home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

Аристарх остановил коня шагах в двадцати от ворот Нинеиного подворья и замер в седле, Мишка последовал его примеру, а отроки, в соответствии с предварительными указаниями старосты, выстроились полумесяцем позади них еще шагах в двадцати. Ждали недолго — Снежана, крутившаяся во дворе, увидала прибывших и тут же кинулась в дом. Минуты не прошло, как из дверей высунулась Красава, зыркнула на Мишку с Аристархом и втянула голову в сени, словно черепаха под панцирь. Впрочем, довольно быстро выскочила обратно и заспешила, куда-то за угол дома. В проеме ворот появились Глеб с Нежданом, удивленно похлопали глазами — Мишка впервые явился в гости в доспехе и вел себя странно — и отпрянули под окриком Красавы.

Почти сразу же Красава вышла из ворот, а следом за ней… Мишкин подарок Нинее — бывший «смотрящий» Иона. Вид у него был вполне ухоженный и благополучный, если бы не совершенно тупое, ничего не выражающее лицо и неподвижный взгляд, упертый в спину маленькой волхвы. Иона, с двумя скамьями подмышками, тащился за девчонкой, как скотина на веревке, ничего вокруг не замечая и повинуясь только жестам соплячки, а та, не удостаивая «подарок» ни словом, ни взглядом, повелительным жестом указала место для установки скамей и мановением руки отпустила Иону.

«М-да, сэр, когда вы решили что «смотрящий» крепко попал, это было еще, оказывается, мягко сказано, такое вам и в голову не приходило. Оказаться «макиварой» для отработки приемов ментального воздействия самодовольной девчонкой, врагу не пожелаешь… ох, мать честная!».

Охнуть было отчего. Мишка подозревал, что Нинея заставит Иону оказывать ей сексуальные услуги, а может быть (чем черт не шутит?) и использовать его в качестве донора «жизненной энергии», по методике своей, то ли тетки, то ли наставницы, бабы Яги, но чтоб с таким эффектом! Нет, она не стала двадцатилетней красавицей, но пожилые-то женщины, ведь, тоже бывают и постарше, и помоложе. Если раньше Нинея выглядела, по меркам ХХ века, хорошо сохранившейся женщиной лет семидесяти пяти, то теперь ей едва можно было дать шестьдесят! Ну, может быть, с очень небольшим «хвостиком».

Нинея была строга и величественна, но Мишка готов был поклясться, что она заметила его реакцию на изменение своей внешности (ну не могут женщины такого не замечать!), и реакция эта ее вполне удовлетворила. Впрочем, Мишке очень быстро стало не до того — Нинея и Аристарх схлестнулись взглядами. Еще не сели, только встали возле скамей попарно — Нинея с Красавой, Аристарх с Мишкой, а уже…

Жрецы разных богов — Перуна и Велеса. Женщина и мужчина, одна считающая всех мужчин (за редким исключением) тупыми скотами, неспособными узреть и понять хотя бы половины сущего, другой, искренне убежденный, что все зло — от баб. Графиня и сельский староста, одна, исколесившая почти пол Европы (а может быть и больше), другой, после того, как стал старостой, даже не участвующий в походах ратнинской сотни — остающийся беречь Ратное. Одна, получившая, по меркам XII века почти энциклопедическое образование, другой… вот о знаниях и умениях Аристарха, Мишка не имел даже приблизительного представления.

Нет, это не было поединком, подобным схватке с отцом Михаилом. Аристарх не шел на смерть, как ратнинский священник, а Нинея не собиралась его убивать, было похоже, что она даже и не рассержена, и не раздосадована появлением главы Перунова братства — просто-напросто они существовали в разных плоскостях бытия, почти не пересекающихся между собой, им нечего было делить, ну, разве что… Мишку. Да, пожалуй, так — Аристарх пришел сюда из-за него.

Ни поклона, ни приветственных слов — глянули друг другу в глаза, что-то там такое увидели (или не увидели?) и все. Нинея медленно опустилась на скамью, радом, столбиком, словно аршин проглотила, пристроилась Красава. Аристарх почти синхронно с волхвой, так же неторопливо и с достоинством, занял свое место, Мишка попытался проделать то же самое, но не вышло — такому тоже надо учиться. И, почти сразу ощутил давление. Кажется, Нинея не делала ничего, но руки у Мишки вдруг зажили самостоятельной жизнью — заерзали по коленям, принялись оправлять пояс, ножны с мечом, потянулись теребить подол кольчуги. Проявилось ли это как-то внешне, неизвестно, но внутри Мишка ощутил приближение паники — Аристарх просил прикрыть его от Нинеиного волховства, а он сам…

«Отставить бздеть!!! Туды тебя в козлодуя трам-пам-пам… не может эта старая кошелка ничего мне… стоп!!! Ощущение знакомое!».

Ощущение, действительно было знакомым — точно так же Мишка не мог совладать с руками, когда пытался изображать из себя посла воеводы Погорынского к боярыне Гредиславе Всеславне… славно тогда волхва его мордой по столу повозила! Мишке сразу же полегчало — то, что понятно, не так страшно. Он поднял глаза и… чуть не выматерился вслух, Нинея на него и не смотрела, а вот Красава уставилась, как очковая змея на мышь. В выражении лица девчонки явственно проступили хищные черты, рот слегка приоткрылся, показав края верхних зубов и стало вдруг совершенно ясно: соплячка испытывает удовольствие — власть ей, власть над людьми подавай!

«Ах, так это ты, посикуха! Ну, погоди, сейчас я тебе покажу видеоролик!».

Еще тогда, когда Аристарх попросил прикрыть его от воздействия Нинеи, Мишка вспомнил рекомендацию волхвы — в случае ментальной атаки «выпускать из себя Лиса» и воображать, как тот вцепляется клыками в горло противника. Раздумывая об этом, Мишка пришел к выводу, что у него имеется весьма существенное преимущество перед людьми XII века — натренированное кинематографом и телевидением воображение позволяло представить себе очень реалистическую картинку, практически любого содержания. Люди же XII века могли себе представить только то, что видели сами, да и то, весьма несовершенно. Вспомнить, хотя бы, иконы и иллюстрации в книгах того времени — такое ощущение, что рисовали не профессиональные живописцы, а дети. Ни подчинения законам перспективы, ни знания анатомии, ни других технических приемов! Нет, построить в сознании реалистичную картинку, да еще не статичную, а в движении, в XII веке способны были очень, очень немногие, а создать чисто фантазийный видеоряд (из того, чего сам никогда не видел), вообще, наверно, никто!

Этим-то Мишка и воспользовался — мысленно начертил между скамьями, на которых попарно сидели собеседники, воображаемую линию и заставил бегать по ней туда-сюда Лиса. Причем, вправо бежал натуральный лис с рыжей, поблескивающей на солнце шерстью, а налево «оцифрованный» — бронзовый, позванивающий металлическими шерстинками и с весьма красноречивой зарубкой на загривке, оставленной Мишкиным кинжалом. Превращение на поворотах живого лиса в бронзового и обратно, получилось настолько эффектным, что понравилось даже самому Мишке.

Что уж там уловили Нинея с Красавой своим экстрасенсорным восприятием (саму картинку или только общие ощущения) понять было невозможно, но Красава, явно испуганно и недоуменно, зыркнула на траву между скамьями, по которой «бегал Лис». Дополнительно Мишка припомнил свое желание выпороть маленькую волхву, после того, как та поизгалялась над дядькой Никифором (помнится, получилось так хорошо, что у Красавы даже зачесалась попка) и постарался максимально энергично «транслировать» это свое чувство в сторону волхвы и ее правнучки. Тут уж Красава откровенно заерзала на скамье и успокоилась только после того, как Нинея едва заметно повела плечом.

С Красавой все явно удалось, а вот Нинея… Мишка глянул на волхву, и у него чуть не отпала челюсть — вдовствующая графиня Палий, вроде бы и не улыбнулась, и не подмигнула, но как-то сумела передать Мишке веселое, даже какое-то озорное, одобрение, как если бы воскликнула вслух: «Ай да Мишка, ай да сукин сын!».

«Чего она веселится-то? Элементарно, сэр! Помните, как сия почтенная дама неоднократно высказывалась на тему: «Если уж я тебя заворожить не могу, так и никто не сможет»? Она и дальше будет всячески поощрять вашу самодеятельность, чтобы вы не превратились в «оловянного солдатика» перуничей. Поняла, надо полагать, что вы не с подачи Аристарха колдуете — Лис-то ну никак в «номенклатуру» Перуна не вписывается!».

Мишка и сам не заметил, как его отпустила суетливая неловкость — правая рука успокоилась на колене, левая — на рукояти меча, а корпус распрямился, привычно распределяя тяжесть кольчуги без перекоса в какую-либо сторону. Аристарх все это время демонстрировал прямо-таки каменное спокойствие — как сел, так и замер, глядя куда-то за левое плечо Нинеи.

Красава, наконец-то, справилась с собой (или Нинея помогла) — прекратила ерзать, коситься под ноги, построжела лицом и вопросила так, словно это Великая волхва заговорила голосом десятилетней девчонки:

— С чем пришел?

Не «пришли», а «пришел», и вопрос адресовался непосредственно Мишке.

«Они что, так и будут через нас общаться? Политес, едрена шишка… А вот хренушки! Аристарх с Нинеей — как хотят, а себя с соплячкой равнять не дам!».

— А здороваться тебя не учили? — что-что, а командный тон Мишка уже отработал и задать вопрос умел жестко.

Такой поворот, видимо, предусмотрен не был. Красава стрельнула глазами на Нинею, похоже, ничего в ответ не получила и дала слабину:

— Так мы с тобой сегодня уже…

— Не от себя говоришь и не с одним мной! — Мишка был неумолим.

— Зрав… вы будьте… — прочирикала Красава, растеряв всю свою самоуверенность — с чем пожаловали?

— И вам здравия! — Мишка почтительно склонил голову в сторону Нинеи. — Позволю себе напомнить об одном давнем нашем споре. Я тогда усомнился в том, что Красаву уже можно посвящать в искусство творения волшбы, вкладывать силу в детские руки, а светлая боярыня попрекнула меня тем, что я сам вкладываю опасную силу в руки детей, доверяя отрокам убойное оружие. Ныне случилось так, что можно и нужно о том споре вспомнить — три отрока мертвы, а Красава лишь чудом жива осталась…

Мишке пришлось прерваться, потому что Нинея дернулась всем телом повернуться к правнучке, но сдержалась и замерла, а Красава втянула голову в плечи и зажмурилась, похоже, ожидая беспощадного удара.

«Да она же ничего старухе про драку с Юлькой не рассказала! Ой, быть тебе драной, девонька, да еще как драной… А вы-то, сэр, стукачом оказались, заложили девку, вот те на!».

Под требовательным взглядом волхвы Мишка рассказал обе истории: сначала о вызволении Красавы из собачьей клетки, а потом о дуэли и последовавших за ней репрессиях, добавил и свои соображения по поводу нинеиного запрета перемешивать десятки, а в конце заключил:

— С отроками мы справляемся, хотя, порой, и сурово поступать приходится, а вот с Красавой сложнее. Светлой боярыне Гредиславе Всеславне, конечно, виднее, но, на мой взгляд, волховскую науку она постигает хорошо — Савва-то заметно на поправку пошел — но пределов, ни своих, ни чужих, не разумеет. Юль… Людмила же ее убивать или калечить не стала, а сотворила так, что Красава сама бы убилась — просто-напросто расшибла б себе голову об решетку, и все. Это ж какая разница в силах между ними, что Людмила может ее заставить самое себя убить! А Красава этой разницы не разумеет — посчитаться с Людмилой собирается. Добром это не кончится, а меня рядом может и не оказаться… больше же, как мне думается, никто в крепости Людмилу остановить не сможет.

Однако и это — не самое скверное, хотя, казалось бы, куда уж хуже? А вот есть, кое-что, и похуже — Красава от власти над людьми удовольствие получает, и чем дальше, тем больше, а это засасывает, сильнее пристрастия к хмельному. Сама она того, к сожалению, не понимает. К примеру, думает, что с Людмилой из-за меня поцапалась, а на самом деле — соперничества во властвовании над умами и душами отроков не стерпела.

Мишка говорил, а сам пытался хоть как-то уловить реакцию слушателей на сказанное, во всех этих мистических заморочках, которыми руководствовались бабы и девицы, обладающие «нестандартными» способностями и навыками, он разбирался слабо и сейчас, что называется, вступил на тонкий лед предположений и догадок, постоянно рискуя ляпнуть какую-нибудь несуразицу. Плюс, пресловутая женская логика, которую ему не постичь даже теоретически… Тем не мене, Нинея, кажется, слушала внимательно и, что самое удивительное, Аристарху, похоже, тоже было интересно, а Красава… на нее было просто жалко смотреть — предчувствие неизбежного наказания начисто задавило девчонку. Невольно ей посочувствовав, Мишка попытался хоть как-то смягчить ситуацию:

— Прошу понять меня верно: я не жалуюсь и наказания для Красавы не прошу — Людмила ее и так крепко попотчевала — но пригляд за ней нужен, причем, пригляд мужской, а потому хочу забрать в воинскую школу брата Красавы Глеба. Мне ведомо, что светлая боярыня Гредислава Всеславна почитает мужскую половину человечества ущербной — неспособной ощутить тонких течений сущего… спорить с этим не берусь, но в воинской школе и вообще во всей крепости — мужской мир, со своими законами, обычаями и вещами само собой разумеющимися, для женского ума непонятными, неприятными, а то и невыносимыми. Глеб же все это понять сможет и сестру от ошибок удержит… да и Савве приятель нужен, не все ж ему с девчонкой-то…

Мишка запнулся, поняв, что «поехал не туда», и быстренько поправился:

— Братишка мой Семен командует десятком, где собраны ровесники Глеба, туда его и определю, но христианские обряды исполнять понуждать не стану, а Глеб пусть проследит за надлежащим поведением сестры… волшбу творить на земле, осененной крестом, все равно, что гадить на чужом капище… непотребно это. Да и известия про жизнь в крепости Глеб сможет приносить светлой боярыне по-мужски — с пониманием, а не так, как девчон…

Злой удар волховским посохом в землю прервал Мишку на полуслове, видать, все-таки, ляпнул что-то несуразное! Тут же это и подтвердилось — Нинея, наконец-то, заговорила:

— Поучать меня будешь?! Только крест где появится, так сразу всех в округе жизни учить начинают! И кто? Скоты тупые, ничего, кроме силы не разумеющие! Волшбу творить? Да зачем? Вас всех и так…

И тут Аристарх ДАЛ! Ох, как дал!

Мишка вдруг ощутил, что сзади над ним навис кто-то огромный и чудовищно сильный, поигрывая не менее чудовищным оружием и упершись взглядом в то место на Мишкиной шее, удар в которое отделит голову от тела легко и чисто, проведя лезвие точно в щель между шейными позвонками — не в кость, а в хрящ. Аж волосы на затылке зашевелились! И, одновременно со смертельным ужасом (Боже, какой восторг!), Мишка, наконец, ощутил то, чего безуспешно добивался от него Алексей — полное слияние с висящим на поясе оружием! Да, он был несравнимо слабее того, нависшего сзади, но он был РАВЕН ему в братстве острого железа, ставшего даже не продолжением руки, а неотъемлемой частью организма — как крылья у птицы, ибо какая же птица без крыльев?

И пришло понимание: Аристарх просил прикрыть не из-за слабости, а из-за неспособности ограничивать силу своего воздействия — все или ничего, а это тоже бывает неуместным и опасным, как ввязаться в мордобой на дискотеке, впершись прямо на танцпол на бронетранспортере.

У других собеседников ни восторга, ни понимания не наблюдалось. Красава… Красавы не было, был детеныш мелкого зверька напуганный, даже не до потери сознания, а до блокирования рефлексов, способный только на мелкую дрожь и неконтролируемое опорожнение кишечника и мочевого пузыря. Нинея… Нинеи тоже не было, во всяком случае такой Нинеи, какую знал Мишка. Внешне неподвижная, с закаменевшим лицом, внутри (Мишка ощутил это вдруг обострившимся восприятием) волхва обратилась в дикую кошку, защищающую детенышей и готовую схватиться хоть с мамонтом, хоть с динозавром, напрочь игнорируя полную безнадежность своего положения.

Аристарх, кажется, достал даже до отроков — Мишка услыхал сзади несколько щелчков взведенных самострелов и непередаваемый, едва слышный звук, с которым разворачиваются кольца боевого кнута. Изобразив правой рукой сигнал «Стой», он даже не стал оглядываться, откуда-то пришла уверенность: заметят, поймут и исполнят беспрекословно.

— Молчать, баба! — рявкнул Аристарх.

Это был не голос старосты, это был гром небесный, исполненный человеческим голосом. Мишка, если и не был мастером ненормативной лексики, то уж наверняка, не был и дилетантом в этом специфическом виде искусства, но даже он, при всей своей «подкованности», не смог бы подобрать слова или выражения, несущего в себе столько презрения, уничижения и даже брезгливости, сколько умудрился вложить в слово «баба» Аристарх! Впрочем и Аристарха тоже не было, был Туробой, умеющий, как выяснилось, пробудить боевой экстаз даже в мальчишке и, одновременно, смять, подавить, разметать волю противника! Из всего, что видел ЗДЕСЬ Мишка, именно это, видимо, и проходило по разряду боевой магии — отвлечь, напугать, дезориентировать и, выгадав таким образом, мгновение, добить обычным оружием. ТАМ от поклонников восточных единоборств, Мишка много слышал про всякие энергии и ментальные атаки, но не очень в это верил, а сейчас на собственной шкуре убедился в правдивости тех рассказов.

— Долго ты терпение Перуна испытываешь! — продолжал рычать староста, медленно поднимаясь со скамьи. — Слишком долго!

Вз-з-зинь! Мишкин меч радостно (именно радостно!) вылетел из ножен, а Мишка вдруг понял, что стоит лицом к Туробою, закрывая собой Нинею и Красаву. Какая сила сдернула его со скамьи он и сам не понял. Женщин понесло защищать или боевой транс «пришпорил» тело, отключив рассудок? А может быть, просто захотелось повернуться лицом к тому, огромному и сильному, кто навис сзади? Мишка и сам не разобрался, но зато прекрасно понял, что он покойник — Туробоя было не остановить! Но и не встать против него тоже было невозможно!!! И… и наплевать!

«Ты что? Идиот! Похрен!!! Есть упоение в бою!!!».

А дальше… дальше началось такое… такое… Рациональная часть сознания Михаила Андреевича Ратникова относилась к подобным вещам, вроде бы с пониманием, во всяком случае, признавала сам факт наличия мотиваций, способных высвободить скрытые резервы организма, а вот эмоциональную часть сознания это все никак не трогало — просто не имелось соответствующего личного опыта, а литература, поэзия, кинематограф изображали все это настолько, по его мнению, слащаво и неубедительно…

Пальцы Нинеи скользнули по Мишкиному рукаву и легли на кисть левой руки, мертвой хваткой вцепившейся в ножны у самого устья. И… да черт побери, нет в человеческом языке слов способных это описать! В единую вспышку, казалось, способную выжечь мозг, вместилось все: и Нинея, глотающая слезы, вздрагивая плечами под привезенным из Турова платком, и бледная до синевы мать, лежащая в санях вместе тушами убитых волков, и Юлькина ладошка, зажатая между Мишкиными плечом и щекой и еще множество всего — и ОТТУДА и ОТСЮДА.

Вспышка полыхнула и угасла, оставив после себя глаза Туробоя и его правую руку. Как с расстояния меньше метра можно удержать в поле зрения и то и другое, было совершенно непонятно, но получалось! Медленно-медленно, как бывает только на экране, большой палец правой руки Туробоя сначала перестал оттягивать вниз пояс, за который он был засунут, потом начал вылезать наружу, а остальные пальцы, до того сжатые в кулак, распрямляясь, указали направление, в котором будет двигаться рука — к рукояти меча.

Точно так же медленно, но все же побыстрее руки Туробоя, кончик Мишкиного клинка пошел с уровня левого плеча в ту же сторону и, вроде бы несильно, звякнул плашмя по оголовью рукояти чужого оружия: «лучше не трогай!». Звякнул и тут же двинулся влево, очень красноречиво намекая на то, что может по своему выбору либо рассечь руку между пальцами, либо ткнуться прямо в середину живота, защищенного одной лишь льняной рубахой.

Взгляд Туробоя, словно привязанный, проследовал за острым железом, а рука приподнялась, собираясь ударить по плоской стороне клинка, сбивая его вниз, но меч, будто издеваясь, повернулся заточенным ребром: «бей на здоровье!», а потом едва-едва, почти нежно, коснулся льняного полотна.

Сколько раз заставлял Алексей Мишку «играть мечом», подкидывая на кончике клинка разные мелкие предметы, но ни разу еще у Мишки не получались столь быстрые и точные, прямо-таки игривые, движения. Меч стал почти невесомым, повинуясь, даже не сокращениям мышц, а одним лишь мыслям, и зрение обострилось, став почти круговым, и тело, вроде бы почти не двигаясь, постоянно перетекало из одного положения в другое, почище, чем на занятиях у Стерва. И… не страшен стал Туробой, совсем не страшен!

Миг, и наваждение сгинуло — время снова потекло в нормальном ритме, меч обрел вес, Красава медленно сползла со скамьи на землю, Нинея шумно вздохнула, а Туробой легко отмахнулся от Мишкиного клинка, пробурчав:

— Не засти, не с тобой разговор. — Помолчал, дожидаясь, пока Мишка сдвинется в сторону, и продолжил, оставаясь стоять, нависнув над Нинеей: — Опять вывернулась… изворотлива, аки Велес твой.

— Ты не жрец… — попыталась вставить Нинея.

— Да! — прервал ее Туробой. — Всего лишь потворник[22], но на тебя, старая, и того довольно будет! Нечем тебе воинскому духу противиться!

«Это что же, у языческих жрецов тоже какая-то иерархия и чины были? Потворник, надо понимать, ниже жреца, но тоже не мало, раз он так на Великую волхву наезжает… Стоп, не отвлекаться!».

Туробой тем временем продолжал вещать ультимативно-издевательским тоном, и когда по лицу косящейся на лежащую Красаву Нинеи становилось уж очень заметно, что она не столько слушает, сколько терпит, в голосе его снова прорезался громоподобный рык.

— …Коли ты о войске возмечтала, то не бывает войска без князя, как и князя без войска! Есть он у тебя — настоящий князь? Не избранный, не поставленный, не самозваный, а природный — князь по крови и по духу? Видать есть, коли ты войском озаботилась! У нас тоже есть!

«Это он о ком?»

— А осенен ли твой князь благостью богов, способен ли наделить землю свою благополучием, призвать на нее благословение и защиту высших сил? Наш может! Ему и Макошь и Перун благоволят, и от Креста он милостью не обделен, да и Велес твой к нему добр!

«О вас, сэр Майкл, о вас, о ком же еще?».

— А прославлен ли твой князь истинно княжьим делом — градостроением? Ведь никто, кроме князей, от веку города не ставил[23]! Наш один городок уже заложил!

«Что он несет? Да я же без Нинеи ничего бы…».

— А даровано ли твоему князю воинское искусство? Удачлив ли он, храбр ли, почитает ли его дружина? Наш храбр, удачлив и люди ему подчиняются охотно! Вот, гляди! — Туробой швырнул под ноги Нинее добытый в Отишии посох волхва. — Кажись, второй уже? А?

«Вранье! Я в Куньем городище вообще не был!»

— А теперь самое главное — способен ли твой князь перенять удачу другого князя? Сможет ли одолеть в бою, перейдет ли к нему сила и удача побежденного[24]? Вспомни своего князя и погляди на нашего — кто кого одолеет?

«Ему что, Корней рассказал, что княжича Михаила соплей перешибешь? Да нет же! Он про Нинеины планы ничего знать не может — блефует, зараза, но как блефует!».

— На этом все! — совершенно неожиданно закруглился Туробой. — Нужное ты услыхала. Поймешь — твое счастье, не поймешь — твоя беда! Пошли, парень!

Туробой ухватил Мишку за плечо и, чуть ли не силой, поволок его к сидящим в седлах опричникам, задев ногой и опрокинув опустевшую скамью, на которой они до того сидели.

«Ну, это уж хамство, господин бургомистр! Можно было бы и аккуратнее, прямо, как дверью хлопнул».

Оглянувшись, Мишка увидел, что Нинея склонилась над лежащей на земле Красавой.

— Дядька Аристарх, ты Красаву-то не убил, часом?

— Оклемается, от этого не умирают… зато и наказания от старухи избежит, то на то и вышло, а урок нужный получила! Нет, ну это ж надо так обнаглеть! Отроками она повелевать взялась! Козявка, едрен дрищ! Ничего, теперь в разум войдет…

— Если вообще разума не лишится… — неуверенно пробормотал Мишка — дите ж еще совсем…

— Вот с малолетства и надо вразумлять! Меж бабья пускай свои выкрутасы творит, среди холопов! С вольными смердами, уже как выйдет, а перед воином баба, волхва она или не волхва, только в одном виде быть должна: глаза в землю, язык в жопе, руки на пи…е!

— Ну уж… — Мишка от такого пассажа даже слегка опешил.

— Не «уж», а «так»! Иной вид может быть только по приказу… и еще, когда баба воина из похода или долгой отлучки встречает! Тогда: в правой руке чарка, в левой — закуска, подол — в зубах! И никак иначе!

Подобные высказывания, да еще со смачной присказкой «едрен дрищ», были настолько нехарактерны для ратнинского старосты, обычно степенного и выдержанного, не склонного к ругани, что Мишка даже споткнулся на ровном месте. Потом, правда вспомнилось «в тему», как призванные на армейские сборы, с виду вполне приличные мужики, надев форму и оказавшись в казарме, превращались вдруг в такое жлобье… Видимо, тут имел место тот же эффект — смена имиджа — староста слишком вошел в роль сурового воина, вправляющего мозги глупым бабам и подросткам.

— А ведь ты соврал, Окормля! — поведал неожиданно Туробой, умащиваясь в седле.

— А?

— Помнишь, ты ляпнул, что волшбу творить в крепости, под сенью креста, все равно, что гадить на чужом капище?

— Да… а что такое?

— Крепость с часовней не капище, а славище! Капище — место упокоения умерших, а идолы на капище, суть, почти то же самое, что кресты на христианских могилах. На капищах творят тризны по усопшим, общаются с душами предков, приносят им жертвы[25]. Так что, капище — что-то, навроде жальника, кладбища, хотя и на иной лад, чем у христиан[26]. А богов мы славим на славищах, там идолов нет, не нужны они богам. Мы, славяне, славим своих богов только за то, что они есть. Мы ничего у них не просим, потому что они уже все нам дали. На своих праздниках мы приносим им дары, но это не подношения, а приглашение к нашему праздничному столу, этим мы показываем, что мы, их внуки, живы, что у нас есть все необходимое, и мы помним наших богов и наших предков, помним и храним наше уважение им. А если ты начинаешь чего-то просить у богов, значит, ты слаб. Слаб, прежде всего, духом.

Староста пристально посмотрел на Мишку, как-то вдруг весь подобрался и в голосе его снова зазвучал рык:

— Это в христианских храмах у Бога все время канючат: «Подай, прости, помилуй, спаси!». Рабы, едрен дрищ! Понял теперь, для чего воинам перуново братство нужно… даже если они христиане? Понял?!

— Д-да…

— Так вот: чтобы я больше от тебя не слышал, что мы отрокам умы смущаем! Воинов мы воспитываем, воинов!

«Ох, мать честная! Так вот почему лучшие воины в перуновом братстве воспитываются! Морально-психологическая подготовка, идущая в разрез с христианской кротостью — не проси, а будь достоин, встань вровень с предками и богами! Да ведь Нинея о том же самом толковала! «Ощути себя наследником древнего рода, продолжателем дел славных предков, частицей великого народа славянского, внуком Божьим!». Нет, милейший бургомистр, зря вы баб за людей второго сорта держите, самую суть они не хуже вас понимают!».

— Понял, батюшка Туробой… прости, не по злобе дурное сказал, по незнанию.

— То-то же! А отроков теперь можешь перекидывать из десятка в десяток, как захочешь. Эта — Туробой небрежно мотнул головой в сторону подворья Нинеи — и пикнуть не посмеет.

«Ну, уж и «не посмеет»… нет, герр бургомистр, вы, конечно же, великий и ужасный, но и бабка тут тоже не в СОБЕСовской очереди стоит. «Не сочтет нужным» или «посчитает несвоевременным» — вот это для Нинеи больше подходит. И вообще, весь этот спектакль, похоже, разыгран только для вас, сэр Майкл, потому, что объяснить Нинее ее ошибку и порекомендовать не упорствовать, Аристарх мог бы и через Беляну… но как он нам всем по мозгам врезал! Нет, сэр, спектакль был нужен! Иначе, как бы он вам силу воинского духа продемонстрировал? И… вот, блин! Этот спектакль и для Красавы тоже нужен был! Бабка ей сколько угодно могла на словах объяснять про силу служителей Перуна, но вот так почувствовать ее на собственной шкуре… лучшего лекарства от детского беспредела и не придумаешь!

Они что же, сговорились? Или Нине было приказано, а она умудрилась, исполняя требование, от которого не могла отказаться, соблюсти, как-то, и свой интерес? А может быть, это было совместное действо коллег, которым надо было провести «практикум» для учеников? Теперь встретятся, где-нибудь, и обсудят результаты… да еще и лорда Корнея третьим пригласят… Хватит, сэр! Остановитесь, а то в любом слове и взгляде заговоры видеть начнете! Учиться! Да, блин, по Ленину: «Учиться, учиться и еще раз учиться!», тогда и начнете понимать смысл происходящего! А в условиях дефицита информации, все ваши гадания — чистой воды паранойя!».

Когда Мишка с Туробоем въехали на лесную дорогу и Нинеина весь скрылась за деревьями, староста резко расслабился, утер рукавом лицо и шумно вздохнул:

— Ф-ф-у-х-х, парень, учить тебя… воевать и то легче!

— Учить? — изобразил удивление Мишка.

— А ты думал я сюда ради этой бабищи притащился? Да все, что я ей сказал, она не хуже меня знает, а силой покрасоваться, так это отрокам твоим пристало, я для таких игрищ стар уже. Просто Леха уже отчаялся тебя отучить все только разумом понимать — вреден разум в бою, медленный он, тело само все делать должно по велению души горящей! Почуял разницу? Вижу, что почуял — меч у тебя в руке, как живой играл! И много в тебе тогда разума было?

— Я как-то и не подумал…

— И не надо! — Аристарх решительно рубанул ладонью воздух. — У настоящего воина, когда требуется, тело само думать может! Зрение, слух, обоняние, осязание ему все, что надо говорят, разуму к этому добавить нечего, а оружие само свое дело знает…

— Какая же война без ума…

— Война с умом, а поединок должен быть только на чувствах и навыках, чтобы оружию не мешать… Что, не понял? Ну, как тебе объяснить… ну-ка, скажи: почему у Георгия Победоносца на иконах лик скорбен?

«Блин, опять поехали… жрец, то есть, не жрец, а… потворник, кажется, а на христианские иконы ссылается…».

— Ну… потому, что Георгий великомученик…

— Дурак! Лик скорбен, потому что Георгий не убивает Змея, а казнит! Не сам решил, а приказано ему Зло покарать! Не он приговор вынес — воля Божья! Так и воин, настоящий воин — не след ему одновременно судией и вершителем быть. Настоящему воину власть дана узреть Зло, под какой бы личиной оно не крылось, и приговор ему вынести, а оружие сей приговор исполняет! Но для этого оно живым должно быть, а такое бывает только в руке истинного воина! А еще его смущать ничего не должно — воин решил, оружие исполнило, и ответ за это не на нем, а на воине! Если же у тебя в руке мертвое железо, то все на тебе, и каждый раз раздумывать надо: как, да что, да «Не убий», да куда железо направить, да как самому уберечься, да… много чего, а если ворог, сиречь воплощение Зла, прямо перед тобой, то думать некогда! Понял?

— Вроде бы…

— Ни хрена ты не понял… пока, но начинаешь понимать… ничего, выучим!

Как ни странно, но староста ошибался — еще ТАМ Михаил Ратников познал чудо отношения к автомату Калашникова, как к живому существу, и, самое поразительное, «Калаш» на такое отношение отзывался! Сам бы не ощутил — не поверил бы, но ощутил и был при этом трезв и в своем уме, а позже, в конце девяностых годов, не единожды слышал рассказы о том, что есть, оказывается, и молитва «Калашу», правда содержания молитвы никто из рассказчиков не приводил. Разговор, как правило, сводился к тому, что там, в Чечне, молиться некому — все предано и все продано, а против «Аллах акбар» только «Калаш» и помощник…

— Скажи-ка лучше: — прервал Мишкины воспоминания староста — а чего это ты такое сотворил, что та соплюшка враз увяла, да все себе под ноги косилась, будто что-то там такое бегает… или ползает?

— А вот его — Мишка вытащил из подсумка бронзового Лиса — между нами бегать заставил! В одну сторону обычный лис бежал — рыжий, а в другую вот такой — бронзовый, только размером с настоящего.

— Хо-хо! Силен! — Аристарх выставил в улыбке зубы из-под усов. — Это ты ловко!

— Да не в моей силе тут дело, дядька Аристарх, а в их чувствительности! Ты-то, вот, ничего не увидел, да и они… не знаю: видели ли Лиса, или как-то иначе ощущали…

— Старуха точно видела, да и девка, наверно, тоже. Хороший тебе оберег Настена дала, и попользовался ты им правильно…

— Почему Настена? Это у меня не от нее, а с куньевского капища…

— Едрен дрищ, — брови Аристарха изумленно взлетели вверх — так ты сам не знаешь, что это за зверь?

— Откуда? Отец Михаил о таком не рассказывал, а больше никто…

— Ну… это ж… я даже и не знаю… — Аристарх возмущенно шлепнул себя ладонью по бедру. — Да разве ж можно так?! Ты о чем своей головой книжной думаешь? Неизвестную вещь с собой таскать, да еще пользоваться ей…

— Ну, почему же неизвестную? Мне Нинея объяснила, что есть двенадцать зверей Велеса: Лис, Медведь, Рысь…

— Что-о? — Аристарх, прямо на глазах начал опять превращаться Туробоя. — Велесов звериный круг? Да ты хоть знаешь?.. Да не знаешь ты ни хрена, едрен дрищ! Не двенадцать зверей в круге, а тринадцать — в середине круга Змей — сам Велес!

Вщи-ш-ш, меч старосты вылетел из ножен, и Мишка невольно зажмурился и отшатнулся — староста, видимо «на автомате», хитрым воинским приемом швырнул солнечный зайчик с клинка ему прямо в глаза.

— А ну, бросай эту пакость!!! Бросай, я сказал!!! Да не наземь, а на меня, вот сюда!!!

Приказ был отдан так, что не подчиниться было невозможно. Чак! Хоть и не ходил сейчас староста с сотней в походы, но в молодости, видать, был лихим рубакой (впрочем, чего еще ждать от друга детства действительно искуснейшего мечника Корнея) — разрубить на лету бронзовую фигурку, это надо было суметь! Хотя уверенности в том, что это у Аристарха получилось, не было — слишком быстро все произошло. Лиса было откровенно жаль, однако переть против правил, которые сам толком не знаешь, но видимо, очень серьезных правил, было глупо и опасно. Все, на что осмелился Мишка, так только отметить в памяти место, где последний раз мелькнул в траве бронзовый блеск, потом можно будет сюда вернуться и поискать.

— Вот так-то! — Аристарх, не глядя, ловко кинул меч в ножны. — Ну, подтирка Велесова, как обошла тебя дурня… Знать бы раньше, так она бы у меня окарачь уползла, если б жива осталась… вернуться, что ли? — Аристарх начал придерживать коня, похоже, всерьез собрался поворотить назад. — Ты не почуял: волхва на тебя через него давила?

— Волхва… не знаю, но сам Лис меня подчинить пытался. — Мишка решил, хотя бы внешне, принять правила игры. — Может по приказу волхвы, а может и сам по себе.

— И что?

— А ничего! Я ему такую зарубку на загривке поставил… враз ручным сделался! Ты думаешь, почему он у меня так послушно под ногами туда-сюда бегал? Я может быть много чего не знаю, но куклой ничьей не буду, на это у меня сил и разумения хватит!

— Ишь ты… не будет он… сам не заметишь, как оседлают… — Говорил-то Аристарх тоном ворчливым, но вот выражение лица у него тону никак не соответствовало. Староста внимательно-настороженно всматривался в своего ученика, словно спрашивая: «Что ж ты за парень такой, Окормля?». — Ну, что ж… впредь тебе наука. Ладно, возвращаться плохая примета… Поехали!


* * * | Богам — божье, людям — людское | * * *