. – Нелюдь он и все тут! Чего тебе от него надо, девка?!

-Чем я могу вам помочь, Катюша? - спросил я ласково, поднимаясь с места и выпуская в пространство между нами плотное облачко сигаретного дыма. Не очень то вежливо, но так я лучше вижу. Туман помогает разбить некоторые границы, о существовании которых большинство людей даже не подозревает. Те самые, которые делают нас слепыми, как новорожденные котята. И такими же глупыми, незнающими мир и самих себя…

… и я вижу…

Рыжий лес. Бескрайняя выжженная радиацией пустыня. Сосны первые откликнулись на ее прикосновение, сгорев дотла.

Экскаватор валит ржавые сосны, их прямые мачты с треском и шуршанием падают на землю, создавая завалы, а огромный механизм сминает их гусеницами, вдавливает в почву. И уже стоят на подступах машины с песком и землей, чтобы засыпать ржавую усыпальницу и посадить поверх новые деревья.

Я знаю, что эти сосны полны смерти.

Пустота. Вокруг темно и тихо, нет ни единого звука, словно в склепе, потому что я чувствую вокруг себя стены. Я напрягаю зрение, но ничего не вижу, зато начинаю слышать тихий детский плач и что-то еще, словно шорох или шелест. Я чувствую кожей излучение, текущее ко мне со всех сторон, его прикосновение обжигает страхом и болью. Меня начинает поташнивать то ли от страха, то ли от смертельной дозы излучения. От страшного прикосновения рыжего леса, о котором я знаю столько баек и легенд.

Я опустил глаза вниз, выискивая уголек сигареты. Я знаю, что он где-то здесь. Надо непременно вернуться, вспомнить, что я стою в баре у столика, а рядом со мной сидит Пасюк, который до сих пор не верит в нашу дружбу, и стоит заплаканная женщина Катерина, которой, наверное, двадцать пять или двадцать шесть. Но горе истерзало ее лицо морщинами, а нелегкая жизнь одинокой женщины стерла все детские грезы и фантазии. Где же твой муж? Почему ты все еще носишь кольцо, хотя его уже давно нет?...

Я обязательно должен вернуться или через несколько минут мое бездыханное тело упадет на неровный пор бара. Уголек сигареты – мой маяк. Моя надежда на счастливое возвращение, мое воспоминание обо мне самом. Каждый уход в видение – риск. Правда никогда не давалась легко.

Комната расплывается перед глазами, я вижу кровавый след в воздухе – это сигарета, которой я умышленно вожу взад-вперед. И я уже слышу не плач – голос женщины, которая тихо и как-то через силу говорит мне:

-Моя дочь упала в яму… Как вы узнали мое имя?

-Я много чего знаю, Катерина, - я распрямляю спину, слегка поворачиваю голову до щелчка шейных позвонков. Этому фокусу я научился относительно недавно. Производимый костями сухой звук, сопровождаемый легким, тянущим ощущением у основания черепа, помогает полностью прийти в себя, закрепляя сознание "здесь" и "сейчас". – Продолжайте, - я приветливо ей улыбаюсь, но это лишь способ подбодрить женщину. Меня по-прежнему немного тошнит, на коже ощущается неприятный жар, и я уже почти понимаю, что произошло на самом деле и что мне предстоит сделать.

-Моя дочь и сын, - трясущимся голосом закаркала женщина, - сбежали из дома к атомной Станции. Они думали, что им врут, решили сами увериться, что на Станции нет ничего страшного.

Она говорила, а я все думал о своем видении. Ржавый лес. Рыжий лес. Лес смерти. Как его только не называли, а смысл один. Когда произошел взрыв и все вокруг стало зараженным, эти сосны впитали в себя львиную долю радиоактивных радикалов. Этот лес стал опаснее воздуха, и даже земли вокруг, потому что всасывал в себя все подобно губки. И стремительно краснел. Хвоя осыпалась ржей, и люди взялись захоронить проклятые деревья, тем самым, отправив все радиоактивные вещества в почву. Что же делать, мы не умели ни тогда, ни сейчас бороться с эдакой напастью! Недавно я слышал, будто на захоронении уже давно вырос новый смешанный лес, но не очень то верилось, что все это надругательство прошло для земли незаметным.

-Говорили, - продолжала женщина, неловко переминаясь с ноги на ногу и комкая подол платья, - что там уже давно безопасно, а они…

Лис нехотя поднял голову, оглядел женщину и, посчитав ее безобидной, снова с грохотом уронил голову на пол.

-Мозги не вышиби, - ехидно посоветовал ему бармен, и я бросил на Пасюка короткий взгляд. Неужели ему все равно?! Но нет, он просто пытается скрыть за насмешливостью свою нервозность, ему не по себе.

-Оленька провалилась под землю и не могла выбраться, - совсем тихо сообщила Катерина, - и тогда Сашка, сорванец, полез за ней. Дрянной мальчишка! Он всегда ее науськивал и теперь потащил на Станцию. А там, в пустоте между прогнившими бревнами радиация. Их обоих все рвет. И кожа красная. Ночью пришли, как он ее донес не знаю…. Оленька без сознания.

Женщина еще что-то пыталась сказать, но слезы задушили ей горло, она захрипела и залилась слезами.

-А чего ты к нему-то пришла? – сдавленно спросил Пасюк. – Он же вышибала мой, не волшебник и не господь Бог! О нем болтают всякую чертовщину, так то неправда все.

Женщина отпустила подол и подняла руки к лицу. Так и осталась стоять, поникнув, а из-под рук по подбородку текли слезы и капали на грубый серый свитер, оставляя на нем черные пятна.

Я потушил окурок в пепельнице и шагнул к женщине:

-Не все, что болтают, вымысел. Спасибо за пиво, Пасюк, пойдем мы, - я слегка толкнул Лиса ногой в бок, но он не торопился вставать.

-На два слова, - бармен цепко схватил меня за запястье и настойчиво потянул к стойке. Лис, посчитав подобные действия фамильярностью, предупредительно и довольно угрожающе заворчал, не отрывая головы от пола.

-Цыц, лисья морда! – на всякий случай приказал я и отошел с Пасюком в сторону. – Чего тебе еще надобно, крыса пивная?

-Ты с ума сошел! – полушепотом напустился на меня бармен. – Нельзя лезть в такие дела!

-Это почему же нельзя? – усмехнулся я невесело.

-Ты же не всесилен! Нельзя! Себя погубишь! С радиацией шутки шутить не стоит! Я ведь знаю тебя, смотрел не раз на твои дела. Ты решил помочь им и ничто тебе не помешает, но сам ты от этого сдохнешь! Это же уму непостижимо, чтобы не понимать таких простых вещей! Это же ведь … это будет…– он запнулся от возмущения.

-Чудо будет, да? – равнодушно спросил я.

-Да! – рявкнул Пасюк, но тут же понизил голос. – За чудеса плата не меряна!

-Вот значит как, ошибся я в тебе, - пробормотал я. – Двое детей важнее меня, всем это ясно, как то, что наступает рассвет.

-И мне понятно! – Пасюк внезапно отвернулся, словно бы не хотел, чтобы я видел его лицо. – Но ведь тебя, дуралея, жалко. Привык я к тебе, а умрешь… Не делай этого, Нелюдь. Я чем, может, помочь могу?

Я молча покачал головой и, хлопнув Пасюка по плечу ладонью, подошел к женщине. Слезы матери – это плохо, нельзя такого допускать.

-Пошли? – спросил я у Лиса. Тот закряхтел будто человек, у которого болят суставы и, наконец, грузно встал. Катерина торопливо засеменила прочь из бара показывать дорогу. Я задержался всего лишь на мгновение:

-Удачи тебе, Пасюк.

-И тебе не болеть, - не поворачиваясь, отозвался бармен.

Вздохнув, я шагнул к двери.

Они как-то чересчур ловко разминулись в дверях. Вошли одновременно в узкий проем, не задели друг друга, не помешали. Загородили выход, лишив меня всякой возможности сбежать, и наставили короткие, черные, модернизированные двенадцати зарядные Макаровы – самое распространенное девятимиллиметровое оружие, которое, к тому же, довольно легко достать у перекупщиков. Как, впрочем, и патроны к нему.

Я замер и пес, медленно плетущийся следом, ткнулся твердой лобастой головой мне под колено.

-Цыц, лисья морда, - тихо сказал я. Еще не хватало, чтобы пес бросился под выстрелы, которых вполне еще можно избежать. Слишком внушительно выглядели эти двое. Оба были плечистыми, но не перекаченными, одетыми в черные, не замаранные грязью пиджаки, какие редко увидишь среди бедноты, которая преобладала в округе. Уж больно тяжелые условия жизни были здесь, чтобы иметь такую одежду. Мужчины явно пришли сюда не пешком и уж точно не на велосипеде приехали. Вели они себя очень сдержано, смотрели внимательно, но без угрозы и я сразу заключил: профессионалы, знающие, зачем сюда заглянули. Чьи-то исполнители.

-Нелюдь, - утвердительно сказал тот, что стоял от меня по левую руку и казался чуть ниже второго. Он был коротко стрижен и единственное, что не вязалось с его образом аккуратного телохранителя – это двухдневная щетина. – С нами пойдешь.

-С чего это? – удивился я, все внимательнее вглядываясь в лица мужчин. Похожи, ой как похожи. Уж ни братья ли. У кого на услужении у нас братья ходят? Не знаю такого. Кто может содержать подобных бычков, кому нынче такое по карману? Ну и вопросик! Я знаю немногих богатых боровов… Да, ну и вопрос!

Впрочем, я не испугался этих двоих, особой угрозы с их стороны я не ощущал, они пришли говорить, а не убивать меня. Еще я сразу определил для себя, что это не те люди, которые убили моего деда. Как? Внутренним чутьем и полузабытыми воспоминаниями. Мне ведь никто не мог помешать сбежать от Макара. Он даже не знал о том, что я все же вернулся к деду, наперекор его прямому приказу. Он не стал от меня ничего таить и сказал, что если дед отдал мне нож, его больше нет в живых. Объяснил, что за мной охотятся страшные люди и что я обязан от них скрываться, если хочу жить. Конечно, я не поверил в смерть деда. И до самого последнего момента все эти слава казались мне неуместной игрой или шуткой. А, может, я знал, подходя к разгромленному дому, что уже ничто не изменить, но не хотел в это верить. Этого просто не могло случиться, вот и все!

О, нет, я не плакал, и даже не стал совершать глупости. В пораненном взрывом доме уже так пахло разложением, что меня вырвало еще на пороге. Я не смог зайти внутрь и с крыльца смотрел на безжизненный, какой-то набухший труп, над которым жужжал бешенный, одуревший от счастья рой мух. Я глядел на гильзы на полу и на осколки своей жизни и даже не мог плакать. Мне виделись люди и слышались голоса, но тогда я не отдавал себе отчета в том, что видел.

Потом. Все потом.

Я развернулся и медленно пошел прочь. Я мечтал о встрече с медведем или кабаном, а Лис, чувствуя мое отчаяние, тихо поскуливал, то и дело тыкаясь мокрым носом мне в ладонь. Мне было тяжело дышать, и я сорвал опостылевшую повязку, которую заботливо наложила мне на пораненную шею жена Макара, я рвал горло, которое сдавило комом не вытекающих из глаз слез, и по шее из потревоженной раны покатились красные дорожки. Я так надеялся, что запах крови привлечет хищников, но ничего так и не произошло. Через день Макар съездил к нам в дом и похоронил деда. Так все и было…

-Лысый долг с тобой обсудить хочет, - внезапно сообщил мне мужчина, - устал он ждать, когда ты сам придешь.

Ах, Лысый! Ах, долг! Во, недотепа! Все ему неймется, неблагодарная он скотина. Лишь бы ободрать человека до нитки, и плевать на то, что между нами были совсем другие долги. Но! Кому я должен – всем прощаю, и новый договор заключаю, ненасытная ты харя!

-Долгосрочный у нас с Лысым договор был, - процедил я сквозь зубы. – Шли бы вы отсюда, ребята, пока кости целы и овцы не разбежались.

Проигнорировав мою угрозу, мужчина сообщил:

-Правила изменились и Лысый хочет, чтобы ты долг сейчас отдал. У него, знаешь ли, свои правила и по праву сильного он вполне может их менять!

-Это его трудности, - я равнодушно пожал плечами. – Денег все равно сейчас нет, и в ближайшее время не будет, так ему и передайте. Как срок уговора придет, я непременно принесу ему все.

-Если денег нет сейчас, то отдашь натурой, - внезапно хохотнул второй мужчина, показав ряд ровных, желтоватых зубов. – Окажешь Лысому одну услугу и будете квиты – гуляй себе на все четыре стороны, пока пятки не сотрешь.

-Нет, ребята, так дела не делаются! – нахмурился я. – Будем решать спор силой?

-Может вы из бара того?! – повысив голос, предложил Пасюк, и я краем уха услышал, как он там шебуршится за стойкой, явно достает ружье. Крыса тыловая, ведь не бросил… похоже.

-Что ж, - сощурился первый, игнорируя бармена, - можно и силой. Только не взыщи потом, если лишняя дырка в тебе появится. Нам Лысый велел тебя живым привезти, но ничего не говорил про то, чтобы целым и невредимым!

Я улыбнулся, и в глазах у обоих мелькнуло сомнение, но было уже поздно. Право же, не следовало мне угрожать, надо было либо отступать, либо нажимать на курки. Ненавижу, когда мне начинают угрожать. Я становлюсь очень опасным. Вот и сейчас я расслабил плечи и шагнул вперед, на черные дула пистолетов, под их неумолимый и смертоносный взгляд. Предметы – стены, обстановка бара – размазались, поплыли, это я на долю секунды опередил мгновение. Обеими руками я схватил мужчина за горло и хорошенько приложил затылками к косяку, при этом услышав глухие и довольно громкие удары, почти слившиеся в один. Через мгновение об пол грохнули пистолеты, выпавшие из ослабевших, ставших безвольными рук. Тела медленно соскользнули по стенам следом.

-Страшный ты человек, Нелюдь, - протянул Пасюк, опуская помповое ружье и берясь за белое вафельное полотенце и стакан. – Сколько смотрю, как ловко ты их, и все страшнее становится. До жути. Точно Нелюдь и скорости у тебя нечеловеческие. А это, - отвечая на мой насмешливый взгляд, - чтобы успокоиться.

И принялся усердно натирать стакан.

Я одной рукой оперся о стену, прикрыв на мгновение глаза. Голова кружилась, и грудь внезапно сдавило от непомерного усилия. Ой, не легко мне давались такие фокусы, но надо же было поставить на место придурков. А то, понимаете ли: Лысый не говорил про то, чтобы целым и невредимым!

-С тобой кто вообще справиться может? – внезапно спросил Пасюк.

-Может, - проворчал я, - еще как может! Ты же помнишь, тогда у тебя и во мне дырку сделали. До сих пор как к холоду, грудь ноет.

-Так то дырка, но ты же выиграл тогда. Победил.

-Не та победа, - я нагнулся над телами и стал обыскивать их.

-Живы хоть или опять хоронить? – отстраненно поинтересовался бармен.

-Да живы, конечно! – я нашел у одного из мужчин кошелек и, заглянув в него, вытащил оттуда внушительную пачку денег. Кошелек засунул обратно. У второго вообще ничего не было и я, сняв с обоих кобуры и подобрав Макаровы, встал.

-Сохранишь все это для меня? – спросил я, водружая трофеи на барную стойку.

-Конечно, о чем речь?! –Пасюк свернул деньги трубочкой и убрал все под стойку. –А этим я конечно скажу, что ты все забрал с собой…

-Точно усек. И запомни – драка такое дело, в насилии нет ни победителей, ни проигравших. Есть только мертвые и выжившие. Глупо это все.

Я развернулся и вышел из бара, оставив бармена обдумывать мои слова. Лис, обреченно вздохнув, последовал за мной. Все это время он стоял там, где остановился и, повинуясь моему приказу, не проронил ни звука.

Бармен проводил Нелюдя удивленно-восхищенным взглядом. Вот ведь мужик! Немногие могут похвастаться такой железной выдержкой и равнодушием. Не убил наглецов, угрожавших его жизни! Впрочем, судя по всему, у ребят не было ни единого шанса. Зная Нелюдя, ничего удивительного. И ведь еще молодой парень, но мудрости ему не занимать. Правда что ли, победители – проигравшие, все это мура, когда на кону стоит жизнь. Ведь это же смертельный риск! С другой стороны, выходя на улицу, мы рискуем не меньше. Вся жизнь – сплошной риск. Вот ведь какое дело.

Жалко только, что Нелюдь с его псиной тут протухают, пропадают же настоящие люди. Они заслуживают большего, а как все под ту же гребенку.

Пасюк нагнулся и достал из-под стойки деньги Нелюдя, торопливо пересчитал и бросил короткий взгляд на бесчувственных мужчин. В баре ничего не поменялось и Пасюк, криво улыбнувшись, открыл кассу, которая приглушенно звякнула, выдвинув лоток с ночной выручкой.

-Дурак ты, Нелюдь, - пробормотал бармен и выгреб все деньги из кассы. – Пусть будет больше, зарплату тебе начисляю за то, что вышибалой у меня работал. Сложив деньги аккуратной стопкой, он снова пересчитал их и довольно улыбнулся. А много он зашибает, правда много. Теперь Нелюдю надолго хватит. Завтра, если Нелюдь не придет, он ему еще добавит. И еще, пока тот не вернется. В конце концов, должны же его деньги приносить пользу!

Свернув в трубочку пачку купюр и убрав их под стойку, Пасюк с кряхтением выволок бесчувственные тела на улицу, спустив обоих с высокого крыльца на пять ступеней, и запер дверь бара. Так как ночную выручку подбивать не было нужды – считай ничего не заработал – Пасюк со спокойной душей накинул плащ и вышел через заднюю дверь, отправившись домой. Спать со спокойно душой и теплым чувством, что сделал, наконец, что-то по-настоящему стоящее.

Женщина ждала меня на улице. Она диковатыми, полными слез глазами, следила за тем, как я неторопливо спускаюсь по лестнице. Ее губы подрагивали и изредка начинали шевелиться, словно она молилась или хотела мне что-то сказать.

Медленно светало. Низкие облака рассеивали свет, окутывая землю тяжелым, влажным полумраком. На улице казалось по-зимнему стыло, ветер пробирал до самых костей. Между домами было еще пусто, лишь одинокие, сгорбленные фигуры спешили вдоль серых домов.

Я подошел к Катерине и взял ее за плечи, но женщина словно меня не видела.

-Катя, - позвал я. – Не бойся, сейчас очень важно спасти твоих детей, помнишь?

Она подняла на меня глаза – я был почти на голову выше нее - и внезапно с силой прильнула к моей груди, шепча:

-Помоги, помоги нам. Я знаю, ты можешь сделать чудо! Я слышала, ты можешь воскрешать усопших так же легко, как убиваешь подонков. Помоги! Помоги нам!

-Я помогу, - отстранив женщину от себя, я слегка встряхнул ее, чтобы привести в сознание. –Пойдем и я помогу.

Она кивнула и заторопилась вперед.

Здесь, в самом центре Малаховки было чисто, стояли мусорные корзины, и уже слышались скрежеты лопат и шелест метел дворников, вышедших чистить аккуратно заасфальтированные улицы. Дома темнели молчаливыми громадам, большинство людей еще спали. Я пошел следом за женщиной мимо закрытых магазинчиков и кафе, мимо квасных ларьков и зданий администрации. На самом деле здесь царит анархия, но никто никогда не признается в этом. Есть управление, есть мэр. Малаховчане несказанно этим гордятся, но все умалчивают, что решающий фактор в городе – количество денег. Те, у кого есть деньги, единогласно принимают решения, выдвигают на рассмотрение и утверждают законы. И ни для кого это не секрет. И все об этом прекрасно знают, но закрывают глаза.

Мне-то до них всех дела нет, мне тут не жить. Меня уже ненавидит полгорода, другая половина, как и эта Катерина, слышала обо мне кучу вранья, и теперь благотворит. Надо убираться отсюда поскорее, иначе пойдут ко мне косяками такие вот страждущие, раненные, убогие и чумные, и все будут просить спасти, пожалеть, обогреть и наставить на путь истинный. А другие начнут рыть мне яму и высылать предупредителей, а то и убийц. Тогда будут гибнуть люди, как могли только что уйти в ничто две жизни. Я пожалел их, но не по доброте душевной, а потому, что с Лысым у нас уговор. Даже Уговор с большой буквы. Он дал мне денег, очень много денег на то, чтобы самый мой ценный друг мог жить как человек, мог спастись из беспросветного ада, в который мы сами превратили свою жизнь. В том, что Лысый раньше или позже нарушит наш Уговор, я не сомневался. Лысый был мне должен жизнь, но я вместо этого попросил у него денег взаймы. И он не возразил, не дал мне их просто так, нет. Он заключил со мной Уговор о возвращении этих денег. Что ж, пусть так. У меня свои взгляды на людскую скупость, на цену поступков и важность слов. Я согласился и даже был ему благодарен. Вот только беда состояла в том, что Лысый не собирался останавливаться на достигнутом. Брать деньги со своего спасителя – почему бы и нет. Теперь он захотел большего. Захотел, чтобы я оказал ему какую-то услугу. Он прекрасно знал, что у меня сейчас нет долговых денег. Конечно, к сроку я бы их получил – продал квартиру в Малаховке, все равно пора съезжать. Но я планировал прожить здесь еще месяцев шесть, а Лысый рассчитал иначе. Нет, он нашел дело на сумму большую, чем деньги, что я ему задолжал. И он не собирался упускать меня. Возможно, я был единственным, кто мог бы справиться с этим делом. Вполне возможно.

Значит, решил нажиться на мне, жадный ты детина, - думал я, проходя мимо свежеокрашенной колонки, где с ведрами уже стояли в очередь три женщины. У последней, особенно бросившейся мне в глаза, ведра были большие, ржавые, на старом, широком, с поблекшей росписью коромысле. Стояла она понурившись, опустив широкие, по-деревенски крепкие плечи и ковыряя носком калоши камешек, выбившийся из земли. Вот они, истинные жители Малаховки. Как была она деревней, так и осталась. И даром же, что понастроили кирпичных пятиэтажек, не суть важно, что провели электричество. Дело в людях, в их внутреннем развитии. Как были вы деревенщиной, так и остались. И сделали для вида библиотеку, большую, хорошую, так разве же бываете вы в ней, начали от этого больше читать?! Бред какой! Времени на это нет, хоть и в городе живем. Как выйдешь на окраины – огороды, скотные дворы, поля засеяны. А там работать надо! Огороды надо полоть, поля удобрять и окучивать, скотину пасти, кормить, доить, мыть и чистить. Вот на что время надо тратить, а не на книги какие-то…

Я иногда заходил в библиотеку. Женщина там уж больно хорошая работала библиотекаршей, читать даже не умела. Я помогать ей приходил – книги расставить, опись сделать – и всякий раз спрашивал: "Ну что, Клавдия Васильевна, много ли книжек у нас читают?" А она мне: "Ни одной не взяли за эту неделю, Димочка. Неинтересно им, что ли. А может, и правда привыкли по вечерам от усталости спать заваливаться. Я ведь тоже… так и не научилась читать, чуть-чуть совсем, только названия. А вот давеча электрик приходил, Боря такой, знаешь его? Просил у меня книгу про электричество. А я вот только и обложку-то прочесть могу, с трудом правда. Порылась – помню, что была у меня – ну и дала ему как его… Электроника предложила, он вроде полистал, а потом говорит мне – не то дала, дура старая. И ушел".

Уж я тогда смеялся. Со слезами на глазах. Сказку, говорю, вы человеку рабочему дали, как вы думаете, что он должен был сказать?…

А она и на меня обиделась.

Что с меня взять, говорит, дура же я старая! Ни черта в вашем электричестве не понимаю. И в книгах не понимаю. Вон, понаехало образованных в город, считать, писать умеют, так где же они все? Ко мне не приходят, читать не берут. И почему администрация на мое место умника какого не поставит? Да потому что за гроши эти, что мне за работу платят, никто даже в ус дуть не будет. А мне все хорошо – прибавка к пенсии. Только одиноко мне тут. Вот, ты заходишь иногда, Димочка, а так и поговорить не с кем.

Она обводила растерянным взглядом большой читальный зал с красивыми настольными лампами, и я тоже смотрел на эти новенькие, зеленые абажуры, которые должны были означать сидящих за добротными, лакированными столами читателей. Все для народа, все для поднятия культуры. И никого. И вечером всегда пусто и сумрачно, и ни одной лампочки не горит, только над столом библиотекарши. И кажется, что книги за спиной шепчутся, жалуются, что никому-то они здесь не нужны…

Так же, как и люди. Кто-то в верхах, кто-то, у кого есть деньги, преследует свои планы, а народ нужен лишь для прикрытия. Может быть, чтобы заслониться им от чего-то страшного, неотвратимо вытекающего из уродливых поступков; может быть, чтобы отгородиться им от своей совести.

Вот тебе и богатство. Везде оно – ключевая фигура. Именно поэтому я не убил исполнителей Лысого, потому что у него есть деньги, а, значит, есть и власть. Его опасно злить, он уже давно забыл, что такое совесть и правда для него есть нечто выгодное, искаженное до неузнаваемости.

Мы шли к окраинам, и я, оглянувшись на медленно ковылявшего следом за мной пса, подумал, что вот такие бедные женщины разве могут жить где-то в чистом, обеспеченном и с виду благополучном центре? Только на окраинах.

Асфальт становился все более растрескавшимся и вскоре вовсе сменился на бетонные, перекошенные от времени и движения грунта плиты. Дома стали больше двух- трехэтажными, совсем облупившимися, с ржавыми решетками на окнах и стенами, испещренными страшными, порою в два пальца толщиной трещинами. В таких домах было страшно жить. Они скрипели и шевелились по ночам, и с этим их движением сыпалась с потолка штукатурка, падали целые куски бетона, выбитые неимоверным усилием сдвигающихся стен, лопались со скрежетом старые трубы, по которым уже давно ничего не текло, рвались и искрили провода. Находиться в таких домах было опасно для жизни, и пол под ногами в любой момент мог провалиться потолком на головы жильцов снизу, но никто не уходил из этих домов. Потому что здесь всегда исправно горели электрические лампочки и грели обогреватели, но главным образом потому, что идти было некуда. Богом забытый угол мира, зона отчуждения.

Знавал я одно семейство, жившее к северу от того места, где мы сейчас проходили. У всех людей в Малаховке в жизни было неспокойно, словно это место, находящееся, если подумать, не так уж и далеко от Припяти с ее призраками и Станцией, было больше непригодно для жизни. Оно само предупреждало людей, но люди оставались глухи и безвольны. Так вот семейство это – супруги и трое детей, жили в одном из старых домов. Тогда была зима, и дом этот стонал от морозов, сдавивших стены. Все сидели по квартирам, топили печи и грелись у электрообогревателей, старались лишний раз не казать на улицу нос, потому что холода грозили его отморозить в считанные минуты. В ту ночь ничего не предвещало беды, но так всегда и бывает – вроде благополучно, а потом… как камнем с неба. Все именно так и произошло и на младшего ребенка – полуторагодовалого сынишку – среди ночи упал кусок потолка размером с футбольный мяч. И размозжил ребенку череп. С утра мать как обычно пошла к кроватке сына, обеспокоенная тем, что ребенок не разбудил ее ночью плачем, и увидела чудовищное…

И все равно жили. Боялись, с опаской смотрели на потолок, осторожно шагали по полу, страшась лишний раз не ударить в непрочные перекрытия, но жили…

Мы шли дальше, и на улице прибавлялось света. Город зазвенел стеклом, захлопал дверьми, застучал шагами, наполнился голосами и вот уже у водяных колонок выстраиваются длинные очереди, вот уже идут с лопатами мужики и бабы к окраинам. Весна берет свое, и скоро нужно уже сажать и сеять, полоть и поливать, чтобы жизнь продолжалась, не прерываясь ни на мгновение.

Замяукала под крыльцом оголодавшая кошка, залаяли возбужденные утренней свежестью собаки. Лис было вскинул голову, навострив уши, вслушиваясь в родные голоса, но потом передумал, снова понурился и поплелся дальше.

Бетонные плиты дороги медленно утонули в грязи и я вспомнил, что последнюю неделю почти не прекращаясь шли дожди, и прошедшей ночью тоже шел дождь и вот теперь все эти потоки, низвергнутые с высоты небес тем, у кого, уж несомненно, есть власть, не могли впитаться в глинистую землю; стояли мутными, тяжелыми лужами. И по этим лужам изредка проезжали запряженные толстоногим лошадьми телеги. Они месили вязкую глину, взбивали в лужах муть, превращая дорогу в сплошную серо-коричневую жижу. И лошади оскальзывались испачканными по скакательный сустав ногами и застревали телеги, и тогда возницы, ругаясь, и понося четвероногую скотину, спрыгивали в эту муть сами и вязли вместе с лошадьми, пытаясь сдвинуть утомленных животных с места.

Мы с Катериной шли под самым забором по узкой скользкой тропинке, и я, глядя под ноги, отмечал вялые, блеклые с зимы пучки травы, которые казалась сейчас такими яркими и желанными. Налетел порыв ветра, погнал по лужам рябь, заставил меня поежиться. Неуютные окраины Малаховки приводили меня в состояние уныния. Ума не приложу, как тут можно жить?!

Старые кирпичные дома закончились, начались искривленные временем избы, построенные из потемневших бревен, которые никогда не знали ни кисти, ни краски. И никогда не узнают. Теперь уже поздно, древоточцы давно пробрались в самое сердце бревен и скребутся в стенах твердыми челюстями. Теперь дерево уже не защитишь, и оно будет стоять столько, сколько ему отмерено истинным сроком. И все же эти дома куда надежнее тех трехэтажек из камня, в которых тебя окружает смерть.

Огороды и падающие заборы. Здесь нет богатых. Здесь живут те, чьей целью осталось лишь выживание. У них, я уверен, есть и мечты и надежды, но все это меркнет под гнетом повседневности и безысходности. И обещания про скорое создание систем канализации и водопровода уже не приводят людей в ликование. Им лишь бы прожить полуголодную весну и заготовить за лето харчей, чтобы дожить до следующей весны…

Я смотрел в спину Кате, которая неторопливо семенила впереди, и гадал, что за беда заставила ее остаться здесь. Муж у нее умер, и некому было вывести семью из проклятых даже людьми земель. Наверное, так.

-Вон, - она внезапно повернулась и указала мне налево, где предпоследним домом стояла добротная, неожиданно выкрашенная в синий цвет изба. – Мой дом.

Хороший это был дом, и хозяин в нем чувствовался. Быть может, я ошибся, быть может, муж не умер?

-Я все сама, - замедлив шаг, сообщила Катя. – Дом два года назад выкрасила, рамы и крыльцо. У избы поехал левый угол, так я с соседом на домкрат его подняла, да поправили мы, новый камень под фундамент поставили. И дети у меня не голодают, только бы жили!

-Все будет хорошо, - успокоил я женщину и, пройдя по узкой грязной улочке, вошел вслед за ней в узкую калитку, которая, открываясь, не издала ни единого звука. –Да поторопись ты, Лис! - раздраженно позвал я. Пес как раз задержался у ближайшего угла, внимательно внюхиваясь в незнакомый, заинтересовавший его запах. Он даже не подумал послушаться, лишь раздраженно дернул ухом, словно бы я надоел ему до самых печенок. Оставив калитку открытой, зная, что Лис никуда не убежит и вскоре подойдет к избе, я пошел к крыльцу.

Большой у нее был участок. Теперь администрация не дает таких огородов. Соток тридцать, если не все сорок. За домом прекрасный яблоневый сад, набухший молодыми почками. Да с таким садом и вправду можно всю зиму не голодать. Деревья взрослые, стволы аккуратно выбелены и никакая болезнь, никакая парша не тронула ветки. И скамейка под яблоней, тоже выкрашенная недавно, белая, с резной спинкой. И свой колодец со старым воротом и замшелым каменным краем.

А земля вокруг голая. Еще не проснулась от зимнего сна, еще не пошла яркими мазками мать-и-мачехи, еще не выпустила листки подорожника. И только одинокий воздушный змей из холщовки повис на ветке, сиротливо свесив до самой земли тонкую бечевку.

-Они все время играли с этим змеем, - улыбнулась Катя, проследив мой взгляд, и усталым движением сдернула с головы платок. И рассыпала по плечам ворох русых, отливающих пшеницей волос, которые не мешало бы расчесать. – Сашка запускал его, а Ольенька всегда бегала подбирать, если падал. А муж мой умер давно, младшей и полгода не было…

-От лучевой умер? – немного безразлично спросил я.

-От пьянства! – зло буркнула Катя. – Там Бог разберется.

-Где дети? – спросил я, поднимаясь на крыльцо и оглядываясь. Чужое прикосновение почудилось мне, чужой и холодный взгляд уперся между лопаток. Ах, ты уже тут! Ты та, которую я столько раз обманывал. Ты, наверное, свято ненавидишь меня как немногих в этом мире. Ты уже рыщешь вокруг, ожидая добычи. Великий Разрушитель, не злой и не добрый. Лишь сила, способна смести все на своем пути. Ты пришла за маленькой девочкой, но, и мальчишке осталось недолго.

-В избе. Пойдемте.

Я шагнул в темные сени, где пахло паклей и травой, где потолок был неожиданно выше, чем черные бревенчатые стены. Мы прошли по выметенным доскам, и Катя открыла низкую, обитую кожзаменителем дверь. Я остановил ее на пороге, не давая войти. Сам я тоже не стал заходить, глядя на двоих детей, лежащих на широкой родительской кровати слева от большой русской печи. Они были и вправду очень малы, девочке – лет шесть, мальчик был постарше года на четыре.

Вот ведь парадокс, - думал я, глядя на детей, - в радиации нет ничего смертельного. Да, она вызывает мутационные процессы, да, при разном стечении обстоятельств она влечет за собой раковые заболевания. Но только потому, что наш организм так относится к ней. Чувствуя радиацию, он сам начинает себя убивать, запуская необратимые, смертоносные процессы. Почему? Кто вложил в нас этот убийственный механизм? С какой целью?

-До Станции ведь далеко, - проговорил я медленно. –Как же они попали туда, Кать?

-Два дня не было, - с тоской прошептала женщина. – Сбежали наперекор моим запретам. Я все глаза проплакала, но ведь ничего не изменить! Потом Сашенька принес сестренку на руках, весь бледный такой, положил ее на крыльцо и сам упал. И все рвет его. И говорит мне, слабо улыбаясь: мама, мы блоки на горизонте видели! И в яму случайно провалились. А Оленька так в сознание и не приходила.

Пока она говорила, я впал в состояние некого транса.

Уже скоро. Они уже мертвы. У обоих кожа красная, словно их обварили кипятком. Я чувствую жар на коже.

Ржавые сосны.

-Кать, - я попятился и заметил в ее взгляд отблеск отчаяния. Наверное, она решила, что я сейчас откажусь. – Я помогу вам, - торопливо заверил ее я. – Но и мне понадобится твоя помощь. Мне понадобится твоя защита, Катя, твоя забота. Когда все закончится, я буду беспомощным, как сейчас твои дети. Мне потребуется отдых, чтобы восстановить свои силы. Сейчас мы пойдем с тобой в огород и найдем два камня размером с карамельную конфету. Эти камушки они должны забрать у меня, когда очнутся. ТЫ им это скажи, но сама не трогай ни камешки, ни меня, пока они не получат их. Камушки будут их амулетами, их пропусками в новую жизнь. Я обману смерть, заставлю тела поверить, что радиация идет им не во вред – во благо, заставлю организмы остановить самоуничтожение. Ты не должна трогать амулеты, поняла? Дети никогда не должны их терять. Объясни им, насколько это важно. Можете проделать в них дырочки и повесить на шеи – мне все равно, но никто иной не должен эти камни трогать и никогда они не должны расставаться с ними. Всегда рядом, поняла? А сейчас пойдем со мной в огород искать камни, потому что смерть твоих детей уже подобралась близко и я уверен, нам не скоро удастся найти то, что мне нужно.


Глава 1. | Призраки Припяти | Глава 3.Шаги к будущему