home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Брут вернулся домой в начале декабря, после того как Цезарь уехал в Кампанию, чтобы закончить отправку войск. Мать печально смерила сына взглядом.

— Перемен к лучшему в тебе нет, — вынесла она приговор.

— А я думаю, есть, — возразил Брут, не садясь. — Последние два года меня многому научили.

— Я слышала, ты бросил свой меч в Фарсале и спрятался.

— Если бы я не бросил его, вряд ли бы мы сейчас свиделись. Что, об этой истории уже знает весь Рим?

— Брут, ты чуть было не накинулся на меня! Говоря «весь Рим», кого, собственно, ты имеешь в виду?

— Я имею в виду весь Рим.

— И Порцию в частности?

— Она твоя племянница, мама. Почему ты так ее ненавидишь?

— Потому что, как и ее отец, она — потомок рабыни.

— Ты забыла добавить: и тускуланского крестьянина.

— Я слышала, ты скоро станешь понтификом.

— О, значит, Цезарь тут был? Вы не возобновили роман?

— Брут, не груби мне!

Значит, Цезарь не захотел ее, подумал Брут, уходя. Из гостиной матери он пошел в комнаты Клавдии. Дочь Аппия Клавдия Пульхра стала его женой семь лет назад, вскоре после смерти Юлии. Но этот союз доставил ему мало радости. Бруту время от времени удавалось выполнять супружеские обязанности, но без всякого удовольствия. И что хуже, без тени симпатии, не говоря уже о какой-то любви. Он ложился с ней не столь часто, чтобы она зачала, и это весьма ее удручало. Она очень хотела детей. Простодушная, добрая, миловидная. Но детьми с завидной регулярностью обзаводились ее многочисленные подруги, и она старалась навещать их почаще. А дома почти не выходила из своих комнат, часами склоняясь над ткацким станком. К счастью, у нее не было никакого желания вести хозяйство. Сервилия всегда всем тут заправляла, и пусть все идет, как идет, хотя она только мать, а не супруга хозяина дома.

Брут клюнул Клавдию в щеку, улыбнулся рассеянно и пошел дальше — искать своих домашних философов Стратона Эпирского и Волумния. Наконец-то два приятных лица! Они были с ним в Киликии, но он отослал их домой, когда присоединился к Помпею. Дяде Катону могло бы понравиться, если бы он взял философов на войну, но Брут не решился. Как и Волумний и Стратон из Эпира, Брут был академик, не стоик.

— Консул Кален хочет видеть тебя, — сказал Волумний.

— Зачем бы?


— Марк Брут, садись! — радостно воскликнул Кален, увидев его. — Я уже беспокоился, что ты не вернешься вовремя.

— Вовремя для чего, Квинт Кален?

— Конечно же, для того, чтобы приступить к своим новым обязанностям.

— Новым обязанностям?

— Правильно. Цезарь очень ценит тебя, да ты и сам это знаешь. Он велел передать тебе, что никто лучше тебя не справится с этой работой.

— Работой? — тупо переспросил Брут.

— С массой работы! Хотя ты еще не был претором, Цезарь дает тебе полномочия проконсула и назначает тебя губернатором Италийской Галлии.

Брут открыл рот.

— Полномочия проконсула? Мне? — взвизгнул он, задохнувшись.

— Да, тебе, — подтвердил Кален невозмутимо. Он не был ни возмущен, ни раздражен тем, что такой выгодный пост достается бывшему республиканцу. — В соседних провинциях сейчас мир, так что никаких военных действий там не предвидится. Фактически в настоящий момент там нет ни одного легиона. Нет даже никаких гарнизонов.

Старший консул положил руки на стол и доверительным тоном добавил:

— Видишь ли, в будущем году будет проводиться всеобщая перепись, как в Италии, так и в Италийской Галлии, причем на совершенно новой основе. Перепись, проведенная два года назад, больше не отвечает… э-э-э… целям Цезаря, скажем.

Кален наклонился, чтобы поднять с пола корзину для свитков, потом выпрямился и передал ее через стол Бруту. Алая кожа, крышка запечатана пурпурным воском. Брут с любопытством посмотрел на печать. Сфинкс со словом «ЦЕЗАРЬ» по внешнему кругу.

Взяв корзину, он почувствовал ее вес. Похоже, набита свитками до отказа.

— Что внутри?

— Указания, продиктованные самим Цезарем. Он хотел дать их тебе лично, но в этом случае ты припозднился. Может, и к лучшему. — Кален встал, обошел стол и тепло пожал руку Бруту. — Сообщи мне, когда ты намерен отправиться, и я организую для тебя lex curiata на полномочия. Это хорошая работа, Марк Брут, и я согласен с Цезарем: она именно для тебя.

Брут ушел, пораженный. Его слуга нес корзину так, словно она была золотой. Выйдя на узкую улочку, Брут потоптался в раздумье. И вдруг выпрямился, расправил плечи.

— Снеси корзину домой, Фил, и немедленно запри ее в моем сейфе.

Он кашлянул, пошаркал ногами и смущенно добавил:

— Если госпожа Сервилия увидит корзину, она может захотеть заглянуть в нее. Я бы предпочел, чтобы этого не случилось. Понятно?

Фил с невозмутимым видом поклонился.

— Предоставь это мне, господин. Я все сделаю незаметно.

Они расстались. Фил возвратился в дом Брута, а Брут пошел к дому Бибула.

Там царил хаос. Как у большинства домов Палатина, тыльная часть этого здания выходила в проулок. С фасада же посетитель попадал в небольшой холл с привратником. Боковые ответвления вели к кухням, ванной комнате и уборной, а центральный проход выводил в перистиль с большим садом и прогулочной колоннадой, обегавшей комнаты домочадцев. В дальнем конце перистиля располагались столовая, кабинет хозяина и огромная гостиная с просторной лоджией и шикарным видом на Форум.

Но сад теперь представлял собой склад множества корзин и кое-как запакованных статуй. Тут же валялись обвязанные веревками кастрюли, горшки. Вся колоннада была забита кроватями, кушетками, креслами, тумбами, разного вида столами, комодами и шкафами. Белье кидали в одну сторону, одежду в другую — образовались две рыхлые кучи.

Брут стоял в ступоре, сразу сообразив, что здесь происходит. Бибула, пускай и мертвого, объявили nefas. Его имущество и поместья теперь подлежат конфискации и распродаже. Единственный выживший сын Бибула Луций остается без собственности, равно как и его мачеха. Они освобождают дом.

— Ecastor, Ecastor, Ecastor! — произнес знакомый голос, громкий, трубный и низкий, весьма схожий с мужским.

Появилась Порция, одетая в свой обычный ужасный коричневый балахон, с копной ярких, каким-то чудом собранных воедино волос — шпильки на этих огненных завитках не держались.

— Быстро верни все на место! — выкрикнул Брут, подаваясь навстречу.

В тот же момент его оторвали от пола и стиснули в объятиях так, что он чуть не задохнулся. В нос ударили запахи чернил, бумаги, несвежей шерсти и обивочной кожи. Порция, Порция, Порция!

Как это получилось, он понятия не имел, потому что в ее приветствии не было ничего нового. На протяжении многих лет она сгребала его в охапку и сжимала в объятиях. Но его губы, прижатые к ее щеке, вдруг стали искать ее губы и, найдя их, впились в них. Тут словно огонь обжег его душу, он с трудом освободил руки и сам ее обнял. Он целовал ее с доселе неведомой ему жаждой. Она ответила на поцелуй, вкус ее слез мешался с чистотой ее дыхания — свежего, без приправ в виде винных паров или душных запахов какой-либо экзотической снеди. Кажется, это длилось часы, и она не отталкивала его, не притворялась ни удивленной, ни оскорбленной. Ведь ее тоже охватил исступленный восторг. Желание, слишком долго томившее молодое здоровое тело, переходило во всепоглощающую любовь.

— Я люблю тебя! — сказал он, гладя великолепные волосы и ощущая приятное покалывание в кончиках пальцев.

— О Брут, я всегда любила тебя! Всегда, всегда, всегда!

Они нашли два кресла, одиноко стоявшие среди развала, и сели, словно только что обрученная парочка. Глядя сквозь слезы и улыбаясь, улыбаясь друг другу. Двое детей, очарованных пробудившимся чувством.

— Наконец-то я дома, — произнес он дрожащими губами.

— Не верится, — сказала она, наклонилась и снова его поцеловала.

Не таясь, на виду у десятка людей! Впрочем, все это были слуги. Кроме сына Бибула, который подмигнул управляющему и, осторожно ступая, ушел.

— Верни все на место, — повторил Брут через какое-то время.

— Не могу, мы уже получили уведомление.

— Я куплю дом, поэтому расставь все по местам, — настаивал он.

Прелестные серые глаза посуровели. Внезапно в ней проглянул Катон.

— Нет, мой отец этого не одобрит.

— Да, любимая, в обычной ситуации так бы и было, — очень серьезно сказал Брут. — Успокойся, Порция, ты же знаешь Катона! Он отнесет это к победе республиканцев. И посчитает правильным. Наши семьи должны помогать друг другу. Чтобы дочь Катона оставалась без дома? Я осуждаю Цезаря за этот шаг. Луций Бибул слишком юн, чтобы причислять его к республиканцам.

— Зато отец его был самым ярым из них.

Порция отвернулась, демонстрируя профиль, очень похожий на профиль Катона. Огромный горбатый нос, благородный с точки зрения Брута. Рот… о, рот вообще безумно красив!

— Да, ты прав, — сказала она, повернулась к нему и со страхом спросила: — Но ведь на торги придет много народу. Что, если кто-то другой приобретет этот дом?

Он засмеялся.

— Порция! Кто может предложить более высокую цену, чем Марк Юний Брут? Кроме того, это хороший дом, но он вряд ли сравнится с дворцами Помпея Магна или Метелла Сципиона. Большие деньги будут сражаться там. Сам я не стану покупать дом, а прибегну к услугам агентов. Так что сплетен в Риме не будет. А я скуплю и поместья твоего отца в Лукании. Больше ничего, только их. Я хочу, чтобы у тебя от него что-нибудь сохранилось.

Она заплакала.

— Ты говоришь так, словно он уже мертв, Брут.

— Многие могут быть прощены, Порция, однако мы с тобой знаем, что Цезарь никогда не достигнет согласия ни с кем из тех, кто уехал в провинцию Африка. Но Цезарь не вечен. Он старше Катона, который, возможно, однажды вернется домой.

— А почему ты попросил у него прощения? — вдруг спросила она.

Он помрачнел.

— Потому что я не Катон, дорогая. Хотел бы я быть таким, как Катон! О, как хотел бы! Но если ты действительно собираешься связать со мной свою жизнь, ты должна знать, каков я. Мать моя говорит, что я трус. Права ли она, я не знаю. Я… я не могу объяснить, что со мной происходит, когда дело доходит до битвы или до противоборства таким людям, как Цезарь. Я теряюсь.

— Мой отец скажет, что я не имею права любить того, кто сдался Цезарю.

— Да, он тебя не одобрит, — согласился Брут и улыбнулся. — Значит ли это, что у нас с тобой нет общего будущего? Я не поверю.

Она крепко обняла его.

— Я женщина, а женщины слабы, как говорит мой отец. Он не одобрит, но я не могу жить без тебя и не стану!

— Тогда ты будешь ждать меня? — спросил он.

— Ждать?

— Цезарь облек меня полномочиями проконсула. Я должен немедленно ехать в Италийскую Галлию как новый ее губернатор.

Руки упали. Порция отодвинулась.

— Цезарь, — прошипела она. — Все вертится вокруг Цезаря, даже твоя ужасная мать!

Брут сгорбился.

— Я понял это еще ребенком, когда он вернулся после своего квесторства в Дальней Испании. Он стоял среди женщин как бог. Такой ослепляющий! Источая величие! Моя мать влюбилась в него, и он буквально поработил ее. Это ее-то! Со всеми амбициями! Патрицианку Сервилию Цепиону! Она ради него отринула всю свою гордость, смирила свой нрав. А после смерти моего отчима Силана решила, что он на ней женится. Но Цезарь отказался на том основании, что она изменяла своему мужу. «С тобой, только с тобой!» — кричала она. Но он сказал, что это не имеет значения. Факт есть факт. Измена всегда остается изменой.

— Как ты узнал об этом? — спросила Порция с интересом.

— Придя домой, она орала и визжала, как Мармолик. Все домашние слышали, — просто сказал Брут и поежился. — Но в этом весь Цезарь. Чтобы противостоять ему, нужен кто-нибудь вроде Катона, а я, любовь моя, не Катон и никогда им не стану. — Его глаза наполнились слезами, он взял ее руки в свои. — Прости мне мои слабости, Порция! Полномочия проконсула — несказанная щедрость, а я ведь даже претором еще не был! Италийская Галлия! Как я могу отказать ему? Я не смею.

— Да, я понимаю, — угрюмо сказала она. — Поезжай и управляй своей провинцией, Брут. Я буду ждать.

— Ты не против, если я пока ничего не скажу о нас моей матери?

Она засмеялась своим странным смехом, но отнюдь не радостно, а печально.

— Нет, дорогой Брут, я не против. Если она на тебя наводит ужас, то на меня и подавно. Давай не будем будить чудовище до поры. Оставайся пока мужем Клавдии.

— Ты слышала что-нибудь о Катоне? — спросил он.

— Ни слова. И Марция тоже. Она очень страдает. Конечно, теперь ведь ей придется вернуться к отцу. Филипп пытался заступиться за Марцию, но Цезарь был неумолим. Все, что принадлежало моему отцу, конфисковано, а она отдала ему все свое приданое на восстановление базилики Порция после сожжения Клодия. Филипп недоволен. Она так плачет, Брут!

— А что с твоим приданым?

— Оно тоже пошло на восстановление базилики Порция.

— Тогда я положу кое-что для тебя к банкирам Бибула.

— Катон не одобрил бы.

— Если Катон забрал твое приданое, любовь моя, он утратил право на свое мнение по этому вопросу. Пойдем, — сказал он, поднимая ее с кресла, — я хочу еще раз поцеловать тебя где-нибудь, где не будет свидетелей.

У двери ее комнаты он серьезно посмотрел ей в глаза.

— Мы ведь двоюродные брат и сестра, Порция. Может быть, нам не стоит заводить детей?

— Мы только сводные брат и сестра, — резонно заметила она. — Твоя мать и мой отец, кстати, тоже.


Очень много денег было вынуто из кубышек, когда собственность непрощенных республиканцев пошла с молотка. Через Скаптия Брут легко приобрел дом Бибула, его большую виллу в Кайете, его латифундию в Этрурии и фермы в Кампании, а также все виноградники. Брут решил, что лучший способ обеспечить Порцию и молодого Луция — это скупить все, чем владел Бибул. Но с поместьями Катона в Лукании ему не повезло.

Агент Цезаря, Гай Юлий Арверн, дал за поместья Катона значительно больше, чем они стоили, и когда сумма стала чрезмерной, Скаптий перестал набавлять. У Цезаря были две причины купить эти виллы. Во-первых, его грело то, что ими владел сам Катон. А во-вторых, он хотел отдать их троим экс-центурионам, чтобы упрочить их положение среди сенаторов. Ведь Децим Карфулен и двое других храбрецов были увенчаны corona civica и по закону Суллы имели право войти в сенат.

— Странно, но мне кажется, что мой отец это одобрил бы, — сказала Порция Бруту, когда тот пришел попрощаться.

— Я совершенно уверен, что Цезарь совсем не стремится получить его одобрение, — сказал Брут.

— Значит, он не понимает отца. Отец ценит храбрость столь же высоко, как и Цезарь.

— При той ужасной вражде между ними, Порция, им друг друга никогда не понять.

Особняк Помпея на Каринах достался Марку Антонию за тридцать миллионов сестерциев, но когда он небрежно сказал аукционистам, что задержит выплату до тех пор, пока у него не наберется достаточно денег, старший аукционист отвел его в сторону.

— Боюсь, Марк Антоний, ты должен заплатить всю сумму немедленно. Приказ Цезаря.

— Но я же останусь без сестерция! — возмутился Антоний.

— Плати сейчас, или лишишься права на эту собственность и заплатишь штраф.

Антоний, ругаясь, заплатил.

А приобретения Сервилии, новой владелицы латифундии Лентула Круса и нескольких доходных виноградников в фалернской Кампании, обошлись ей даже дешевле, чем она себе мыслила.

— Мы получили инструкции взять с тебя сумму на треть меньше той, которую ты предложила, — сказал старший аукционист, когда она пришла рассчитаться.

Сервилия не стала обращаться к агентам, ей, как женщине, было намного выгоднее участвовать в торгах самой. Ведь на нее не смотрели как на серьезного покупателя, давая шанс ударить исподтишка.

— Инструкции от кого? — спросила она.

— От Цезаря, госпожа. Он сказал, что ты поймешь.

Понял весь Рим, включая Цицерона, который чуть не упал с кресла от смеха.

— Ай да Цезарь! — крикнул он Аттику, другому успешному покупателю, пришедшему к нему, чтобы сообщить новость. — Треть срезал! Треть! Что бы там ни было, но согласись, он человек остроумный!

Соль анекдота крылась, конечно, в том, что третья дочь Сервилии, Тертулла, была и дочерью Цезаря.

Сервилии анекдот, разумеется, не понравился, но не настолько, чтобы отвергнуть скидку. В конце концов, десять миллионов есть десять миллионов.

Гай Кассий, который не покупал ничего, тоже был не в восторге.

— Как он смеет прохаживаться на счет моей жены! — брюзжал он сердито. — Кого ни встретишь, все потешаются, все каламбурят!

Но кое-что большее, чем родство его жены с Цезарем, беспокоило Кассия. Брут, одного с ним возраста и на таком же уровне cursus honorum, будет править Италийской Галлией как проконсул, а ему, Гаю Кассию, всучили должность легата-пропретора в провинции Азия. Хотя Ватия, губернатор провинции Азия, был его шурином, Кассий его не любил.


предыдущая глава | Падение титана, или Октябрьский конь | V ГОРЕЧЬ ПОБЕДЫ Январь — квинктилий (июль) 46 г. до P. X