home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

Накануне отъезда в Испанию, чтобы служить у Цезаря личным контуберналом, Гай Октавий тяжело заболел воспалением легких. И только к середине февраля он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы покинуть Рим, несмотря на отчаянное сопротивление матери. Календарь точно совпадал с сезонами впервые за сотню лет, значит, февраль — это засыпанные снегом перевалы и холодные ветры.

— Ты не доедешь туда живым! — в отчаянии крикнула Атия.

— Нет, мама, доеду. Что со мной может случиться, если я буду ехать в экипаже с горячими кирпичами и множеством пледов?

Таким образом, несмотря на все протесты, молодой человек уехал, с удивлением обнаружив, что зимнее путешествие (в тепличных, правда, условиях) не вызывает у него приступов астмы, как он теперь называл свою болезнь. Цезарь прислал к юноше Хапд-эфане, давшего ему несколько полезных советов. На дорогах снег, в воздухе нет ни цветочной пыльцы, ни прочей пыли, включая шерстинки животных. Да и морозец сухой, а не влажный. К своему удовольствию, Октавий почувствовал себя даже лучше, когда взял лопату и стал помогать расчищать Домициеву дорогу, ибо на Генавском перевале экипаж застрял в снегу. Трудно дышалось ему лишь единожды, когда пришлось ехать по гати через болота в устье реки Родан. Но это длилось какую-то сотню миль. На пике перевала через прибрежные Пиренеи он остановился посмотреть на трофеи Помпея Великого, изрядно потрепанные погодой, потом спустился в Ближнюю Испанию лаккетанов, где уже наступила весна, влажная и безветренная. Но приступы все равно не возобновились.

В Кастулоне он узнал, что под Мундой разыгралось решающее сражение и что Цезарь в Кордубе. Октавий поехал в Кордубу.

И прибыл туда на двадцать третий день марта. В городе стояло зловоние. Всюду кровь и дым от десятков погребальных костров, но, к счастью, дворец губернатора располагался выше того места, где, как догадался Октавий, проходила массовая казнь. Удивляясь своей физической выносливости, он с неменьшим удивлением понял, что может спокойно смотреть на последствия бойни. По крайней мере, хоть в этом смысле он ничем не отличается от других. Факт, который ему очень понравился. Болезненно опасаясь, что из-за хрупкой внешности все сочтут его хилым неженкой, он также боялся, что вид и запах крови лишат его мужества, но этого не произошло.

В фойе дворца сидел молодой человек в военном платье, явно облеченный обязанностью фильтровать посетителей. Часовые снаружи, глядя на богатое убранство личного экипажа Октавия, без возражений пропустили его. Но этот юноша не собирался быть таким услужливым.

— Да? — рявкнул он, глядя из-под густых бровей.

Октавий молча уставился на него. Вот это солдат! Именно таким Октавий хотел бы быть сам, но никогда не будет. Когда малый поднялся, Октавий увидел, что ростом он с Цезаря, что его плечи как два холма, а шее, толстой и жилистой, позавидовал бы и буйвол. Но все это было ничем по сравнению с его лицом, поразительно привлекательным, но абсолютно мужским. Копна волос, кустистые черные брови, суровый взгляд глубоко посаженных карих глаз, тонкий нос, твердый рот и волевой подбородок. Мускулистые голые руки, кисти крупные, хорошей формы, пригодные как для грубой, так и для тонкой работы.

— Да? — снова спросил страж, но уже не так грозно и с улыбкой в глазах.

Александровский тип, подумал он про себя (слово «красавчик», по его мнению, было неприменимо к мужчинам). Но — поизящней, поизысканней, что ли.

— Прошу прощения, — сказал визитер вежливо, но чуть царственно. — Я с докладом к Гаю Юлию Цезарю. Я его новый контубернал.

— Из великих аристократов? — спросил солдат. — Тебе туго придется, когда он увидит тебя.

Октавий улыбнулся, вся царственность вмиг исчезла.

— О, он знает, как я выгляжу. Он сам меня запросил.

— Так значит, родич! И кто же ты будешь?

— Меня зовут Гай Октавий.

— Это мне ни о чем не говорит.

— А тебя как зовут? — спросил Октавий, ощущая растущую симпатию к стражу.

— Марк Випсаний Агриппа. Контубернал Квинта Педия.

— Випсаний? — переспросил Октавий, сдвинув брови. — Какое странное имя. Откуда ты родом?

— Из самнитской Апулии, но имя мессапийское. Обычно меня зовут Агриппа, по прозвищу.

— Что значит «рожденный ногами вперед». По твоему виду не скажешь, что ты хромаешь.

— С ногами у меня все в порядке. А что за прозвище у тебя?

— У меня нет прозвища. Я — просто Октавий.

— Ступай вверх по лестнице. Третья дверь налево.

— Ты не посмотришь за моими вещами, пока я их не заберу?

Вещи внесли. Агриппа с иронией их оглядел. Контубернал, а барахла больше, чем у иного легата. Кто же он в семье? Несомненно, какой-нибудь дальний кузен по браку. На вид ничего, не зазнается, но, похоже, довольно высокого мнения о себе. Определенно без воинской жилки. Если он и напоминал Агриппе кого-то, так это одного малого из истории о Гае Марии, некоего кузена Мария по браку, который был убит рядовым солдатом за заигрывания. Вместо того чтобы казнить солдата, Марий его наградил! Не то чтобы Агриппа того малого видел, но вообще.

Гай Октавий? Наверняка латинянин. В сенате много Октавиев, даже среди консулов. Агриппа пожал плечами и снова занялся списком казненных.

— Да, — ответил Цезарь на стук.

Суровое лицо его смягчилось, когда он узнал вошедшего. Положив перо, Цезарь встал.

— Мой дорогой племянник, ты сумел выдержать такой большой путь. Я очень рад.

— Я тоже рад, Цезарь. Жаль, что я пропустил сражение.

— Не жалей. В этом сражении я ничем не блеснул и потерял слишком много людей. Но я надеюсь, это не последняя моя битва. Ты хорошо выглядишь, но я пришлю Хапд-эфане, пусть осмотрит тебя для уверенности. На перевалах много снега?

— На Генавском — да, а на Пиренеях снег уже сошел. — Октавий сел. — Ты был очень мрачным, когда я вошел, дядя Гай.

— Ты читал цицероновского «Катона»?

— Эту злобную чушь? Да, она меня немного развлекла во время болезни. Надеюсь, ты ответишь ему?

— Этим я и занимался, когда ты постучал. — Цезарь вздохнул. — А Кальвин и Мессала Руф, например, считают, что отвечать не стоит. Все, что бы я ни написал, назовут мелочным. Так они говорят.

— Может, они и правы, но ответить необходимо. Промолчать — значит признать, что все в «Катоне» правда. Люди, которые сочтут мелочным твой ответ, все равно не поверят в твою правоту. А ведь Цицерон обвиняет тебя в очень серьезных вещах. В том, что ты губишь на корню демократию, лишаешь римлян права распоряжаться собой… и даже в смерти Катона. Когда у меня появятся деньги, я скуплю все копии «Катона» и сожгу, — сказал Октавий.

— Какой интересный ход! Я мог бы сделать это и сам.

— Нет, люди догадаются, кто за этим стоит. Позволь, я сам все устрою. Позже, когда утихнет скандал. Как ты намерен построить опровержение?

— Начну с нескольких стрел в адрес Цицерона. Потом перейду к характеристике Катона и разделаюсь с ним получше, чем Гай Кассий с Марком Крассом. От скаредности перейду к пьянству, к ручным философам, к недостойному обращению с женами. Там будет все, — с удовольствием сказал Цезарь. — Я уверен, что Сервилия будет счастлива познакомить меня с малоизвестными подробностями жизни Катона.


Начало военной стажировки Гая Октавия было далеким от обычного постижения уклада воинской службы. Надеясь получше сойтись с очаровательным Марком Випсанием Агриппой, он уже на следующий день после прибытия понял, что знакомить его с сослуживцами вовсе не входит в первостепенные намерения Цезаря.

Оказываясь по воле Фортуны в каком-либо месте, Цезарь не покидал его до тех пор, пока не наводил там порядок. Дальняя Испания, давняя римская провинция, в этом смысле не была исключением, но все свои усилия Цезарь направил на организацию римских колоний. Кроме пятого, «Жаворонка», и десятого, все приведенные им в Испанию легионы должны были там и остаться, на очень хороших участках плодородной земли, отобранной у испанских землевладельцев, державших сторону республиканцев. Римскую бедноту он рассчитывал сосредоточить в Урсоне под вывеской «Урбанизированная колония Юлия», а в остальных местах планировал поселить ветеранов. Одна колония — возле Гиспалиса, занимавшегося торговлей, одна — близ Фиденции, расположенной между Пармой и Плаценцией. Две — под Укубией, три — около Нового Карфагена. Еще четыре — западнее, на земле лузитанов. Каждый колонист наделялся полным римским гражданством, а вольноотпущенникам разрешалось присутствовать на управленческих заседаниях — очень редкая привилегия для бывших рабов.

В обязанности Октавия входило сопровождать Цезаря, и он трясся с ним в его быстроходной двуколке, а тот перепархивал от одного участка к другому, проверяя, как делят землю, и желая воочию убедиться, что ее умеют делить. Он составлял законы, регулирующие жизнь колоний, вводил положения разного рода, указывал, где и что надо сделать, и лично отбирал первых граждан, которые будут составлять совет каждой колонии. Октавий понял: его испытывают. Причем проверяется не только его компетенция, но и здоровье.

— Надеюсь, — сказал он Цезарю, когда они возвратились в Гиспалис, — что я немного помог тебе, дядя.

— Очень помог, — ответил с удивлением Цезарь. — Ты вникаешь в детали, Октавий, и делаешь с искренним интересом то, что другие посчитали бы скучным. Если бы ты был апатичным, я счел бы тебя идеальным бюрократом, но ты совсем не такой. Лет через десять, а то и меньше, ты сможешь править за меня Римом, пока я буду заниматься делом, в котором более сведущ. Я не против формулировать законы, чтобы Рим был более деловым и конструктивным, но боюсь, я не смогу оставаться на одном месте по нескольку лет, даже если это место называется Рим. Он правит моим сердцем, но не ногами.

К этому времени они уже были на короткой ноге, подчас совсем забывая о более чем тридцатилетней разнице в возрасте. Октавий весело улыбнулся.

— Я знаю, Цезарь. Твои ноги должны мерить землю. А ты не можешь отложить парфянскую экспедицию, пока я не подучусь, чтобы более действенно тебе помогать? Рим и те, кого ты уже назначал править вместо тебя, не примут покорно простого юношу.

— Марк Антоний, — сказал Цезарь.

— Вот именно. Или Долабелла. Может быть, Кальвин, но он недостаточно амбициозен, чтобы метить так высоко. А у Гиртия, Пансы, Поллиона и остальных предки недостаточно знамениты, чтобы сдерживать Антония или Долабеллу. Зачем тебе так торопиться к Евфрату?

— Есть только две страны, где имеются средства, способные вытащить Рим из финансовой ямы, племянник. Это Египет и Парфянское царство. По известным причинам я не могу трогать Египет, поэтому остаются парфяне.

Октавий отвернулся и стал смотреть на пробегающий мимо ландшафт, не желая, чтобы Цезарь видел его лицо, которое могло выдать его мысли.

— Я понимаю, почему ты выбрал парфян. В конце концов, богатство Египта наверняка не может сравниться с богатством парфянских царей.

Цезарь захохотал так, что слезы выступили у него на глазах.

— Если бы, Октавий, ты видел то, что видел я, ты этого не сказал бы.

— А что ты видел? — спросил Октавий наивно, словно маленький мальчик.

— Сокровищницы, — выдавил из себя Цезарь, не в силах справиться с приступом смеха.

Этого пока было достаточно. Поспешай не спеша.


— Какая-то странная у тебя работенка, — сказал Марк Агриппа Октавию в конце того же дня. — Ты больше чернильная душа, чем кадет, не так ли?

— Каждому свое, — ответил Октавий, не обижаясь. — Таланта военного во мне просто нет. Думаю, у меня есть некоторые управленческие способности, и, близко общаясь с Цезарем, я в этом смысле учусь у него. Он говорит со мной обо всем, что делает, а я очень внимательно слушаю.

— Ты не сказал, что он твой дядя.

— Не совсем так. Он мой двоюродный дед.

— Квинт Педий говорит, что ты его любимчик.

— Тогда твой Квинт Педий болтун.

— Мне кажется, он твой двоюродный брат или что-то такое. Иногда он бормочет что-то вслух, а что — не понять, — сказал Агриппа, пытаясь загладить оплошку. — Ты побудешь еще здесь?

— Да, две ночи.

— Тогда приходи завтра к нам пообедать. У нас денег нет, поэтому еды не так много, но мы приглашаем тебя.

«Мы» означало Агриппа и военный трибун Квинт Сальвидиен Руф, рыжий пиценец лет двадцати пяти — тридцати. Сальвидиен с любопытством оглядел гостя.

— Все говорят о тебе, — сказал он, расчищая для Октавия место, то есть попросту сбрасывая на пол всю амуницию, лежавшую на скамье.

— Говорят обо мне? Почему? — спросил Октавий, осторожно садясь на скамью: с подобными предметами мебели он был знаком мало.

— Во-первых, ты любимчик Цезаря. Во-вторых, наш начальник Педий говорит, что ты очень хрупкий. Не можешь скакать на коне, не годен к строевой службе и все прочее, — объяснил Сальвидиен.

Нестроевой солдат принес еду, состоявшую из жесткой вареной курицы и нутовой каши с беконом. Был также приемлемый хлеб, было масло и большое блюдо великолепных испанских оливок.

— Ты мало ешь, — заметил Сальвидиен, с аппетитом поглощая обед.

— Я очень хрупкий, — с ноткой язвительности пояснил Октавий.

Агриппа усмехнулся и налил вина в кубок Октавия. Когда гость попробовал вино и отставил, усмешка сделалась шире.

— Наше вино тебе не нравится? — спросил он.

— Мне вообще вино не нравится. И Цезарю тоже.

— Ты до смешного похож на него, — сказал Агриппа.

Октавий весь засиял.

— Похож? Правда?

— Да. В лице что-то есть. Больше, чем у Квинта Педия. А еще у тебя царственная осанка.

— Меня воспитывали по-другому, — сказал Октавий. — Отец Педия был всадником из Кампании, поэтому он вырос там. А я рос в Риме. Мой отец умер несколько лет назад. Луций Марций Филипп — мой отчим.

Очень известное имя. Это произвело впечатление.

— Эпикуреец, — сказал с одобрением Сальвидиен, более осведомленный, чем Агриппа. — И консуляр. Неудивительно, что у тебя имущества больше, чем у легата. Пусть даже и старшего.

Октавий смутился.

— О, это все мама, — сказал он. — Она считает, что я иначе умру, находясь вдалеке от нее. А я, если честно, очень многим пользоваться не буду. Мне столько не нужно. Филипп, может быть, и образчик эпикурейства, но я — нет.

Октавий оглядел неубранную, скудно обставленную комнату.

— Завидую вам, — просто сказал он и вздохнул. — Ничего хорошего нет в том, что я хрупкий.


— Ты хорошо провел время? — спросил Цезарь, когда его контубернал вернулся.

Он сознавал, что дает парню мало возможности общаться с кем-то еще.

— Да, хорошо, но я понял, что нахожусь в привилегированном положении.

— В каком это смысле, Октавий?

— В моем кошельке много денег, у меня есть все, что мне нужно, ты хорошо относишься ко мне, — откровенно перечислил Октавий. — А у Агриппы и Сальвидиена нет ни денег, ни твоего расположения, но я думаю, что они очень толковые парни.

— Если толковые, будь уверен, что, служа Цезарю, они поднимутся. Должен ли я взять их с собой к парфянам?

— Конечно. Но в твой штат, Цезарь. Как и меня, потому что по возрасту я править Римом еще не смогу.

— Ты действительно хочешь ехать? Там очень пыльно.

— Мне надо очень многому научиться, поэтому я хотел бы рискнуть.

— Сальвидиена я знаю, он возглавил атаку кавалеристов у Мунды и завоевал девять золотых фалер. Типичный пиценец, по-моему, очень храбрый, хорошо знает военное дело и умеет тактически мыслить. А вот Агриппа мне не известен. Скажи ему, чтобы утром, когда мы поедем, он пришел нас проводить.

Ему хотелось увидеть, кого Октавий выбрал в друзья.

Знакомство с Агриппой было открытием. Про себя Цезарь решил, что это один из самых впечатляющих молодых людей, которых он когда-либо видел. По стати Агриппу можно было бы сравнить с Квинтом Серторием, но красивая броская внешность делала его ни на кого не похожим. Если бы он ходил в хорошую римскую школу, например для отпрысков всадников, то непременно стал бы старшим префектом. Этот не сдаст, этому доверять можно. Бесконечно надежен, абсолютно лишен чувства страха, атлетически сложен и очень умен. Просто кремень. Жаль, что образование оставляет желать лучшего. Да и родословная подгуляла. И то и другое лишало Агриппу надежды сделать карьеру в Риме. Вот почему надо бы изменить римский социум: чтобы способные люди, каким обещал стать семнадцатилетний Агриппа, могли подниматься по общественной лестнице. Ибо он не столь одарен, как Цицерон, и не столь беспощаден, как Гай Марий. Этим двум «новым людям» удалось пробить себе дорогу. А Агриппе нужен патрон, и этим патроном будет сам Цезарь. Его внучатый племянник разбирается в людях. Это хорошо.

Пока Агриппа, приняв стойку «смирно», отвечал на вежливые, но проверочные вопросы, Цезарь уголком глаза видел, с каким обожанием смотрит на него Октавий. Совсем не с тем, что на Цезаря. Хм…

Иногда в двуколку садился и кто-то из секретарей, но в это утро Цезарь решил не приглашать никого. Только он и Октавий. Пора бы поговорить. Но Цезарь все молчал, ибо ему совсем не хотелось затрагивать эту тему.

— Тебе очень нравится Марк Агриппа? — наконец спросил он.

— Больше всех, кого я встречал, — тут же ответил Октавий.

Когда нужно вскрыть нарыв, режь глубоко и безжалостно.

— Ты очень миловиден, Октавий.

Пораженный Октавий не воспринял это как комплимент.

— Я надеюсь, что с возрастом все изменится, Цезарь, — тихо сказал он.

— Не думаю, что ты будешь выглядеть погрубее. Потому что ты не сможешь долго и усердно тренироваться, чтобы развить такую мускулатуру, как у Агриппы… или как у меня, если на то пошло. Ты не изменишься, ты будешь выглядеть как сейчас. Весьма привлекательно.

Лицо Октавия залилось краской.

— Я правильно тебя понял, Цезарь? Ты хочешь сказать, что я похож на женщину?

— Да, — решительно ответил Цезарь.

— Значит, вот почему Луций Цезарь и Гней Кальвин так на меня поглядывают?

— Да, поэтому. Ты испытываешь какие-то нежные чувства к мужчинам, Октавий?

Краска уходила, лицо бледнело.

— Я этого не замечал, Цезарь. Я признаю, что порой смотрю на Марка Агриппу как дурачок, но я… я… я просто им восхищаюсь.

— Если ты не испытываешь к нему нежных чувств, то я советую тебе больше не выглядеть дурачком. Следи, чтобы у тебя не развились эти нежные чувства. Нет больших препятствий в карьере мужчины, чем… это свойство. Поверь человеку, который через это прошел.

— Ты имеешь в виду сплетни о тебе и царе Вифинии Никомеде?

— Именно. Несправедливые сплетни. К сожалению, я не понравился моему командиру Лукуллу и моему сослуживцу Марку Бибулу. Они с большим удовольствием оклеветали меня в политических целях, и эта клевета догнала меня даже во время триумфа.

— В куплетах десятого?

— Да, — ответил Цезарь, сжав губы. — И они заплатили за это.

— Как же ты опроверг обвинение? — с любопытством спросил Октавий.

— Моя мать — замечательная женщина! — посоветовала мне наставлять рога моим политическим оппонентам, и чем скандальней, тем лучше. А еще не заводить дружбу ни с кем, про кого ходят подобные слухи. «Никогда, — сказала она, — не давай ни малейшего повода считать, что обвинение не беспочвенно», — сказал Цезарь, глядя прямо перед собой. — И еще она сказала: «Не оставайся подолгу в Афинах».

— Я очень хорошо помню ее, — усмехнулся Октавий. — Я до смерти ее боялся.

— Я тоже… по временам!

Цезарь взял Октавия за руки и крепко сжал их.

— Передаю тебе ее совет, хотя и не все из него может тебе пригодиться. Потому что мы с тобой разные, очень и очень. У тебя нет той тяги к женщинам, что была у меня в твои годы, да и позже. Я вынуждал их пытаться меня покорить и взять в плен мое сердце, открыто давая им понять, что покорить меня невозможно и что сердца у меня вовсе нет. Этого ты делать не сможешь, ты не самонадеян, не самоуверен, как я. Заслуженно или нет, но у тебя женоподобный вид. Я считаю, что в этом виновата болезнь, которая заставила твою мать так тебя изнежить. Недуг помешал тебе регулярно посещать тренировки, где твои сверстники могли бы лучше узнать тебя, а ты — их. Ты бы понял там, что в каждом поколении попадаются такие люди, как твой кузен Марк Антоний, которые попросту не считают мужчиной того, кто не может поднять наковальню или заделывать по ребенку в каждый рыночный интервал. Поэтому Антоний и послал при народе поцелуй своему приятелю Куриону. Никто никогда не поверил бы, что они любовники.

— А они были ими? — спросил восхищенный Октавий.

— Нет. Им просто нравилось шокировать публику. Но если бы это сделал ты, реакция была бы совсем другой. И Антоний первым обвинил бы тебя.

Цезарь глубоко вздохнул.

— Поскольку я сомневаюсь, что у тебя есть задатки или здоровье, чтобы завоевать репутацию записного распутника, рекомендую тебе другой способ. Женись молодым и прослыви верным мужем. Некоторые посчитают тебя олухом, но это сработает, Октавий. Подкаблучник — вот худшее, что тогда смогут сказать о тебе. Но… не всем же искать приключений. Поэтому выбери жену, с которой ты сможешь радоваться домашнему покою, но которая своим видом даст всем понять, что командует в доме она. — Он засмеялся. — Это трудная задача, ты сейчас ее не решишь, но держи ее в уме, ладно? Ты далеко не глуп и, как я заметил, обычно добиваешься своего. Ты слушаешь меня? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— О да, — сказал Октавий. — О да.

Цезарь отпустил его руки.

— Значит, так. Вот тебе первая заповедь. Не смотреть на Марка Агриппу с нескрываемым обожанием. Я понимаю, почему ты так смотришь, но другие не будут такими понятливыми. Конечно, дружи с ним, но всегда оставайся на некотором расстоянии. Дружи потому, что он твой ровесник, а однажды тебе понадобятся сторонники среди сверстников, тем более такие, как он. Агриппа очень перспективен, и если своими успехами он будет обязан тебе, то останется верным тебе до конца. Нет надежней людей этого типа. А держи дистанцию для того, чтобы у него никогда не сложилось впечатления, что он тебе равен. Сделай его Ахатом, будь для него Энеем. В конце концов, в твоих венах течет кровь Венеры и Марса, а Агриппа — мессапийский оск без каких-либо предков. Все мужчины честолюбивы, все так или иначе стремятся к великим свершениям, и я добьюсь, чтобы Рим разрешал самым способным из них осуществлять свои чаяния. Но некоторые из нас по рождению выше других, и это налагает на нас дополнительные обязанности. Мы должны доказать, что по праву являемся отпрысками славных родов, а не потенциальными основателями родословных.

Сельская местность проносилась мимо, скоро они пересекут реку Бетис на своем долгом пути к реке Таг. Октавий смотрел в окно, ничего не видя.

Наконец он облизнул губы, сглотнул, повернулся и посмотрел прямо в глаза Цезарю. В добрые, сочувствующие, заботливые глаза.

— Я понимаю все, что ты сказал, Цезарь, и ты не можешь представить, как я тебе благодарен. Это очень разумный совет, и я в точности ему последую.

— Тогда, молодой человек, ты выстоишь. — В глазах Цезаря блеснул огонек. — Я заметил, кстати, что, хотя этой весной мы объехали всю Дальнюю Испанию, у тебя не было ни одного приступа астмы.

— Хапд-эфане объяснил это, — сказал Октавий, вновь обретая уверенность и потому склоняясь к некоторой откровенности. — Когда я с тобой, Цезарь, я чувствую себя в безопасности. Твое одобрение и защита окутывают меня, как одеялом, и я ничего не боюсь.

— Даже когда я говорю о неприятных вещах?

— Чем больше я знаю тебя, Цезарь, тем больше я отношусь к тебе как к своему отцу. Мой отец умер, прежде чем я смог говорить с ним о том, что беспокоит мужчину, о трудностях на его пути, а Луций Филипп… Луций Филипп…

— Луций Филипп отринул родительские обязанности приблизительно в то время, когда ты родился, — сказал Цезарь, довольный результатом разговора, которого он очень боялся. — Я тоже рос без отца, но меня воспитывали в особом режиме. Атия — только мать. А моя мать развивала во мне и мужское начало. Так что я буду рад, если смогу быть тебе полезен как отец.

«Несправедливо, — думал Октавий, — что я так поздно узнал его. Если бы мое детство прошло рядом с ним, у меня вообще не было бы никакой астмы. Моя любовь к нему безгранична, я все готов для него сделать. Но скоро мы закончим наши дела в Испаниях, и он вернется обратно в Рим, к ужасной женщине по ту сторону Тибра, с ее безобразным лицом и зверями-богами. Из-за нее и мальчика он не тронет богатств Египта. Как все-таки умны эти женщины! Она поработила правителя мира и обеспечила безопасность своего царства. Она сохранит богатство Египта для своего сына, который не римлянин».

— Расскажи мне о египетских сокровищницах, Цезарь, — громко попросил он, глядя на своего кумира большими серыми бесхитростными глазами.

Чувствуя облегчение, Цезарь повиновался. Тем более что на эту тему он не мог говорить ни с кем, кроме этого молодого еще человека, считавшего его своим отцом.


предыдущая глава | Падение титана, или Октябрьский конь | cледующая глава