home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


17

Утром я проснулся первым. Было очень рано, машины не шумели, в расшторенном окне (Кэсси жила на верхнем этаже, где никто не мог заглянуть к ней в комнату) разгоралось бледно-голубое небо, безупречно чистое, как в туристическом буклете. Я проспал всего часа два-три. На море уныло кричали чайки.

При свете дня комната выглядела хмурой и пустынной: на столе громоздилась старая посуда, ветерок шевелил распахнутый блокнот, на полу длинной кляксой растекся черный джемпер, в углах стояли сумрачные тени. Я ощутил в груди острую боль и решил, что это с похмелья. Рядом с диваном на тумбочке стоял стакан воды, я протянул руку и выпил его до дна, но боль не исчезла.

Я боялся, что мое движение разбудит Кэсси, но она даже не шевельнулась. Она крепко спала на сгибе моей руки, приоткрыв губы и откинув руку на подушку. Я отбросил прядь волос с ее лица и разбудил мягким поцелуем.


Встали мы только в три часа. Небо уже потемнело от туч, по комнате гулял сквозняк, и мы пригрелись под теплым одеялом.

— Хочу есть, — пробормотала Кэсси, застегивая джинсы. Взъерошенная, с пухлым ртом и огромными глазами, она была так хороша, что мне стало почти больно. — Пожарить что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Когда я оставался на выходные, день всегда начинался с ирландского завтрака и прогулки по пляжу, но меня пугала мысль, что на улице придется обсуждать случившееся ночью или, еще хуже, неуклюже уклоняться от темы. Комната вдруг показалась мне очень маленькой и душной. Синяки и царапины болели в самых неожиданным местах: на спине, на локтях, на животе; по бедру тянулась огромная ссадина.

— Думаю, мне надо съездить за автомобилем.

Кэсси натянула футболку через голову и небрежно спросила:

— Тебя подбросить?

— Нет, я поеду на автобусе. — Я отыскал ботинки. — Хочу немного прогуляться. Потом созвонимся, ладно?

— Разумеется, — весело ответила она, но я понял, что между нами возникло что-то новое.

Перед тем как расстаться, мы на мгновение крепко обнялись в дверях.

Для очистки совести я покрутился у остановки, однако потом решил, что не надо мучить себя: два разных автобуса, воскресный график — на поездку может уйти целый день. На самом деле у меня не было никакого желания тащиться в Нокнари, пока там не появится толпа бодрых и шумных археологов. От мысли о пустом поле под холодным небом у меня бегали мурашки. Я выпил на автозаправке чашку скверного кофе и отправился домой. От Монкстауна до Сэндимаунта четыре-пять миль, но я не торопился: дома меня ждала Хизер с орущим телевизором и ядовито-зеленой маской на лице. Она начнет рассказывать про свои приключения в отеле и спрашивать, где я был, почему у меня грязные джинсы и куда делась моя машина. И вообще я чувствовал себя так, словно в голове одна за другой рвались глубоководные бомбы.

Я уже понял, что совершил одну из самых крупных ошибок в жизни. Мне и раньше приходилось спать не с теми женщинами, но я еще никогда не доходил до столь откровенной глупости. Вариантов в подобных случаях обычно два: начать официальные «отношения» или оборвать все связи. В прошлом я пробовал и тот и другой, с разной степенью успеха, однако не мог же я, в самом деле, перестать общаться со своей напарницей, а что касается отношений… Не говоря уже о служебной этике, у меня были проблемы с едой и сном, я не мог купить себе отбеливатель для туалета, бросался на подозреваемых, нес чепуху в суде, и меня приходилось спасать среди ночи с археологических раскопок. При мысли, чтобы стать чьим-то парнем, взваливать на себя всю эту ответственность, сложности совместной жизни, мне хотелось просто свернуться калачиком и сосать палец.

Я устал так, что не чувствовал под собой ног. Дождик моросил в лицо, а где-то внутри нарастало катастрофическое осознание того, что я потерял. Я больше не смогу ночевать у Кэсси, пить с ней до утра, рассказывая о своих подружках, и спать на ее диване. Я больше никогда не увижу ее как «просто Кэсси», «своего парня», такого же, как другие, только гораздо симпатичнее; отныне мой взгляд изменился раз и навсегда. Милые и уютные уголки нашей дружбы превратились в минные поля, начиненные взрывоопасными намеками, косыми взглядами или задними мыслями. Я вдруг вспомнил, как несколько дней назад она машинально сунула руку в карман моего пальто, чтобы взять зажигалку. Мы тогда сидели в саду, Кэсси продолжала говорить, даже не заметив своего жеста, и мне это безумно нравилось.

Трудно поверить, но все произошло неожиданно. Мы были до смешного, до нелепости самоуверенны, считая, что общие законы для нас не писаны, мы блестящее исключение из правил. Клянусь, в постели Кэсси я был невиннее младенца. Она вынимала заколки из волос и морщилась, когда они застревали, а я запихивал носки в ботинки, чтобы она не споткнулась о них утром. Вы скажете, что эта наивность была намеренной, но если вы готовы хоть в чем-то мне поверить, то поверьте в это: мы ни о чем подобном не думали.

Добравшись до Монкстауна, я не решился идти домой. Отправился в Дан-Лэри, пристроился на стене в конце пирса и до темноты смотрел, как местные парочки с довольным видом совершают свой обычный моцион, пока ветер с моря не начал продувать меня насквозь, а ходивший по берегу патрульный — подозрительно коситься в мою сторону. Я подумал, не позвонить ли Чарли, но у меня в мобильнике не было его телефона, да я и не знал, что ему сказать.


Ночью я спал так, словно меня избили дубинками. Утром явился на работу с мутной головой и красными глазами, и наш штаб показался мне странным. За ночь его словно подменили, перетащив из какой-то параллельной вселенной. Стол Кэсси был завален материалами старого дела. Я сел и попытался взяться за работу, но не мог сосредоточиться: добираясь до конца предложения, забывал, что было в начале, и приходилось читать заново.

Кэсси вошла в комнату в шотландском берете, раскрасневшаяся от ветра.

— Привет! — воскликнула она. — Как дела?

Проходя мимо, она потрепала меня по волосам, и я съежился, почувствовав, что ее ладонь задержалась на секунду дольше обычного.

— Нормально, — ответил я.

Она повесила сумочку на спинку стула. Я сидел опустив голову и чувствовал, что Кэсси смотрит на меня.

— Медицинские книжки Розалинды и Джессики прислали на факс Бернадетты. Она сказала, что мы должны срочно забрать их и впредь пользоваться своим факсом. Кстати, сегодня твоя очередь готовить, у меня есть только курица, так что если вы с Сэмом хотите чего-то иного…

Она говорила небрежным тоном, но в ее голосе я уловил вопрос.

— Вообще-то, — пробормотал я, — я не смогу прийти на ужин. У меня дела.

— А, ну ладно. — Кэсси сняла берет и провела рукой по волосам. — Тогда сходим куда-нибудь выпить после работы?

— Я не смогу, — буркнул я. — Извини.

— Роб, — произнесла она, помолчав, но я не поднял головы.

Секунду мне казалось, что Кэсси сейчас уйдет, но дверь открылась и вошел Сэм — сияющий и свежий после своего сельского уик-энда, с парой аудиокассет в одной руке и кипой факсовых бумаг — в другой. Я был рад видеть его.

— Доброе утро, друзья! Это вам, вместе с добрыми пожеланиями Бернадетты. Как прошли выходные?

— Отлично, — хором ответили мы, и Кэсси, отвернувшись, стала вешать свою куртку.

Я взял у Сэма бумаги и попытался просмотреть. Концентрация была на нуле, врач Девлинов писал каракулями, точно в насмешку, а присутствие Кэсси — подозрительно терпеливой, неестественно аккуратно забиравшей у меня каждую страницу — действовало на нервы. Мне стоило огромного труда уловить хотя бы основные факты.

Очевидно, в раннем детстве Маргарет очень внимательно относилась к здоровью старшей дочери — врачей вызывали из-за любой простуды, — но в целом Розалинде жаловаться было не на что: никаких серьезных болезней или травм. После рождения Джессика три дня провела в кувезе, в семь лет сломала руку, упав в школе с лестницы, и примерно с девяти постоянно недобирала в весе. Она и Кэти переболели ветрянкой. Обе вовремя сделали все прививки. Год назад Розалинде удалили вросший ноготь.

— Никаких следов домашнего насилия или синдрома Мюнхгаузена, — подытожила Кэсси.

Сэм нашел кассетный магнитофон; на пленке звучал голос Эндрюса, который раздраженно обсуждал с агентом по недвижимости детали какой-то сделки. Не будь Сэма, я бы проигнорировал ее слова.

— Но нет и ничего, что доказывало бы их отсутствие, — возразил я.

— Как вообще можно доказать отсутствие насилия? Мы можем только сказать, что у нас нет свидетельств. А вот синдром Мюнхгаузена придется исключить. Я уже говорила, что Маргарет не вписывалась в эту схему, а теперь… Весь смысл «Мюнхгаузена» в том, чтобы привлекать внимание через болезни. Тут нет ничего похожего.

— Значит, все было зря. — Я резко отодвинул документы в сторону; бумаги посыпались на пол. — Надо же, какая неожиданность. Выходит, мы с самого начала занимались чепухой. Можно хоть сейчас спокойно отправить все в архив и взяться за другое дело, где есть хотя бы один шанс на миллион. Зачем напрасно тратить время?

Разговор Эндрюса оборвался, и пленка еще шипела какое-то время, пока Сэм не выключил магнитофон. Кэсси нагнулась и стала собирать рассыпанные страницы. Никто не произнес ни слова.


Я не знаю, что подумал Сэм. Он не мог не заметить, что наши веселые ужины втроем вдруг прекратились, а атмосфера в штабе стала напоминать романы Сартра. Вероятно, Кэсси рассказала ему всю историю, рыдая на его плече, но я сомневаюсь: слишком горда. Скорее всего Кэсси пригласила Сэма на обед и объяснила, что я плохо переношу убийства детей — что было чистой правдой, — и хочу побыть немного в одиночестве. И сделала это так естественно и убедительно, что Сэм если ей и не поверил, то по крайней мере сообразил, что не надо задавать вопросов.

Наверное, другие тоже кое-что заметили. Детективы вообще очень наблюдательны, и размолвка «сладкой парочки» скоро стала новостью номер один. Она распространилась со скоростью пожара по всему отделу, обрастая новыми версиями и комментариями, некоторые из них были верными.

Или не были. Ведь внешний фасад нашего союза оставался нерушимым. Инстинкт подсказывал нам, что дружба должна умирать тихо. Пожалуй, в этом и заключалось самое душераздирающее: всегда, везде, до самого конца наша старая связь возвращалась к жизни, как только этого требовали обстоятельства. Мы могли проводить часы в мучительном молчании или выдавливая пару слов, но если О'Келли грозил, что заберет у нас Суини или О'Гормана, мы тут же вставали на дыбы. Я методично перечислял причины, почему нам все еще необходимы «летуны», а Кэсси пожимала плечами, говорила, что суперинтендант знает, что делает, и выражала опасение, как бы об этом не пронюхала пресса. Ситуация высасывала из меня всю энергию. Но как только дверь закрывалась и мы оставались одни или с Сэмом, что не имело большого значения, наше дутое оживление лопалось и я безразлично отводил глаза от бледного и недоуменного лица Кэсси, поворачиваясь к ней спиной, как обиженный кот.

Странно, но я действительно был уверен, что меня глубоко и незаслуженно обидели. Если бы Кэсси сделала мне больно, я бы простил ее не моргнув глазом, но я не мог простить той боли, которую причинил ей сам.


Мы ждали результаты анализов крови с моих кроссовок и алтарного камня. Это был один из немногих ориентиров, который не терял четкости в той мутной дымке, где я бултыхался теперь с утра до вечера. Наши старые гипотезы и версии превратились в труху и пыль; осталась последняя зацепка, и я держался за нее с мрачным и отчаянным упорством. Мне почему-то казалось, что стоит провести сравнительный анализ ДНК, как все станет на свои места: каждая деталь с гармоничной точностью встроится в общую картину, и оба дела развернутся перед нами во всей красе, озаренные светом абсолютной истины.

Разумеется, я смутно догадывался, что если подобное произойдет, то нам понадобятся образцы крови Адама Райана, и тогда детектив Роб исчезнет, скандально хлопнув дверью. Но в то время это не казалось мне такой уж плохой идеей. Наоборот, возникали минуты, когда я почти с удовольствием предвкушал отставку. Я считал (потому что у меня не было ни воли, ни энергии, чтобы самому выпутаться из такой заварушки), что это единственный или, по крайней мере, самый легкий способ решить все проблемы.

Софи, любившая выполнять несколько дел сразу, позвонила мне из машины.

— Есть информация по ДНК, — сообщила она. — Плохие новости.

— Да? — Я резко выпрямился и развернулся спиной к комнате. — Какие?

Я пытался говорить спокойно, но О'Горман перестал насвистывать, а Кэсси отложила бумаги в сторону.

— Оба образца совершенно бесполезны — и на обуви, и тот, что нашла Хелен. — Она громко просигналила. — Эй, дура чертова, куда ты лезешь — не видишь, красный свет! В общем, лаборатория сделала все, что смогла, однако кровь уже не годится для анализов. Мне очень жаль, но я тебя предупредила.

— Ясно, — произнес я, помолчав. — Ты нам очень помогла. Спасибо, Софи.

Я повесил трубку и уставился на телефон. Кэсси осторожно спросила:

— Что она сказала?

Я промолчал.


В тот же вечер, возвращаясь домой, я позвонил Розалинде. Я знал, что не следует этого делать. Больше всего на свете мне хотелось оставить ее в покое, пока она сама не захочет поговорить, дать ей возможность выбрать время и место, а не грубо припирать к стенке, — но у меня не было выбора.

Она пришла в четверг утром, и я спустился к ней в приемную, так же как в первый раз. Я боялся, что в последний момент она передумает, и вздрогнул от радости, увидев, как Розалинда сидит в большом кресле, задумчиво подперев ладонью щеку, в ярко-розовом шарфе. Я вдруг осознал, до какой степени мы все стали вялыми, серыми и измученными: мои глаза буквально отдыхали на ее юности и красоте. Мне показалось, что шарф Розалинды — самое яркое пятно, которое я видел за последние недели.

— Розалинда! — позвал я и увидел, как просияло ее лицо.

— Детектив Райан!

— Знаешь, мне только сейчас пришло в голову… Ведь ты должна находиться в школе?

Она заговорщицки улыбнулась:

— В меня влюблен учитель. Так что проблем не будет.

Я хотел прочесть ей лекцию о вреде прогулов, но не выдержал и рассмеялся.

Дверь открылась, и в комнату вошла Кэсси, засовывая в карман джинсов пачку сигарет. Она встретилась со мной взглядом, покосилась на Розалинду и двинулась к лестнице.

Розалинда прикусила губу, страдальчески глядя на меня.

— Вашей напарнице не понравилось, что я здесь, да?

— Не обращай внимания.

— Все в порядке. — Она выдавила улыбку. — Я ей не нравлюсь, правда?

— Детектив Мэддокс хорошо к тебе относится.

— Да ладно, детектив Райан, ничего страшного. Я уже привыкла. Многие девушки меня не любят. Мама говорит, — она смущенно опустила голову, — это потому, что они ревнуют, но я не понимаю, как такое может быть.

— А я понимаю, — улыбнулся я. — Но думаю, что к детективу Мэддокс это не относится. С тобой это никак не связано.

— Вы поссорились? — робко спросила Розалинда.

— Вроде того, — ответил я. — Долгая история.

Я открыл дверь, и мы зашагали через мостовую к саду. Розалинда задумчиво сдвинула брови.

— Жаль, что я ей не нравлюсь. Я ею восхищаюсь. Мне кажется, нелегко быть женщиной-детективом.

— Ну, детективом вообще быть нелегко, — вздохнул я. Мне не хотелось говорить о Кэсси. — Но мы стараемся.

— Да, но женщины — другое дело, — возразила она с легким упреком.

— Почему?

У Розалинды был серьезный вид, и я боялся, что она обидится, если я рассмеюсь.

— Ну, например… детективу Мэддокс уже лет тридцать? Наверное, она собирается выйти замуж, иметь детей… Женщины не могут ждать так долго, как мужчины. А когда ты детектив, трудно завязать серьезные отношения, правда? Ее должно это угнетать.

Я напрягся.

— Не уверен, что детектив Мэддокс так уж мечтает о ребенке, — заметил я.

Розалинда нахмурилась, покусывая нижнюю губу.

— Может, вы и правы, — осторожно произнесла она. — Но знаете ли, как бывает… иногда ты так близок к человеку, что перестаешь его замечать. Не видишь в нем то, что видят другие.

Напряжение усилилось. Мне хотелось спросить, что она такого видит в Кэсси, чего не вижу я, но последние события показали, что в жизни возникают ситуации, о которых лучше вообще не знать.

— Личная жизнь детектива Мэддокс меня не касается, — буркнул я. — Розалинда…

Но она уже бежала по петлявшим в траве узеньким дорожкам и смеялась, оглядываясь через плечо:

— Детектив Райан, посмотрите! Какая красота!

Ее волосы сверкали в солнечных лучах, и я не мог удержаться от улыбки. Я пошел вслед за Розалиндой — для беседы нужен был укромный уголок — и догнал ее у маленькой скамейки, стоявшей под нависшими деревьями.

— Да, — согласился я, — действительно красиво. Хочешь, мы тут посидим?

Розалинда присела на скамью и со счастливой улыбкой огляделась по сторонам.

— Наше тайное убежище.

В саду царила идиллия, и мне не хотелось ее портить. Минуту я играл с мыслью, что можно превратить встречу во что-то более приятное: расспросить, как у Розалинды дела, поговорить о погоде и отпустить домой. Посидеть несколько минут просто так, наслаждаясь природой и беседой с симпатичной девушкой.

— Розалинда, — произнес я. — Мне надо с тобой поговорить. Понимаю, это очень трудно, и мне хотелось бы как-то облегчить тебе эту беседу, только я не знаю как. Я бы не стал тебя расспрашивать, будь у меня выбор, но мне нужна твоя помощь. Ты согласна?

По ее лицу промелькнула тень. Розалинда крепко взялась за края скамейки и опустила плечи.

— Да.

— Твои отец и мать, — продолжил я сдержанно и мягко, — когда-нибудь обижали тебя или сестер?

Розалинда зажала рот ладонью, глядя на меня круглыми глазами, потом опомнилась, резко убрала руку и снова вцепилась в скамейку.

— Нет. Конечно, нет.

— Вероятно, ты боишься. Но я сумею защитить тебя. Обещаю.

— Нет. — Розалинда покачала головой, закусив губу, и я почувствовал, что она вот-вот расплачется. — Нет.

Я наклонился ближе и взял ее за руку. От нее пахло чем-то цветочным и мускусным — духами зрелой женщины.

— Розалинда, если что-то не так, мы должны знать. Ты в опасности.

— Со мной все будет хорошо.

— И Джессика тоже в опасности. Я знаю, ты о ней заботишься, но ты не сможешь всегда ее защищать. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

— Вы не понимаете, — прошептала она. Ее рука задрожала. — Я не могу, детектив Райан. Просто не могу.

Она разрывала мне сердце. Такая хрупкая и такая стойкая: там, где легко ломаются люди вдвое старше, она держалась из последних сил, шла буквально по воздуху, балансируя на тонкой нити из собственной гордости и воли. Это все, что у Розалинды осталось, а я пытался выбить у нее последнюю опору.

— Прости… — Мне вдруг стало стыдно. — Когда-нибудь у тебя появится желание рассказать об этом, и тогда я буду рядом. А пока… я не должен на тебя давить. Прости.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала она. — Не могу поверить, что вы так добры.

— Я просто хочу помочь тебе.

— Мне трудно доверять людям, детектив Райан. Но если я кому-нибудь доверюсь, то только вам.

Мы замолчали. Рука Розалинды лежала в моей, и она ее не отнимала.

Потом она слегка ее повернула и переплела свои пальцы с моими. Уголки ее губ тронула улыбка.

У меня перехватило дыхание. Желание пронзило меня как удар тока: захотелось прижать Розалинду к себе и поцеловать. Я представил белоснежные простыни в отеле, ее рассыпанные волосы, пуговицы под моим пальцами, вытянутое лицо Кэсси… Я знал, что хочу эту девушку, так не похожую на других, хочу не вопреки ее причудам, тайным язвам или неумелым попыткам казаться кем-то другим, а благодаря им, вместе с ними, вместе со всем, что было в ней. В ее глазах я видел собственное отражение — крошечную фигурку, склонившуюся над ее лицом.

Ей было всего восемнадцать, она могла стать моим главным свидетелем. Она была неуязвима и беззащитна, она меня боготворила. Должна ли Розалинда страдать от того, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь? Я стиснул зубы и высвободил руку.

— Розалинда, — выдохнул я.

— Мне надо идти, — холодно произнесла она.

— Я не хотел тебя обидеть. Особенно сейчас.

— Но вы это сделали.

Не глядя на меня, она перекинула сумочку через плечо. Ее губы сжались в узкую полоску.

— Розалинда, подожди…

— Я думала, вы заботитесь обо мне. Теперь ясно, что ошибалась. Вы внушили мне это, желая вытянуть из меня все, что я знаю о Кэти. Хотели использовать меня, так же как остальные.

— Неправда, — возразил я, но она уже шла прочь, раздраженно постукивая каблучками.

Я знал, что догонять ее бесполезно. Встревоженные птицы врассыпную разлетелись над кустами. У меня кружилась голова. Я дал ей несколько минут, чтобы успокоиться, и позвонил на мобильник, но она не ответила. Я оставил невнятные извинения на ее голосовой почте, отключил связь и покачал головой.

— Проклятие! — бросил я в опустевшие кусты.


Во время операции «Весталка» я часто находился в состоянии, которое трудно назвать нормальным. Например, перед тем как отправиться в лес, я почти не спал и ничего не ел. Если добавить к этому постоянное психическое напряжение и изрядное количество водки, вполне можно предположить, что все дальнейшее было лишь сном или причудливой галлюцинацией. Я никак не могу это проверить, да и сомневаюсь, что какой-нибудь ответ меня бы удовлетворил.

После той ночи я снова начал спать, что казалось ненормальным. Приходя с работы, я уже на ходу валился в сон. Кровать притягивала меня как магнит, и утром я находил себя в той же позе и полностью одетым, проспав двенадцать или тринадцать часов без перерыва. Однажды я забыл завести будильник и провалялся в постели до двух часов дня, не слыша раздраженных звонков Бернадетты.

Воспоминания с тех пор тоже прекратились, как и сопутствующие им эффекты: просто взяли и погасли, будто выключили лампочку. Это принесло мне большое облегчение. Все, что относилось к Нокнари, действовало мне на нервы, и я чувствовал себя гораздо лучше, когда не касался данной темы. Я должен был понять это с самого начала, а не валять дурака, позабыв обо всем на свете и радостно помчавшись в лес, и не уставал себя ругать. Только гораздо позже, когда все уже закончилось и пыль осела, когда я начал осторожно прощупывать границы своей памяти, находя вокруг лишь пустоту, мне пришло в голову, что, видимо, это было не освобождение, а безнадежная и невосполнимая потеря.


предыдущая глава | В лесной чаще | cледующая глава