home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Планирование в Москве

По мере того как зимнее наступление Красной Армии выдохлось (что особенно заметно стало в марте 1942 года), руководство страны и высшее военное командование вынуждено было планировать будущее в значительно менее радужных тонах. Именно на этом этапе Сталин откладывает все прочие дела и становится в центр руководства и планирования Красной Армии. Сложный для него период времени. Никто не видел Сталина самобичующимся, но многим внимательным наблюдателям за ним этого периода виден определенный душевный надлом. Привычный скептик, он слишком позволил себе увлечься радужными перспективами на изломе Московской битвы, которые, казалось, открылись в декабре-январе, когда вождь поверил в крутой поворот военной фортуны. Он сделал, по меньшей мере, три ошибки: недооценил врага; не сумел сконцентрировать силы на решающих направлениях; не наладил эффективной службы стратегической разведки. Еженощные бдения в Кремле не имели элемента дискуссии — кто, кроме очень узкого круга людей, посмел бы спорить с человеком сталинской властности и сталинской нетерпимости? Обращение к радиотелефону, к прямому контакту с генералами близ передовой не всегда давало позитивные результаты. Тем сильнее депрессивные явления. В апреле-мае 1942 года он находится в подлинном психологическом и интеллектуальном тупике, никто не знает, какой должна быть, какой будет летняя стратегия.

В то же время восточная военная промышленность стала давать первые результаты. Вставал вопрос об использовании первых поступающих военных ресурсов. Нечеловеческое напряжение тыла, круглосуточная работа новых заводов на Урале и за ним позволила произвести более 4500 танков, 3000 самолетов, 14 тысяч пушек, 50 тысяч минометов. (Вызревала идея создания самоходной установки.) Модели танков были уже апробированы в боях — «Т-34», «КВ», «Т-70». Каждый из четырех танковых корпусов, скажем, прибывших в апреле 1942 года на Брянский фронт, имел 24 танка «КВ», 88 танков «Т-34», 69 легких танков.

Сталин опасался близости немцев к Москве и в 1942 году провел две «очистительные операции» — операция Ржев — Сущевка (июль-август) и операция Марс (ноябрь-декабрь 1942 года). Ставка хотела ликвидировать германский выступ у Демьянска и Великих Лук. Напомним, что отсюда до Москвы было всего 160 километров. И ей удастся сделать это, но только после Сталинграда. На центральном участке Красная Армия имела 2 530 000 солдат и офицеров, а на юге — 1 100 000 человек. 4260 танков на Севере и 1463 на Юге. Жуков оставался главой Центрального сектора до августа 1942 года (потом его здесь сменит Конев).

А в Ставку и Генеральный штаб вызываются все более независимо мыслящие генералы, лучшие из военачальников. Вопрос один: какой должна быть оптимальная стратегия на весну-лето текущего года? Сам Генштаб подготовил весьма реалистический обзор основных процессов и реалистических возможностей. В нем уже сложившийся дуэт — Шапошников и Василевский — в достаточной мере критично оценил мощь Красной Армии, арсенал имеющихся вооружений, поток оружия и боеприпасов, производимых военной промышленностью. Главное в этом документе было (словами Василевского) определение оптимальной стратегии на раннее лето 1942 года как «временной стратегической обороны». Переход к ней объяснялся несколькими обстоятельствами, среди которых главными были истощение наличного состава, отсутствие обученных резервов, незавершенность процесса обучения командного состава основам ведения современной войны. Стратегическая оборона должна была осуществляться за счет активной оборонительной деятельности, способной измотать самоуверенных немцев. Одновременно шел процесс подготовки новых боеспособных частей, вступление в строй которых даст армии новый, более надежный шанс в будущем.

Олицетворяя собой лучшую стратегическую ориентацию в сложившейся обстановке с советской стороны, старый (еще царский) офицер Шапошников и его лучший ученик Василевский представили свою стратегическую оценку Сталину в середине марта 1942 года. Двумя месяцами ранее Сталин отбросил бы документ с подобными выводами, но в марте на фоне затормозившегося на всех фронтах наступления ему пришлось преодолевать собственную бешеную гордость. Теперь его молчание означало не презрение к осторожным, а признание справедливости и адекватности точки зрения Шапошникова, Василевского и Жукова, не разделявших январской самоуверенности и не одобрявших чрезмерных по масштабам операций, ориентированных на временную оборону. Войска, едва избежавшие кровавого Молоха германской армии, которые несколько месяцев находились в состоянии чудовищного напряжения, только начинали учиться основам современной войны.

Трезвым головам в Ставке приходилось останавливать не только максимализм вождя, но и беспредельную лихость его эпигонов. «Красные орлы» Гражданской войны — Тимошенко, Ворошилов, Буденный, Голиков — еще лелеяли надежду на успех посредством сабельного прорыва в тыл противника. Лихой порыв вперед конных масс, а не топтание и заумное колдовство возле карт — вот путь к победе русской армии. Опыт Первой мировой, опыт Жоффра и Френча, горький опыт французского «элан виталь» был им почти неведом. Они жили в мире тачанок, и «даешь!», они были поклонниками броска вперед, «а там посмотрим». Сила Тимошенко, Голикова и всей старой гвардии была в том, что они предлагали дело, а не почти невыносимое ожидание ошибок противника, наступление у того немыслимого истощения (почему оно должно было наступить само собой?). Действие обычно привлекательнее, и Сталин ценил порох в старых пороховницах.

В середине марта 1942 года маршал Тимошенко представил Ставке план наступления трех фронтов — Брянского, Юго-Западного и Южного — с целью уничтожения основной массы войск германской группы армий «Юг» и нечто такое, что не могло не взволновать, — выхода в результате наступательных операций на линию Гомель — Киев — Николаев. Нудные специалисты Ставки указывали на недостаточную оснащенность войск, на усталость войск, на отсутствие детализированного планирования, на элемент безрассудности и слепой отваги (если не авантюризма) в подходе к делу, от которого зависело само выживание государства. Но что предлагали взамен эти, пользуясь терминологией Гражданской войны, военспецы? Ждать у моря погоды в расчете на растянутые немецкие коммуникации, ждать массовых результатов возрождаемой на Востоке военной промышленности, ждать взросления и мужания нового набора, молодых командиров? Но ведь так можно и просчитаться. Просчитался же Генштаб в 1941 году, ожидая главного удара на Украине, ведь потом пришлось ценой неимоверных усилий перебрасывать огромные массы войск навстречу идущему прямо на Смоленск врагу. Нет, бездеятельность губительна для армии.

Идея, подвергнутая критике в Генштабе, не померкла. Тимошенко и его окружение (политкомиссар — член военного совета фронта Хрущев, начальник штаба фронта — Баграмян) произвели на свет укороченный вариант наступательного плана, согласно которому задачей ставилось освобождение индустриальной столицы Украины — Харькова. Предлагалось буквально напрашивающееся само собой наступление со стороны Изюмского выступа в северо-западном направлении. В результате планирования Тимошенко и одобрения Сталина возник заманчивый замысел — возникла и получила развитие Харьковская операция, так много значившая для хода событий в 1942 году. Ее притягательной стороной было возвращение в лоно страны Харькова — крупнейшего индустриального и железнодорожного центра (являвшегося своеобразной осевой основой германской стратегии на Юге), получение с его захватом возможности походом на Днепропетровск и Запорожье вернуть себе индустриальное сердце Украины. Сомнительной стороной подготовки и реализации этой операции явилась стратегическая некомпетентность проектантов — командования Юго-Западным фронтом, слабые организационные способности, отсутствие должной материальной подготовки, момент импровизации — лихое конное «авось» в борьбе с врагом, который не прощал ошибок. В вопросе, от решения которого зависела судьба только что подготовленных резервов 1942 года.

План стремительного наступления в Северной Украине курсом на Харьков и Полтаву был сверстан и одобрен в конце марта; время исполнения — май. Сталин рассчитывал на фактор прекращения эвакуации промышленности на восток, на благоприятное обстоятельство сохранения московского индустриального района, на созданные новые дивизии. С его точки зрения, возможность наращивания производства боеприпасов, боевой техники и амуниции следовало использовать немедленно — немцы ведь не дремлют, они владеют арсеналом всей Европы. ГКО наращивал планы производства танков, самолетов, орудий. Эта техника должна была укрепить боевую мощь Красной Армии. В Ставке стало признаком дурного тона «осторожничать» в перспективных наметках. Здесь начали разрабатывать пусть менее амбициозные, чем прежние, планы операций (скорее локального характера: разомкнуть блокаду Ленинграда; взять Вязьму с прицелом на Смоленск; отвоевать Харьков с прицелом на Днепропетровск — Запорожье; со стороны Керчи нанести поражение немцам в Крыму). Но не стоять, не отдавать немцам инициативу, не болеть более прошлогодней апатией первых дней и недель войны.

Это важный рубеж. В осмыслении опыта войны выявились два подхода. Первый, олицетворяемый Жуковым, предлагал перейти к стратегической обороне, к позиционной войне на тот период. Пока военная промышленность освоит новые образцы вооружений и решительно превзойдет германскую промышленность (о масштабах работы которой в Москве знали). Этот подход исходил из опасности ошибиться во второй раз, бросить последний мощный людской резерв в непродуманные импровизированные авантюры и позволить немцам проявить себя там, где они сильнее всего, — в маневренной войне. Эти мастера перемещений и согласований деятельности всех наличных сил, воспитанные на Мольтке-старшем и Людендорфе периода Танненберга, получили в лице танков и штурмовой авиации желанное средство обнажать уязвимые места цепкого, жертвенного, смекалистого, но не склонного видеть всю картину битвы в целом противника, каковым была Красная Армия. Первая школа базировала свои умозаключения на том, что время работает на Советский Союз, на большую антигитлеровскую коалицию, против ресурсов Германии и ее маломощных союзников.

Шапошникова в его особом мнении поддерживал Жуков. Он полагал, что немцы у Ржева и Демянска — это постоянная и не спадающая угроза столице, угроза рокового поворота в войне. Жуков подозрительно относился к грандиозным операциям, ослабляющим решающий все центр. Поэтому делом первостепенной важности он считал отбросить немцев до Смоленска. Генеральный штаб видел главную угрозу в двух потенциальных плацдармах немцев — орловско-тульском и курско-воронежском, откуда механизированные колонны вермахта могли бы прорваться, окружая Москву с дальних подступов. Наличие такой угрозы, способной повернуть весь ход событий на советско-германском фронте, почти автоматически требовал избегать крупных операций вдали от нервных узлов войны.

Не в характере Жукова было прятаться за чужие спины. Он доложил о своих взглядах Сталину и предложил провести мощную операцию по уничтожению германских войск в локальных масштабах в районе Ржева — Демянска, используя силы Западного и Калининского фронтов, вводя в действие зреющее авиационное прикрытие — авиацию Оборонительного командования Москвы. Такое наступление выбьет немцев из равновесия и ослабит их летние наступательные приготовления.

Второй подход игнорировал стратегию, основанную преимущественно на наблюдениях за противником. Надо навязать им свою игру. Ведь получилось же под Москвой? Русский солдат в окопных сидениях теряет свои лучшие качества. Зрелище распластавшихся в апатии командиров его деморализует. Упорная сдержанность — не его стихия. Его эмоциональное состояние либо на подъеме, либо на спаде. Отказ от наступательных операций деморализует его. Все сказанное, увы, не новость, с этой особенностью русской армии мир познакомился с момента ее появления на европейской арене под Полтавой. Так делайте хоть что-нибудь! Сталин в конце марта выдвигает тезис «обороняться и наступать одновременно». Он страшился «оставлять» германское командование «без дела», он боялся новой концентрации германской мощи. И всеобщим было мнение о том, что главной является угроза нового германского наступления на Москву.

Видя разногласия среди своих военачальников, Сталин созвал сессию Государственного Комитета Обороны. Военачальников представляли Ворошилов, Шапошников, Тимошенко, Жуков, Василевский и Баграмян. Как обычно, общий обзор сделал уважаемый всеми Шапошников — олицетворение синтеза старой просвещенной военной школы и молодой крови советского периода. Шапошников никогда не выжил бы в той среде, где он находился, если бы не его природная осторожность и колоссальная интуиция. В общем и целом многоопытный и потерявший много иллюзий Шапошников стал в конечном счете склоняться к мнению конногвардейских ортодоксов, хотя он делал несколько отличные от ставших ортодоксальными умозаключения. Существующее германское превосходство в силах и отсутствие второго фронта предполагали господство на текущий момент «активной обороны». При этом главные стратегические резервы должны были быть сконцентрированы на центральном участке огромного по протяженности фронта. Именно здесь, по мнению Генерального штаба, произойдут главные события летней кампании 1942 года. Все это бросало критический свет на бывший у всех на уме южный план Тимошенко. Но не предлагало альтернативы.

И Сталин почувствовал это, возможно, острее всех. Он прервал монотонную речь Шапошникова нетерпеливым восклицанием: «Не давайте нам уйти в оборону, скрестить руки, давая немцам возможность атаковать первыми! Мы должны сами предпринять серию ударов, предваряя их наступление на широком фронте и противодействуя их приготовлениям… Жуков предлагает предпринять наступление на западном театре, сохраняя оборонительные позиции на всех других фронтах. Я считаю это полумерой». Прояснение позиции Сталина указало, какая линия одерживает верх. Мнение Сталина не оспаривалось, и сомневающимся в постулате «обороняться и наступать одновременно» пришлось действовать исподволь. Шапошников был осторожен. Он надеялся, что «ограниченная активная стратегическая оборона» ослабит германские войска к началу лета, что создаст предпосылки для дальнейшей активизации Красной Армии — когда будут подготовлены резервы, военная промышленность развернется во всю мощность, а немцы в полной мере ощутят растянутость своих коммуникаций.

Это был благоприятный момент для Тимошенко. Маршал встал и изложил свою точку зрения на предлагаемое наступление Юго-Западного фронта. Нельзя давать немцам преимущество первого удара, как в 1941 году. Если машина вермахта покатится вперед, то останавливать эту силу будет сложнее. Его люди готовы и ждут приказа; только предваряющее наступление расстроит планы немцев на Юге; что же касается наступления Западного фронта, то оно чрезвычайно целесообразно, оно отвлечет значительные силы немцев.

То было впечатляющее изложение взглядов. Маршал Тимошенко предлагал рискнуть силами своего, а не чужого фронта, он излагал разумные аргументы. Противостоять им могла лишь логика Жукова, но лишь поддержанная Генштабом. Однако Шапошников молчал, и главенствующей снова стала доктрина «одновременного наступления и обороны», что в конкретике момента означало смещение баланса мнений в сторону Тимошенко. Строго говоря, Шапошников пытался переубедить Сталина, но, как вспоминает Жуков, в конечном счете замкнулся в молчании. Возможно, Шапошников знал мнение Сталина, что Красная Армия всегда слаба в длительной обороне (психика людей отличается от немецкой методичности, немецкая оборонительная наука вызрела еще в Первую мировую войну). Поэтому Шапошников не стал бороться с неизбежным и своим молчанием фактически одобрил идеи Тимошенко — для одобрения которых при этом достаточно было мнения одного Сталина.

Впрочем, Сталин, как и многие члены Ставки, не спорил с Жуковым о том, что Москва в 1942 году будет так или иначе целью немцев номер один. Немцы могут варьировать направление, подбираться с разных флангов, но они должны понимать, что без падения Москвы для СССР еще ничто не потеряно. Большинство наиболее значимых советских военачальников считало, что Гитлер так или иначе построит свои планы на ударе в направлении советской столицы и всего центрального региона. Отсюда следовало, что группировку советских войск вокруг Москвы не нужно ослаблять. Более того, Сталин приказал в максимальной степени сконцентрировать наличные войска и резервы на фронтах, прикрывающих столицу. Особенно опасным для столицы весной 1942 года стало считаться тульско-орловское направление, тот юго-запад, откуда танки Гудериана осенью 1941 года могли совершить бросок к советской столице. Соответственно, Брянский фронт, переданный в самом начале апреля близкому Сталину генерал-полковнику Голикову, подлежал укреплению. Голиков получил 23 дивизии и три танковые бригады. Он сам и его начальник штаба Казаков считали, что немцы могут начать наступление на обоих направлениях — Орел — Тула и Курск — Воронеж, разрезая Брянский фронт пополам. Чтобы предотвратить такой оборот событий, следовало создать особую группировку, прикрывающую Воронеж.

Но посмотрим, куда указывала советская стратегическая разведка. Она владела превосходными источниками. Как признает, скажем, английский историк Дж. Эриксон, «Сталин имел в своем распоряжении, возможно, самый эффективный в мире разведывательный аппарат. И после скептицизма 1941 года Сталин мог убедиться, какой мощной силой он в данном случае располагает. Он стал придавать сообщениям Люси и Вертера первостепенное значение. Разведка указывала не на Москву, она указывала на другое направление — на юг». Как всегда, когда его мнения оказывались расходящимися с реальностью, Сталин неприязненно воспринял информацию о сосредоточении основных германских войск на юге. Но каждый день приносил свидетельства именно этой направленности германских усилий в предстоящей летней кампании, и Сталин был уже обязан переориентировать свое видение летних баталий. Именно информация Люси о концентрации германских войск на юге послужила основанием для придания Тимошенко дополнительных сил, для поддержания идеи предваряющего удара на дальнем юго-западе, на Харьковском направлении. В конечном счете, под началом Голикова оказалось полторы тысячи танков, у Тимошенко — 1200 танков. Увы, эти танки ждала не совсем счастливая доля. Молодые танкисты еще не знали, что в предстоящие месяцы судьба отвернется от них.

Но случилось несчастье. Самолет с командиром 48-й армии генералом Самохиным, который вез секретные документы, касающиеся харьковской операции, из-за ошибки пилота сел на германский аэродром в Мценске. Генерал и его документы исчезли. Получили ли немцы данные о грядущих операциях Красной Армии? Это отныне оставалось большим и тревожным вопросом.


Апрель | Русские во Второй мировой войне | Германское планирование