home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


На горизонте «Сатурн»

22 декабря командующему Воронежским фронтом Голикову было поручено наступление между Воронежем и Кантемировкой тремя колоннами, успех которых означал подступ в середине января к Украине. Северная группа — 40-я армия генерала Москаленко — двигалась на Алексеевку, где она должна была соединиться с южной группой (3-я танковая армия Рыбалко). По центру же шел генерал-майор Жуков во главе 18-го стрелкового корпуса. Войска соблюдали все средства маскировки. В результате самолеты противника не сумели разглядеть масштабных приготовлений наших войск. Венгерские командиры докладывали, что ничего особенного на фронте не происходит. Советские войска перемещались ночью, мешали снежные метели.

На Ростов советские войска устремились с северо-востока (Юго-Западный фронт Ватутина), с востока (Южный фронт — так с 1 января назывался прежний Сталинградский фронт), юго-востока (Северокавказский фронт) и юга (Закавказский фронт). Основная задача была поручена в конце декабря 1942 года Закавказскому фронту — выход на Краснодар — Тихорецк — и Южному фронту, движение на Сальск — Тихорецк; после занятия этих позиций оба фронта штурмовали Ростов. Тогда германская группа армий «А» попадет в подлинный переплет.

Во исполнение этих планов 2-я гвардейская армия Малиновского и 51-я армия Труфанова вышли 11 января 1943 года к реке Маныч между ее устьем и железнодорожной станцией Пролетарская. Малиновский рассчитывал, что он бросит на Ростовское направление прежде всего 3-й гвардейский корпус; а 2-й и 6-й механизированные корпуса и 98-ю стрелковую дивизию выдвинет уже непосредственно для боев за Батайск и Ростов. Ротмистров получил распоряжение захватить плацдарм на южном берегу Маныча к утру 17 января и, если обстоятельства окажутся благоприятными и вера в удачу не ослабеет, броситься на Ростов.

Но Закавказский фронт, несмотря на все предпринимаемые усилия, так и не смог пробиться к Тихорецку. Закавказские дивизии трудового и битого генерала Петрова (Одесса, Севастополь) замедлили свой ход еще в грязи предгорий, им было еще очень далеко до Краснодара. 20 января Петров доложил Василевскому, что взятие Краснодара в сложившихся погодных и стратегических обстоятельствах не представляется возможным. Не менее важным оказалось и то, что 1-я германская танковая армия ощутила холод военного поражения и заметно ощетинилась. Да и Манштейн теперь знал замысел советского командования и не мог беспечно оставлять 1-ю танковую армию слишком далеко в предгорьях. Важным обстоятельством было и то, что она наладила «оперативную кооперацию» с 4-й танковой армией. После этого заманить 1-ю танковую армию немцев в окружение стало весьма трудным.

Москва стала переносить акцент главных операций на север. Воронежский фронт Москаленко выступил 12 января и сразу продвинулся на значительное расстояние. Рыбалко атаковал 14-го в густом тумане, уже к вечеру два танковых корпуса начали двигаться на большой скорости вперед. Неожиданно успешным был рейд советской кавалерии, стремглав прошедшей по снежной дороге на Валуйки. 19 января кубанские черные папахи показались над ошеломленными итальянцами и оставили на поле боя более тысячи тел врагов. 5-я итальянская пехотная дивизия как боевая единица перестала существовать. Наступающие советские войска взяли в окружение тринадцать дивизий. 56 тысяч солдат противника были взяты в плен, столько же убито. В руки наступающих войск попало 1700 танков, 2800 пулеметов, 55 тысяч винтовок, много грузовиков и тысячи лошадей. (Понятно, что Будапешт был в трауре. Венгерский диктатор Хорти говорит о 80 тысячах убитых и 63 тысячах раненых.) На фронте противника образовалась брешь в двести километров.

Касторное было взято 28 января. (Тем, кто возьмет Касторное, Голиков обещал оказать честь возглавить наступление на Харьков). Теперь директивы становились все смелее. Успех Воронежского фронта Голикова на Дону создал жестокую прореху на широком отрезке фронта немцев от Воронежа до Ворошиловграда. Германская оборона Донбасса оказалась чрезвычайно ослабленной, открывался путь на реку Донец в два направления — к переправам через Днепр (направо) и к побережью Азовского моря (налево). Уже ставилась задача выйти на линию Чернигов — Херсон и освободить Украину. Но что же с наиболее ценным призом — 1-й танковой армией Клейста?

После окончания войны английский историк Б. Лиддел Гарт задал Клейсту соответствующие вопросы, и германский фельдмаршал поведал свою историю: «Когда русские находились всего в шестидесяти километрах от Ростова, мои армии находились от Ростова в 700 километрах. Гитлер приказал мне не отступать ни при каких обстоятельствах. Я был словно приговорен. Через день, однако, я получил новый приказ — отступать и взять с собой все необходимое из оборудования. Это было трудно выполнить при любых обстоятельствах, но особенно тяжелым было сделать это в условиях русской зимы. Защита моего левого фланга была поручена румынской армейской группе под командованием маршала Антонеску. Слава богу, сам Антонеску не прибыл! Вместо этого сектор взял под свою опеку Манштейн, чья группа армий включала в себя румын. С помощью Манштейна нам удалось пройти сквозь Ростов, перед тем как туда пришли русские. На Манштейна оказывалось такое воздействие, что я должен был послать ему часть своих дивизий, чтобы сдержать русских, наступавших вдоль Дона в направлении Ростова. Наиболее опасным временем отступления была вторая половина января».

Отметим сразу, что сила войск, устремившихся на Ростов, была меньше ожидаемой. Лучшими среди них была 2-я гвардейская армия, оснащенная танками и самоходками. Остальные части ощущали усталость от боев на реке Аксай, они были относительно мало мобильными. И очень существенным было то, что Жуков ждал решения прежде всего в Сталинграде.

Генерал Еременко, обиженный на то, что не ему поручили развязать сталинградский узел, на самом деле решал не менее важную задачу. Теперь воплощение плана «Сатурн» зависело от его умения загнать танковую армию Гота в угол и дойти до желанного Ростова. Немцы за последние несколько месяцев кое-чему научились. Теперь они твердо знали, что самоуверенность наказывается всегда, что русские — не тупые варвары, а талантливые люди, что они неизбежно научатся искусству управления войсками, что в отместку за Киев и Вязьму они создадут Сталинград и Кавказ. Даже Гитлер по-своему усомнился в «безграничности» своего таланта и дал в регионе широкие полномочия Манштейну. Тот немедленно отозвал с Северного Кавказа бессмысленно стоящие там танковые части. Они и помогли Готу замедлить и в конечном счете остановить Еременко, который уже взял крупный железнодорожный узел Котельниково — всего в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Ростова.

Вечером 8 января Манштейн принимал в Новочеркасске гостей — возвращающихся на фронт офицеров высокого ранга. Танкист Хюбе рассказал, что у Гитлера есть план спасения 6-й армии. Из Франции прибывают три танковые дивизии, и их наступление начнется в середине февраля. Манштейн же вообще в течение вечера ни разу не помянул о Сталинграде. На возвращающегося в котел полковника фон Белова окружающие смотрели как на конченого человека. На следующий день Хюбе и Белов были в Гумраке и поспешили с вариантами спасения к командующему. На обещание помочь танками из Франции Паулюс только повел плечами. А Гитлер обещал только «вечную славу»: «Каждый день вашей обороны помогает улучшить положение всего фронта».

Воронов радировал, что следует начинать «Кольцо». В восемь утра 10 января в воздух взлетела сигнальная ракета. Семь тысяч советских орудий начали обещанное разрушение сталинградского кольца окружения. Снаряды прорезали чрезвычайно густой туман. На земле стоял гул, который Воронов назвал «долгим и непрерывным раскатом грома». Командир артиллерийского полка Игнатов сказал по поводу артподготовки: «После такого светопреставления остается одно из двух: или умереть, или сойти с ума». Немецкий солдат: «Земля ходит ходуном». Один из опорных пунктов Паулюса — село Карповка исчезло с лица земли. Одновременно на низкой высоте появились советские штурмовики и бомбардировщики 16-й воздушной армии. Главной целью бомбардировки были западные укрепления «крепости Сталинград». Особый удар был нанесен по аэродрому Гумрак. Взлетные полосы были вспаханы, неприбранные припасы разметаны, грузовики взорваны.

Немцев поразил незамедлительно последовавший штурм, они ожидали «более размеренных действий». Наблюдатели говорили о «море огня», в которое и бросилась пехота. На немцев обрушилась несметная масса «тридцатьчетверок». По пояс в снегу за ними шли солдаты новой армии — той, что родилась под Сталинградом. Умелые и организованные, умные и стремительные, они добавили к исконной самоотверженности умение и навык. В первый же день было пройдено в среднем семь-восемь километров. После трех дней борьбы периметр обороны сузился значительно. Советские войска находились уже в четырехстах метрах от взлетной полосы «Питомника». Русский «Т-34» прорвался через линию обороны и в безумной отваге выскочил один на взлетное поле аэродрома в «Питомнике». Окружающие немцы в панике бежали, и экипаж спокойно выбирал цель посолиднее, нанося один страшный удар за другим. Начальник штаба Шмидт, узнав о незваном пришельце, побелел от ярости. Он желал знать имена офицеров, ответственных за безопасность главного аэродрома окруженных. Была создана истребительная группа, но смелый танк, словно почуяв опасность, удалился загодя. Вернувшийся гарнизон «Питомника» очистил взлетную полосу. Но обычный германский порядок при посадке исчез. Теперь раненых отталкивали, вперед шли люди со специальными билетами. Неведомый майор предложил пилоту десять тысяч марок за место в самолете. Разъяренная толпа оттолкнула майора, и летчик поспешил подняться в воздух. Любой следующий проход танков мог положить конец полетам, и немцы оставили «Питомник», переместившись на несколько километров западнее, к Гумраку. На последний «Юнкерс-52» рвались раненые, видевшее приближавшиеся советские танки. Немцы сражались отчаянно, в последний момент штабы выходили на боевые позиции, сражения кончались с последним патроном. И все же и у них что-то надломилось, в первые три дня наступления число перебежчиков с германской стороны достигло сорока человек.

Это наступление заставило немцев отойти от края котла и основной своей массой прижаться к Сталинграду. 11 января радио 6-й армии передало: «Противник прорвал широкую полосу нашей обороны… Изолированные опорные пункты еще держатся. Мы пытаемся собрать и направить последние доступные наличные запасы и строительные отряды для образования линии обороны». В семь часов вечера Паулюс радировал Манштейну: «Глубокое, более шести километров шириной, проникновение к востоку от Зыбенко… У нас значительные потери. Сопротивление наших войск ослабевает из-за недостаточности боеприпасов, исключительного мороза и отсутствия прикрытия от тяжелейшего артиллерийского огня противника».

Воронова удивляли два пункта: никто не сдавался, пленных не было; откуда у полуживых немцев взялись силы? Частично ответ давали германские приказы: умирать, но не сдаваться. Допросы пленных говорили, что немцы ужесточали дисциплину. Позже стало известно, что среди немцев пронесся слух, что Жуков, раздраженный отказом 6-й армии сдаться, приказал не брать пленных. Немцы сражались отчаянно, оставляя последний патрон для себя. Поразительным было то, что, лишившись конской силы — немцы уже съели 39 тысяч лошадей, — они тащили противотанковые пушки на себе.

Страшнее всего в этой ситуации было положение наших военнопленных — из 3500 заключенных лагерей Вороново и Гумрак выжили 20. Людей стали убивать за щепотку соли, каннибализм стал обыденной частью жизни. Лагерем называлось огороженное колючей проволокой вытоптанное поле, усеянное трупами наших солдат.

12 января радио 6-й армии передало: «Продолжительный артиллерийский обстрел с семи часов утра. Мы не можем ответить тем же… В 8 часов утра мощное наступление противника по всему фронту и с применением множества танков… Армии приказано — как последнее средство сопротивления, — чтобы каждый солдат сражался до последнего патрона на том месте, где он находится в данный момент».

Вечером этого дня Паулюс послал в Новочеркасск одного из самых доверенных своих офицеров — генерала Вольфганга Риккерта. В полете он набросал наиболее весомые аргументы, которые собирался изложить фельдмаршалу Манштейну, в особом коде — на случай, если самолет будет сбит. Но посадка оказалась гладкой, и генерал помчался в штаб армий «Дон». Он вернулся и кружил над «Питомником», запрашивая разрешение на посадку. В этом было отказано, слишком яростным был обстрел аэродрома. Прокружив зря и видя конец запаса горючего, Риккерт приказал возвращаться в Новочеркасск. На этот раз он летел туда без всяких надежд. Никто в штабе Манштейна с ним не лицемерил. Только семьдесят самолетов было в боевой кондиции. Уже потеряны четыреста транспортных самолетов. В небе отныне царила советская авиация.

Тогда Паулюс предпринял последнюю попытку заручиться поддержкой. На специальном самолете капитан Бер полетел прямым посланником Паулюса к Гитлеру. Если кругом ложь и лицемерие, то остается полагаться только на фюрера. Паулюс рассчитывал и на прямодушие капитана Вера. Уговорил его начальник штаба генерал Шмидт, который и вручил ему «пассажирский билет № 7» для вылета. Через час капитан был в Новочеркасске, а затем совершил большой бросок в Восточную Пруссию.

У входа в резиденцию Гитлера его тщательно обыскали, забрав у него пистолет. 15 января, в девять часов вечера капитан Бер вошел в конференц-зал «Вольфшанце». Среди двух десятков офицеров он узнал лишь немногих — фельдмаршала Кейтеля, генерала Йодля, Мартина Бормана, генерала Хойзингера. Гитлер, обратившись к «герр гауптману», сумел очаровать молодого офицера. Он был предельно любезен и просил Бера быть откровенным. «Мой фюрер, генерал Паулюс приказал мне проинформировать вас о создавшемся положении. Позвольте мне сделать соответствующее донесение». Бер постарался не предать товарищей и был действительно предельно откровенен. Он рассказал о наступившем в «крепости» голоде, об ослаблении морального духа войск, о взорванных из-за отсутствия снарядов орудиях. 200 тысяч солдат умирают, не имея помощи.

Обратясь к карте, Гитлер признал ряд сделанных ошибок, но обещал Беру через некоторое время прорвать русское кольцо и освободить 6-ю армию. Удивив всех отчаянной смелостью, Бер, при упоминании о воздушном мосте, перебил Гитлера: «Но воздушный мост не работает». Гитлер казался удивленным, он указал на цифры вылетов, которые теоретически должны были спасти 6-ю армию. Бер покачал головой. Он видел грозящего ему пальцем Кейтеля, но отчаяние было сильнее офицерской дисциплины. Капитан ответил, что многие вылеты в кольцо не завершались посадкой, что постоянный огонь противника препятствует посадке, что погода отвратительна и пилоты бессильны. Бер чувствовал, что выполняет свой долг, и теперь его не смущал блеск окружающих погон. «В высшей степени важно, чтобы 6-я армия знала, что необходимый объем припасов будет доставлен в крепость. Рассуждать в долгосрочном плане уже поздно. 6-я армия находится на пределе своих возможностей и требует принятия ясно выраженного решения по вопросу, может или нет она рассчитывать на снабжение и поддержку в течение ближайших сорока восьми часов».

Гитлер воззрился на младшего в зале офицера. Воцарилась звенящая тишина. Кейтель был в состоянии апоплексического удара. Гитлер нарушил тишину словами, что немедленно обсудит сложившееся положение со своими советниками. Бер отдал честь и вышел из зала. Дневник Бера: «Только тогда я понял, что Гитлер утратил всякую связь с реальностью. Он жил в фантастическом мире карт и флажков. Теперь я совершенно точно знал, что мы проиграем войну». Разговорившийся с ним адъютант Гитлера Шмундт понял, что молодого офицера нельзя отсылать назад в Сталинград, и направил его в Мелитополь к маршалу Мильху.

Германских офицеров удивляло то обстоятельство, что в официальных сводках о Сталинграде не говорилось ни слова. Там гибли элитные части, так, была стерта с лица земли 29-я моторизованная дивизия, бывшая в 1941 году авангардом Гудериана, когда тот прошел путь от Бреста до Тулы. Госпитали уже не принимали раненых, и те просили товарищей пристрелить их на месте. Началась массовая сдача германских солдат в плен. Впервые в истории войны в плен сдался целиком батальон 295-й пехотной дивизии. Его командир: «Спасаться бегством было бессмысленно. Я сказал своим солдатам — если мы хотим спастись, нужно сдаться противнику». Командир второго батальона (305-я пехотная дивизия), сдавшегося через несколько дней: «Я не мог больше видеть, как мои солдаты умирают от голода и холода. Каждый день дивизионный врач принимал десятки людей с обморожениями. Положение сложилось катастрофическое, и я решил, что лучший выход — сдаться на милость победителя». Офицеры потеряли власть над своими частями. Часовые засыпали на своих постах. Воцарился инстинкт самосохранения. Паулюс, относясь уже как к мишуре к пожалованным 15 января Дубовым листьям к его Рыцарскому кресту, сохранял выдержку, но Шмидт был язвительнее обычного.

Наступающие войска были под впечатлением огромного склада немецкой техники близ «Питомника». Поразительно было увидеть среди степи и хаоса строгий порядок во всевозможном оборудовании, техническую осмысленность на фоне пейзажа конца света. Своего рода культурный шок. На поле аэродрома стояли внушительные «Фоккевульфы».

На южном фланге сталинградского кольца командующий Второй гвардейской армией Малиновский, воевавший в Первую мировую войну во Франции, принимал группу западных журналистов (среди них такие таланты и такие друзья России, как Александр Верт). Генерал понравился журналистам отсутствием претензий, да и внешним видом — высокий, с зачесанными назад волосами и открытым лицом. Малиновский понравился им также тем, что признал внезапный, заставший русских врасплох характер декабрьского танкового наступления Гота, критический характер выхода на его дорогу к Паулюсу Второй гвардейской армии. Он спокойно сказал слова, которые не могли не запомниться: «Впервые немцы проявляют признаки потрясения. Пытаясь прикрыть пространства прорыва, они перебрасывают свои войска с одного места на другое… Немецкие офицеры, которых мы захватили в плен, в высшей степени разочарованы своим верховным командованием и своим фюрером». Журналисты спросили генерала с типичным русским лицом: когда завершится германское сопротивление в сталинградском кольце? На что Малиновский ответил: «Сталинград представляет собой вооруженный лагерь военнопленных, его положение безнадежно».

16 января 1943 года, в день, когда Паулюс в последний раз запросил, почему не приземлилось ни одного транспортного самолета, Красная Армия возобновила наступательные операции. Она действовала как молот, кладя немцев на железную наковальню 62-й армии, которой было не привыкать сдерживать немцев. Оставшийся у немцев Гумрак был меньше и хуже оборудован, но туда реже долетали советские снаряды. Теперь обреченность 6-й армии почувствовали самые слепые оптимисты. Передаточная станция Гумрака сообщала последние сведения о положении окруженных. «Состояние многих частей в высшей степени неудовлетворительно. Полностью истощены офицеры и солдаты, которые в течение многих дней почти без пищи тащили за собой на расстояние 20 километров через глубокие снега пушки по бездорожным степям. Положение с запасами катастрофическое. В некоторых местах стало невозможным снабжение войск на боевых позициях из-за отсутствия топлива». 6-я армия сосредоточилась в основном в восточной, прижатой к городу части котла.

18 января Паулюс передал войсковому летчику прощальное письмо жене, свои награды и обручальное кольцо. Утром из кольца окружения вылетел Хюбе, тот, который первым из немецких генералов увидел Волгу, тот самый «Менш». Лучше бы он ее не видел. Шмидт послал с ними свое завещание, а Паулюс — награды. В этот час из котла вылетали специалисты — Гитлер вознамерился воссоздать новую 6-ю армию из двадцати дивизий — был издан соответствующий приказ.

Гитлер прислал в Таганрог (куда из Новочеркасска переместился штаб группы армий «Дон») маршала авиации Эрхарда Мильха, которому, известному своей энергией, было поручено собрать со всей Европы транспортные самолеты и осуществить еще одну попытку наладить снабжение 6-й армии. Флотилия в сто самолетов стремилась теперь наладить челночные рейды на все тот же аэродром Гумрак. Манштейн молча показал Мильху радиограммы Паулюса. «Аэродром в Гумраке используется с 15 января, взлетные полосы приспособлены для ночных посадок. Требуем максимально быстрых действий. Самая большая степень опасности». Но специалисты Мильха категорически не соглашались с высокими оценками Гумрака. С их точки зрения, Гумрак не представлял собой аэродрома вообще. Паулюс был весь во власти гнева: «Протесты люфтваффе рассматриваются здесь как простые отговорки. Длина посадочных полос увеличена. Полностью компетентная организация всех наземных установок». Правда заключалась в том, что перешедшие из «Питомника» в Гумрак техники еле волокли ноги. И они не могли сотворить чуда — за несколько дней из степной полосы сделать современный аэродром. Посланный посредником между люфтваффе и Паулюсом майор Тиль был просто устрашен качеством взлетной полосы. Повсюду были разбросаны фрагменты сбитых самолетов и наземной техники. Между кратерами от бомб он насчитал остатки тринадцати самолетов. Рихтгофен же с самого начала утверждал, что ему нужны минимум шесть аэродромов. Происходящее казалось ему простой имитацией активности.

Теряющий самообладание Паулюс рычал на Тиля: «Если ваши самолеты не могут приземлиться, моя армия обречена. Прилет каждой транспортной машины спасает тысячу человек. Разбрасывание груза с воздуха бессмысленно. Мы не можем собрать канистры с горючим, люди чрезвычайно ослаблены. Они не ели четыре дня». И роковое обвинение: «Почему люфтваффе дало определенные обещания наладить снабжение? Кто виновен в мнении, что это возможно? Если бы мне было сказано, что это невозможно, я бы не обвинял люфтваффе. Я мог бы пробиться. Тогда, когда я был еще силен. Сейчас об этом говорить поздно. Фюрер дал мне твердые заверения в том, что он и весь немецкий народ чувствуют свою ответственность за эту армию. Мы находимся уже в двух разных мирах, вы говорите уже мертвым людям. Отныне мы существуем только на страницах исторических книг».

Советские танки пробивались к Гумраку с севера и запада. Паулюс приказал составлять списки наиболее ценных военных специалистов и отправлять их по воздуху.

20 января возобновилось наступление Красной Армии на Гумрак. Взлетные полосы стали простреливаться, немцы стали готовиться к его закрытию. В эфир пошла радиограмма, что аэродром будет жизнедействовать до 4 часов утра 22 января. Паулюс доложил свое окончательное мнение: какая бы помощь теперь ни поступила, уже слишком поздно. Кто-то из неистребимых оптимистов начал рассказывать случаи чудесного поворота обстоятельств. Паулюс резко прервал: «Мертвецов не интересует военная история». На рассвете 22 января у Гумрака появились цепи советских войск.

Единственной мечтой сталинградских немцев стало наткнуться на сброшенный с воздуха контейнер с продовольствием. Их было не так много, часть из них попала в расположение советских войск. На водонапорной башне Сталинграда взвился красный флаг. А Гитлер из своего далека послал телеграмму: «О капитуляции не может быть и речи. Войска должны стоять до последнего. Соберите боеспособные части на меньшей территории и защищайте ее до конца». Двадцать тысяч раненых теперь не могли и мечтать о транспортировке в тыл. В городе, который с такой яростью разрушили немцы, их же раненым не хватало воды и света. Вши покидали только мертвые тела. Солдаты вермахта полностью ощутили дело рук своих. Их зеленовато-желтые лица уже ничего не выражали. В 14-й танковой дивизии не было ни одного танка. Советские орудия теперь били по избранным целям прямой наводкой. 25 января Паулюс получил легкое ранение в голову. А рядом генералы уже начали серию самоубийств.

22 января Паулюс обратился по радио к командующему группой армий «Дон» (с просьбой передать копию фюреру). «Русские наступают на шестикилометровом фронте по обеим сторонам от Воропоново в восточном направлении. Закрыть образовавшуюся брешь не представляется возможным. Провизия подошла к концу. Наличествует более двенадцати тысяч раненых».

В кратчайшее время Гитлер ответил гибнущей армии. «Капитуляция невозможна. Войска будут защищать свои позиции до конца. 6-я армия внесла исторический вклад в самое гигантское военное усилие в германской истории». Теперь молчаливый Паулюс перебрался из бункера в Гумраке в сталинградский подвал. Этот всегда аккуратный офицер теперь поражал всех знавших его своей небритостью и безжизненными голубыми глазами. Улетающему полковнику Зелле он сказал: «Скажите им, что 6-я армия предана верховным командованием».

Гитлер принял майора фон Зитцевица в манере, схожей с приемом капитана Бера. Он вышел навстречу майору и взял его правую руку в обе свои со словами: «Вы вырвались из достойной сожаления ситуации». Огромную стену занимала карта германо-советского фронта. Камин разливал тепло с противоположной стороны. Генералы Цайтцлер и Шмундт сидели сзади Гитлера, который описывал сражения на верхнем Дону и выражал надежду на прорыв к Паулюсу с этой стороны. Когда высказаться было предложено Зитцевицу, тот прервал поток фантазий: «Войскам в Сталинграде нельзя приказывать сражаться до последнего патрона, потому что они физически неспособны сражаться, да и потому, что у них нет последнего патрона». Гитлер отпустил майора, бормоча, что «людям свойственно быстро восстанавливать силы».

22 января 1943 года началось финальное наступление советских войск. Огнем советских танков было подожжено здание маленького вокзала станции Гумрак. Когда охрана аэродрома бежала в Сталинград, танки вышли на взлетную полосу. Прямой наводкой они сокрушили окружающие помещения и пошли вперед по шпалам ведущего к Сталинграду пути. К утру 24 января примерно сто тысяч немецких солдат и офицеров сгрудились в городе, который они своими руками превратили в развалины. Семь часов светлого времени использовались для планомерного похода по подвалам и укрытиям. Ничто не могло теперь остановить Красную Армию, саму когда-то защищавшую эти подвалы, а теперь добавившую к ярости свирепую решимость и признанное умение.

Только теперь дисциплинированные немецкие солдаты начали спрашивать: ради чего они сражаются? Военная цензура в Таганроге исследовала письма военнослужащих домой, и результаты анализа были отосланы министру пропаганды рейха Геббельсу. Скептичными и циничными в отношении ведомой войны были 57,1 процента авторов писем. Индифферентными — 33 процента. Сомневающимися в ее результатах — 4,4 процента писавших. Активно выступающих против войны оказалось 3,4 процента. Одобряли ведущуюся войну и способ ее ведения только 2,1 процента. Критиками в отношении Гитлера и верховного военного командования выступали две трети авторов. Устрашенный Геббельс приказал уничтожить все письма.

26 января советская 21-я танковая дивизия 65-й армии генерала Батова сомкнулась с бессмертной 13-й гвардейской дивизией генерала Родимцева из 62-й армии к северу от Мамаева кургана. Чуйков: «В глазах солдат стояли слезы радости». Немного осталось тех солдат, легших костьми, чтобы настал этот день.

Рассоединение двух армий-соседей продолжалось целых 138 дней. И каких дней! Героическая 62-я перестала быть «островом сопротивления». Родимцев заключил в объятья капитана-танкиста Усенко: «Это самый счастливый день». Счастливым был этот день и для русского Родимцева, и для украинца Усенко. Десятки людей видели, как генерал Родимцев, потерявший здесь, на склонах Мамаева кургана, восемь тысяч своих солдат, и молодой капитан Усенко вместе рыдали от счастья и горя. Предать спустя полстолетия эти объятья — ради чего?

Изменилась ситуация в воздухе. Особенностью наступившего времени стало могущество советской авиации. Заводы на Урале, в Поволжье и Сибири работали не зря. Новые модели успешно конкурировали с немецкими за господство в воздухе. Погибших летчиков 1941 года сменили молодые выпускники летных училищ, бесстрашные в своей решимости вернуть наше небо. Им порой не хватало опыта, но такие, как Иван Кожедуб — наш первый ас, — уже начали свой славный путь в сталинградском небе. Теперь их задачей было не просто славно умереть в сражении с «мессершмиттами», но показать более классный маневр, зайти с тыла, обойти с фланга, использовать новую скорость своих машин, новую огневую мощь и победить врага в его профессиональном ремесле. Отныне — и до Берлина — господство в воздухе переходит к молодым авиаторам, абсолютное большинство родителей которых никогда не видело самолетов. Теперь они смело поднимались в воздух, и их целью становятся не только заметные крупные цели на земле, но и скромные автомобили, порой даже отдельные фигуры. Ситуация лета 1941 года поменялась на противоположную. Пулеметный огонь и бомбы с неба обрушились теперь на агрессора.

18 января, в день прорыва блокады Ленинграда, Жуков стал маршалом. Наш лучший военачальник этой великой войны получил заслуженное признание. Он стал первым маршалом из плеяды военных мыслителей и полководцев нового поколения, за ним пойдут Василевский, Конев, Рокоссовский, Говоров, Еременко, Баграмян и другие лучшие сыны нашей Родины.

А советское высшее военное руководство думало уже преимущественно о «Сатурне». Войска продвинулись вперед, к Ростову, еще на пятьдесят километров. Наступление на Верхнем Дону шло полосой почти в четыреста километров, от Павловска до Касторной. Основной удар и на этот раз наносился по итальянским дивизиям, не попавшим под удар в декабре, а также по 2-й венгерской армии. Левый фланг Манштейна оказался практически обнаженным.

Особенностью Манштейна было то, что он видел главное. Ростов. Можно отступать сколько угодно, но нельзя сдавать Ростов — тогда северокавказские войска окажутся в безнадежном «мешке». Поэтому Манштейн отчаянно маневрировал своими истощенными дивизиями с главной целью сдержать, ослабить, затормозить ход сталинградского молота к ростовской наковальне.

Манштейн предложил Гитлеру позволить 6-й армии запросить противника о сдаче, поскольку «нет ничего полезного в продолжении сдерживания сил противника». Но Гитлер упрямо повторял, что каждый час сражения, принимаемого на себя 6-й армией, спасает весь германский фронт.

После 26 января бои в Сталинграде, окруженном со всех сторон, приобрели эпизодический характер. Теперь немцы следили лишь за одним — как советские солдаты обращаются со сдающимися немецкими солдатами. Паулюс велел перевести свой штаб в здание главного сталинградского универмага, расположенного на Красной площади города. Бородатый Паулюс быстро прошел в подвал. Рядом радисты устанавливали радиосвязь с Таганрогом, со штабом Манштейна. 28 января советские войска разделили город на три сектора. Первый — Одиннадцатый немецкий корпус в районе Тракторного завода; 8-й и 51-й корпуса к западу от Мамаева кургана; остальные вокруг главного универмага.

30 января офицеры и солдаты столпились вокруг радиоприемников, чтобы выслушать речи по поводу десятилетия установления нацистского режима в Германии. Удивленная аудитория узнала, что заглавную речь произнесет не Гитлер, а Геринг. «Создана нация, твердая как сталь. Враг силен, но германский солдат стал еще тверже… Мы отняли у русских уголь и железо, без которых они не могут создавать вооружения… Возвышаясь надо всеми этими гигантскими битвами, как величественный монумент, стоит Сталинград… Когда-нибудь эта битва будет признана величайшей в истории, битва героев… Как и нибелунги, они стоят до последнего… Когда-нибудь там будет надпись: „Путник, если ты придешь в Германию, скажи немцам, что ты видел нас лежащими в Сталинграде“». В подвалах и проходах раздались проклятья по адресу «этой жирной свиньи», которая уже, собственно, считала их мертвыми. В одной из комнат прослушали последовавший «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес», но, когда начался нацистский гимн «Хорст Вессель», приемник разбили прикладами автоматов.

Паулюс остался верен нацизму. Он послал Гитлеру следующую радиограмму: «В связи с десятой годовщиной вашего прихода к власти 6-я армия приветствует своего фюрера. Флаг со свастикой все еще реет над Сталинградом. Пусть наша битва будет примером нынешнему и грядущим поколениям, чтобы они не сдавались в безнадежных ситуациях, ибо только тогда Германия останется победоносной». Зная, что в германской истории еще ни один фельдмаршал не сдавался противнику, Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы — мечта каждого германского кадрового военного. Но в данном случае это, попросту говоря, был намек на желательность самоубийства.

В ночь на 31 января части 38-й моторизованной стрелковой бригады и 329-го инженерного батальона окружили здание универмага, где размещался самый молодой фельдмаршал вермахта. Телефонная связь с ним была оборвана.

Утром 31 января переводчик Паулюса Борис фон Найдхардт подошел к стоящему недалеко от универмага советскому танку. В башне стоял молодой лейтенант Федор Ельченко. Видя приближающегося немецкого офицера, Ельченко спрыгнул на землю. Найдхардт сообщил: «Наш большой начальник хотел бы поговорить с вашим большим начальником». Ельченко покачал головой: «У нашего большого начальника много дел. Сейчас до него не добраться. Так что имейте дело со мной». Вокруг Ельченко немедленно оказались четырнадцать автоматчиков. Найдхардт отказался провести Ельченко в таком сопровождении, а Ельченко не хотел идти один. Согласились на делегацию в три человека. В подвале этого мертвого дома командующему 6-й армией был представлен официальный советский ультиматум с требованием капитуляции. Новорожденный фельдмаршал германской армии сдался курносому двадцатилетнему танкисту. Согласно специальной договоренности, советская сторона подогнала штабной автомобиль для фельдмаршала Паулюса. Автомобиль помчал на юг, мимо теперь знаменитого элеватора, в Бекетовку, где в деревянном доме фельдмаршала встретил командующий 64-й армией генерал Шумилов.

Выйдя вместе с немцами на улицу, Шумилов не смог сдержаться. Он раскинул руки к синему-синему небу, облитому золотым сиянием солнца, и воскликнул: «Ах, какой восхитительный весенний день!» Вокруг стояли фоторепортеры. Перед ними был исключительный по ассортименту буфет, но Паулюс потребовал гарантии того, что будут накормлены его люди. Обещания были даны, и Шумилов вместе с Паулюсом и Шмидтом с чистым сердцем пошли к столу. За обедом Шумилов предложил тост за победу Красной Армии. Поколебавшись, Паулюс поднял свой стакан: «Я пью за победу германского оружия». Помрачневший Шумилов поставил свой стакан. Помолчал, отошел душой и примирительно сказал: «Забудьте это. Ваше здоровье!»

Следующим пунктом фельдмаршала Паулюса был командный центр Донского фронта в Заварыкине, где его уже ожидали Воронов и Рокоссовский. После бесед с пленным фельдмаршалом советские генералы 4 февраля вылетели в Москву. Отныне Донской фронт превратился в Центральный фронт, и теперь он дислоцировался между Воронежским и Брянским фронтами. В Москве Рокоссовский узнал, что именно он будет командовать этим фронтом и теперь его задачей является пробить линию германского фронта и войти в тыл группы армий «Центр». Перед ним теперь стоял старый русский город Курск.

Чуйков принимал капитуляцию других генералов. Один из них — генерал Корфес — начал рассуждать о том, какой жалостью является то, что два величайших гения эпохи — Гитлер и Сталин не смогли найти общий язык. Этим он определенно привел Чуйкова в замешательство. Чтобы скрыть его, Чуйков заказал чай и бутерброды. Старый «Форд» перевез генералов через Волгу.

В четыре часа пополудни 2 февраля бои в городе прекратились. В руки Донского фронта попали 5762 орудия, 1312 минометов, 156 987 автоматов, 10 679 мотоциклов, 240 тракторов, 3569 велосипедов, 933 телефонных аппарата, 397 километров кабеля.

Напомним, что в январе 1943 года Германия потеряла 180 000 человек — в три раза больше, чем за обычный месяц войны. (Только в октябре 1944 она потеряет больше). Потери за декабрь 1942 года составили 79 тысяч, за февраль 1943 года — 68 тысяч. И в целом 327 тысяч за эту страшную для Германии зиму.

Рано утром 1 февраля московское радио сообщило о пленении Паулюса и Шмидта. На полуденном совещании Цайтцлер еще не верил Москве. Гитлер же неистовствовал. Перед огромной картой Восточного фронта он говорил Цайтцлеру, Кейтелю и прочим о поступке новоиспеченного фельдмаршала: «Итак, они сдались, и абсолютно. Вместо того, чтобы сплотить ряды, образовать круговую оборону и застрелиться последним патроном. Когда нервы сдают, ничего не остается, кроме как признать неуправляемость ситуации и застрелиться». Цайтцлер предпочитал жить в мире сомнений: «Возможно, что все это не соответствует реальному положению вещей; возможно, Паулюс просто тяжело ранен». Гитлер: «Нет, это правда. Их всех отвезут в Москву, прямо сейчас предоставят ГПУ и добьются от них призыва к северным секторам сопротивления также сложить оружие. Этот Шмидт подпишет все, что угодно. Человек, у которого нет мужества в такое время, не сможет противостоять обстоятельствам… В Германии слишком большое внимание уделяют формированию интеллекта, вместо того чтобы формировать характер… Как он (Паулюс) мог сдаться большевикам? Его отвезут в Москву, и он подпишет все, что угодно. Он будет делать признания. Будет выступать с прокламациями. У солдат фундаментальным элементом является характер, и, если мы не сумели сформировать его, если мы будем порождать только интеллектуальных акробатов и духовных атлетов, мы никогда не создадим расы, способной выстоять перед тяжелыми ударами судьбы… Что такое жизнь? Жизнь — это нация. Индивидуум так или иначе умрет. За пределами жизни индивидуума существует нация. Как можно бояться смерти, которая освобождает нас от жалких сторон бытия? В этой войне никто больше не получит ранг фельдмаршала».

В Германии был объявлен трехдневный траур, все развлечения были остановлены, из радиоприемников звучала только траурная музыка. Геббельс сделал первые наброски своей речи о грядущей тотальной войне.

Но в глубине сознания все понимали, теперь Германии следовало забыть о глобальной стратегии.


Конец «Кольца» | Русские во Второй мировой войне | Глава 13 Кульминация мирового конфликта