home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава III

Наблюдатель, блондинка и вертикальный свидетель

Если Дакоста, мой клиент почти что поневоле, трудится на лесопилке, так это его полное право, однако это вовсе не причина, чтобы пускать мой череп под пилу. Разобравшись как следует, уясняю, что голову мою терзает не пила, а телефонный звонок. Светло, солнце, похоже, вовсю палит над городом, и я весь в поту. При полном параде, но без особой элегантности я возлежу на сбитом ковре точно в том месте, где шлепнулся в обморок. Должно быть, мой обморок плавно перешел в сон, а я того и не заметил. Да, такого со мной в жизни еще не случалось. Прогресс не остановить, как не заставить молчать телефон.

Я с трудом поднимаюсь, и ценой значительных усилий, а также точного прицела мне удается схватить трезвонящий аппарат.

– Алло! – говорю я, бухаясь на кровать.

– Здравствуйте, месье. Тут одна дама, которая…

– Отправьте ее обратно. Я не просил никаких дам.

– Извините, месье, но это она вас спрашивает. По телефону. Г-жа Ламбер.

– Ладно. Соедините меня с этой дамой. Алло! Нестор Бюрма слушает.

Я смотрю на свои наручные часы. Мне удается разобрать, что они показывают. Чуть больше десяти.

– Здравствуйте, дорогой мой,– модулирует приятное контральто с алжирским акцентом.– Это Лора Ламбер. У меня такое впечатление, что я вас подняла с кровати?

– Не совсем так. Но я был от нее очень недалеко. Как ваши дела?

– Похоже, что этот вопрос надо задать вам. Вы как будто слегка вялый.

– Я такой и есть. Резкая перемена климата, наверное, или абсент по рецепту Дакоста.

– Господи! Вы что, пили эту гадость?

– Да, но больше не буду. Клянусь головой Маризы Мелл.

– А кто такая Мариза Мелл?

– Разрушительница из фильма «Цель – 500 миллионов», который…

– Оставьте в покое ваших разрушительниц и перейдем к серьезным делам. Сегодня рано утром я позвонила Дорвилю, чтобы напомнить ему о том, что он должен встретить вас у поезда, а он мне сообщил, что вы уже приехали и даже уже обсудили дело с Дакоста поздно вечером.

– Точно.

– Я рада, что с вами дела не стоят. Из чего могу сделать вывод, что, как только ваше теперешнее недомогание пройдет, вы проявите немного больше мужественности, чем эти бесхребетные тряпки, Дакоста и Дорвиль. Уж им-то я припомню! Если бы я их не взгрела как следует, они бы до сих пор сидели сложа руки и ожидали невесть какого чуда. Я чуть с ними не разругалась, пока они решились вам позвонить.

– Да, мой аджюдан[8].

– Как? Что вы там бормочете?

– Ничего, ничего… Это я так зевал. Извините, это не очень вежливо, но я еще не совсем проснулся.

– Это я должна извиняться. Я не знала, в каком вы состоянии, но в любом случае я бы не смогла вам перезвонить позже. Через четверть часа я отправляюсь навестить нескольких лекарей из соседнего департамента и вернусь не раньше воскресенья или понедельника. Перед отъездом я хотела поблагодарить вас за вашу помощь и пожелать вам удачи. Интересно, что же все-таки могло случиться с Аньес… Последнее время она слишком часто ускользала от родительской опеки, но это славная девчушка… Вся эта история меня немножко тревожит, но успокаивает то, что вы взяли дело в свои руки. К моему возвращению у вас, наверное, будут новости… и хорошие.

– Разумеется.

– Дорвиль и Дакоста вам все хорошо объяснили?

– Черт возьми! Думаю, что да.

Я вкратце излагаю ей содержание нашей беседы.

– Да, все правильно,– заключает она все более и более сержантским тоном.– Ладно. Ну что ж! Я позвоню вам, как только вернусь!

Она кладет трубку. Я вытираю лицо и некоторое время неподвижно лежу на спине. «Немного больше мужественности», чем другие,– как выразилась эта Лора. Это ж надо так сказать! Нестор Бюрма, само воплощение мужественности! Образец, каких поискать!

На улице жара, от которой я уже отвык, башка раскалывается, нос распух, затылок ноет – все это никак не способствует приведению ума в рабочее состояние. Начну ли я розыски малышки Аньес прямо сейчас или сегодня вечером, когда приведу себя в боевую готовность,– вряд ли это существенно отразится на результате. Учитывая, что прошла уже целая неделя с момента ее исчезновения (целая неделя! ах да, действительно! ох уж эти деятели, Дорвиль и Дакоста!), несколько часов дела не изменят… Сегодня утром, чтобы прийти в себя, мне необходимо подышать свежим воздухом соснового бора и других местных достопримечательностей. А потому не навестить ли мне моего старого дядюшку, он живет в Праде, дыра порядочная, довольно далеко от лесопилки Дакоста, но по той же дороге.

Решено.

Я соскальзываю с постели и, едва передвигая ватными ногами, отправляюсь в ванную выпить стаканчик теплой воды и приложить мокрое полотенце к лицу и затылку. Мне не впервой получать затрещины, но впервые я чувствую себя так омерзительно после них. Парень, который меня так отделал, судя по всему, владеет какими-то особыми приемами, вызывающими довольно странные последствия. Да и вообще, что это за тип? Как говорит Брюера, теперь это большой город. Да, месье, со всем современным комфортом и прочими безделками в придачу, включая, разумеется, гостиничных воров. При этой мысли я сую руки в карманы штанов и извлекаю оттуда свои бабки, целые и невредимые. Все на месте. То есть почти все… Банкнота, помеченная буквами OAS, исчезла.

В эту самую минуту звенит телефон. Это снова Лора Ламбер, рыжая поджигательница, которая, похоже, хочет поджечь и меня.

– Послушайте,– атакует она с места в карьер,– вы тут, часом, не развлекаетесь с похмелья и не изволите шутить по телефону?

– Нет. Мое похмелье не вполне обычно, и вряд ли базар по телефону спасет меня от головной боли. А чем вызван ваш вопрос?

– Тем, что мне кто-то позвонил. Я думала, это вы.

– А почему вы так думали?

– Было похоже, что этот тип изменил голос. У него был какой-то странный акцент. Похожий на местный, но поддельный. Точь-в-точь как если бы парижанин заговорил южным говором.

– Ну так это был не я. А что ему было нужно?

– Мое мнение по куче дурацких проблем. Он сказал, что проводит какой-то опрос общественного мнения. Я его довольно резко послала куда подальше и сразу же бухнула трубку. Но это неважно… я вспылила, полагая, что это вы меня разыгрываете, но теперь, когда ясно, что это исключено…

– Абсолютно.

– …интересно, с чем связан этот странный акцент, этот совершенно искаженный голос.

– С неудобством от вставных зубов, очевидно.

– Вы так думаете?

– А с чем еще? Если только не… Вам показалось, что это как-то связано с делом, которым мы занимаемся?

– Ничего общего. И речи не было об Аньес или ее отце, вообще ни о ком. Даже моего имени не было произнесено. Этот тип ограничился тем, что переспросил мой номер телефона.

– Ну и все же, о чем именно шла речь?

– О! Знаете, мы довольно быстро закруглились. Он хотел знать, что я думаю о противозачаточных средствах, о разбивке отпуска, о президенте…– Она засмеялась.– Я ответила только на последний вопрос и одновременно послала его ко всем чертям. Если он хотел знать о моих чувствах…

– Да, должно быть, это был какой-то шутник.

– Теперь я тоже так думаю. Ну ладно. Что ж, до воскресенья или понедельника!

– Хорошо. До свидания.

Она кладет трубку. С облегчением я отрываюсь от телефона. Боль в башке плохо сочетается с этим алжирским акцентом. Я размышляю о том, какая это забавная штука, различные акценты. Телефон делает их более отчетливыми, более резкими. Но подобного рода размышления также не способствуют уменьшению головных болей.

Я возвращаюсь в ванную, раздеваюсь и залезаю под душ. Потом извлекаю из чемодана чистую рубашку и другой костюм. По ходу дела я обнаруживаю, без особого удивления, что мой ночной визитер покопался в моих шмотках. На первый взгляд он ничего не увел и, главное, по счастью, не тронул моего револьвера «веблей-38», преспокойно покоящегося в своей кобуре. Если судить по завязке, думаю, он может мне понадобиться. Я засовываю его в левый карман, чтобы в любой момент быть наготове.

Моя головная боль потихоньку стихает, и я решаюсь произвести инвентаризацию карманов. Все, что я принес от Дакоста: список приятелей Аньес, ее фотографии, конверт, в котором была доставлена подрывная ассигнация,– на месте. Исчезла лишь сама пресловутая банкнота. По всей вероятности, я был прав, полагая, что она может дать кое-какие указания.

Я подбираю с пола свою шляпу, она так и валялась на ковре после драки, а также записную книжку с адресами, которая, как я и предполагал, осталась возле телефона. Если мой ночной визитер туда и заглянул, то мне не вполне понятно, какую пользу он из этого извлек… В тот момент, когда я собираюсь выйти из комнаты, меня осеняет. Вот так так! Моя ушибленная голова еще на что-то оказалась способна. Нужно лишь уметь выждать. Похоже, я начинаю догадываться, почему некий таинственный корреспондент задавал дурацкие вопросы Лоре Ламбер. А возможно, окажется, что и Дорвилю. Я хватаю трубку и прошу телефонистку соединить меня с Рыжей Лорой. Меня подключают к отсутствующему абоненту. Лора, очевидно, уже в пути. Попробуем в таком случае прорваться к Дорвилю. У него никто не подходит. Ладно. Не будем настаивать. Пока что у меня возобновляется головная боль, и это просто удача. Сведем до минимума наши усилия… При выходе из номера я осматриваю замок. Не похоже, чтобы над ним колдовали. Наверное, у него была отмычка.

Брюера в холле нет, ключ я отдаю другому служащему. Посыльного Жерара тоже нет. По местному справочнику я выясняю телефон своего дядюшки и звоню ему, чтобы сообщить о своем предстоящем визите, вот только возьму фиакр. Вот уж сюрприз, так сюрприз! Он не может прийти в себя от того, что я так неожиданно объявился. Мы столько лет не виделись… На каникулы? Да. Ладно. Пока… Я нахожу все в том же справочнике два или три адреса гаражей, где можно взять напрокат машину без шофера, и выхожу из отеля.

На улице жарища. Как в августе. В газетном киоске под вывеской «Кедив» (не изменившейся с тех времен, когда я пешком под стол ходил) я покупаю, кроме пары черных очков, план города и карту окрестностей, которую изучаю, закусывая аспирином за стойкой соседнего бара. Наконец, я отправляюсь в гараж «Макс» и беру напрокат «дофин», вроде того, что у Дорвиля,– в смысле цвета. Покончив с формальностями, я выезжаю на проселочную дорогу.

При выезде из города, когда я достигаю того расположенного на возвышенности места, где живет Дакоста, ветер доносит до меня стрекотание электропилы, работающей на полную мощность… Из-за того, что я сильно не в форме, продвигаюсь не спеша, тем более что дорога довольно оживленная. Я еду ни шатко ни валко, что позволяет мне в тот момент, когда я машинально бросаю взгляд на другую сторону дороги, заметить на одном выступе, наполовину скрытом скудной растительностью, какой-то блестящий на солнце предмет, который я бы не заметил, если бы ехал быстрее. Этот самый предмет не один. Несмотря на мой помутненный рассудок, опознаю я его моментально. Ко мне мгновенно возвращается вся моя энергия. Вопреки всем правилам дорожного движения я делаю резкий разворот и возвращаюсь назад. В ходе этого маневра в меня чуть было не врезается автомобиль оливкового цвета с откидным верхом, за рулем в нем какая-то девка. Ее светлые волосы развеваются по ветру, сама она кричит мне что-то оскорбительное. Неважно. Важно то, что один тип наблюдает в бинокль за домом Жюстиньена Дакоста.

Он все еще на своем наблюдательном посту, когда я останавливаюсь у пригорка. Я вылезаю из машины и несусь напролом к тому месту сквозь заросли кустарников. Мне не везет, и мои ноги запутываются в колючей проволоке – остатках старой загородки,– в то время как ветка какого-то чертова куста цепляется за мой пиджак, чуть не вывернув мне плечи, и резко тормозит мое восхождение. Тот парень наверху тем временем опустил свой бинокль и смотрит, как я пытаюсь до него добраться. Несколько секунд он стоит, потрясенный и заметно ошарашенный (об этом я размышляю чуть позже) видом моей кобуры. Это загорелый юнец с резкими чертами лица, с неверной походкой и с густыми висячими, медвежьими усами, вошедшими в моду благодаря Жоржу Брассансу. Я пытаюсь запечатлеть его черты в памяти; это все, что я могу сделать в данный момент. Прежде чем я успеваю выпутаться из проволоки и веток, он скрывается в роще. Почти тотчас раздается треск мотоцикла. С меня довольно.

Я возвращаюсь на дорогу, сажусь за руль и некоторое время, притаившись, выжидаю без особой надежды. Никаких следов висячих медвежьих усов на горизонте. Я разворачиваюсь снова в сторону Прады.

Через несколько километров, возле реки, по другую сторону моста, мне открывается вид на винокуренный завод, распространяющий вокруг тухлый запах, особенно пагубно влияющий на тонкое обоняние. Мне здорово шибает в нос. Это не улучшает неприятный вкус во рту, однако я посмеиваюсь. Прямо напротив заводика, то есть в зоне, наиболее неблагоприятной для обоняния, стоит оливковый автомобиль с откидным верхом, принадлежащий той самой блондинке, которая чуть было… в которую я только что чуть было не врезался. Сама же блондинка, в мини-юбке, открывающей потрясающие ноги, склонившись над багажником, кладет в него какие-то инструменты. Хорошенькое место она себе выбрала для поломки! При звуке подъезжающей машины она захлопывает крышку багажника, оборачивается и, положив руку на дверцу своего автомобиля, с таким видом, будто ждет меня или позирует для конкурса на самый элегантный автомобиль, наблюдает за тем, как я подъезжаю. Я останавливаюсь возле нее.

– Чем-нибудь помочь?

Она поигрывает пальцами, стряхивая с них пыль и озаряет меня улыбкой в стиле «джибс».

– Нет. Эти машины, взятые напрокат, иногда устраивают вам сюрпризы. Но все будет в порядке, благодарю вас.

У нее не местный акцент, скорее, акцент больших бульваров. Ей от силы лет тридцать, очень аппетитная, несмотря на горькую складку в уголках чересчур ярко накрашенных губ. Широко распахнутая блузка позволяет угадать весьма впечатляющие груди. Выражение ее глаз я не могу разобрать из-за солнечных очков с причудливой оправой в белую крапинку.

– А! – восклицает она, взглянув на мой «дофин».– Не тот ли вы лихач, с которым мы только что встречались? Знаете ли, у вас весьма своеобразная манера разворачиваться!

– Извините меня. Я выронил через дверцу кое-что ценное.

– А мне это без разницы, вы меня здорово напугали…– К ней возвращается улыбка.– Ну ладно, я вас прощаю… вы мне напомнили о Париже. Ведь если не ошибаюсь, судя по вашему акценту, мы с вами земляки, да?

– Вроде того. Сам я родом из этих мест, но уже давно живу в Париже.

– А? Так вы отсюда?

– Из этого самого города.

– Поздравляю. Похоже, это славный городок.

– Говорят. А вы в отпуске?

– Да.

Грациозным жестом она проводит рукой по волосам, в результате чего ее и без того короткая юбка еще выше обнажает ее ноги. Моя покалеченная голова, которая, возможно, и имеет тенденцию все несколько преувеличивать, приходит в возбужденное состояние. Все это походит на плохо отрепетированный фарс, в котором участвуют посредственные актеры, нетвердо знающие текст. Я размышляю о том, не должен ли я наброситься на эту женщину и потребовать некоторых объяснений. После небольших колебаний я ограничиваюсь репликой:

– В отпуске и совсем одна?

– В данный момент да.

– Я тоже один, однако боюсь, что это уже навсегда. Если только вы не согласитесь выпить рюмочку в моей компании как-нибудь на днях.

Она смеется не слишком естественно.

– Воображаю! В вашей уютной холостяцкой квартирке, в интимном полумраке, разумеется, среди высоких стен, украшенных японскими эстампами.

– Нет. Это мы отложим на потом. Начать можно было бы с какого-нибудь тихого бистро.

– Я подумаю,– говорит она довольно сухо.– Гм! – Она морщит нос.– Как мерзко пахнет… Скажите…– Она указывает на дорогу.– Девичий грот – это в ту сторону?

– Да, в ту. Я еду в Праду обнять своего старого дядюшку. До того места я могу показывать вам дорогу. А потом вам самой придется выпутываться.

От этого нелепого предложения она поперхнулась сильней, чем от амбре винокуренного заводика. Дорога, о которой идет речь, ничем не напоминает крутую горную тропу, где требуется помощь проводника. Это бросается в глаза даже тому, кто родом не из этих мест. Она приходит в себя и снова издает свой неестественный смешок.

– Ладно! Но ради всего святого! Если вы будете меня обгонять, не повторяйте свой давешний подвиг.

Она залезает в свою тачку, приоткрывая моему взору чуть выше чулка весьма внушительную порцию бедра, которое пробуждает мои людоедские инстинкты, а вместе с ними и мои подозрения. Но это ничего не значит. В наши дни девушек, выставляющих напоказ свои бедра, не счесть. Она заводит машину. Я трогаюсь, блондинка за мной следом. Через несколько километров, проехав через весь город и добравшись до дома дядюшки, я сворачиваю в сторону и делаю ей знак двигаться прямо. Она машет мне рукой, на прощание нажимает на клаксон, и номерной знак оливкового автомобиля постепенно исчезает вдали. Я записываю его, пока он еще не изгладился из моей памяти (1810 РК). Я бы удивился, если бы блондинка в данный момент не сделала того же самого в отношении моего «дофина». Правда, она могла сделать это раньше. И задолго до того. Девичий грот? Ну как же! Дамский салон, скорее! Вот уж действительно, надо было мне на нее наброситься. Ну да ладно, отложим до следующего раза. Мы с ней еще встретимся. Это была лишь первая прикидка, невольная и потому легкая, как взмах ресниц стрекозы. Если только я не ошибся, что тоже не исключено.


Послеобеденное время я провожу у дядюшки, пытаясь прийти в себя после похмелья, а также названиваю в гаражи, специализирующиеся на прокате автомобилей без шофера, пытаясь, без особого результата, навести справки об оливковой машине с откидным верхом и даме за ее рулем. Кроме того, я звоню Дорвилю, и на этот раз мне везет, я слышу его голос на другом конце провода.

– Посоветуйте Дакоста быть настороже,– говорю я.– Сегодня утром я застал какого-то типа, который из бинокля наблюдал за его домом.

– Что-что?

Готов поклясться, что ему в задницу всадили иглу. Я рассказал ему всю историю.

– Что это значит? – спрашивает он, огорошенный.– Легавый?

– Ну уж нет. Он улепетывал со всех ног. Легавый бы ждал меня, не сходя с места.

Я описываю ему приметы этого любопытного. Он ему никого не напоминает.

– Что все это значит? – повторяет он.

– Понятия не имею. Так себе, происшествие. Вроде того, что случилось этой ночью, и эпизода с блондинкой.

– Что… что… что за происшествие и какая блондинка?

Он как с неба свалился.

– Какой-то тип шарил у меня в чемодане в гостинице. Он не успел закончить свою работенку, как объявился я, после того как распрощался с вами, и заработал право быть избитым. Возможно, поэтому я могу вам показаться несколько не в форме.

– Быть избитым?

– И первоклассно. Из коматозного состояния я вышел лишь к десяти часам, когда мне позвонила г-жа Ламбер.

– Ах, да-да-да.

– А упомянутый тип тем временем обшарил мои карманы и спер ту пресловутую банкноту.

– Не может быть!

Судя по его красноречивому тону, он сильно подозревает меня в том, что я вожу его за нос. В тоне явно слышится легкая ирония.

– Почему это «не может быть»? – спрашиваю я.

– Да потому что, черт подери! Послушайте, что вы гут мелете! Что у вас стащили единственно эту банкноту или что ее забрали вместе с другими?

– Ее одну. Старина, придется вам напрячь вашу память. Должно быть, на этой бумажонке было написано больше, чем мы увидели.

Он молчит. Все это превышает его разумение. Я продолжаю:

– Что до блондинки… вообще-то я соображаю быстро, но все же мне нужно некоторое время, особенно после такой переделки. Она обольщала меня по дороге в Праду. Следила за мной, очевидно, чтобы узнать, куда я направляюсь, а потом была вынуждена меня обогнать. Она поджидала меня, предоставив мне возможность любоваться ее бедрами, которые, как я подозреваю, весьма гостеприимны. Не без удовольствия я сообщил ей, что еду навестить своего старого дядюшку; это соответствовало действительности и не влекло за собой серьезных последствий. Дальше наша беседа не пошла, но мы непременно к ней вернемся. Теперь мы уже знакомы. Это, вероятно, облегчит ее задачу.

– Черт возьми! – восклицает Дорвиль.– А… а… послушайте-ка, у вас случайно нет такой профессиональной склонности валить все в одну кучу?

– Нет. Все это взаимосвязано. Что же касается «как» и «почему», то это совсем другой вопрос.

– Конечно, конечно!… Но это… я просто слов не нахожу.

Слушая его, я обнаруживаю тот же феномен, что и с Лорой Ламбер. По телефону его алжирский акцент заметно усиливается. Это снова напоминает мне о том таинственном телефонисте. Я спрашиваю Дорвиля, не объявлялся ли он на линии.

– Таинственный телефонист? – Слово таинственный он произносит с нажимом.– Нет, что-то я не понимаю.

– Он позвонил Лоре и задавал ей какие-то идиотские вопросы. Ну, вроде меня.

– А! Так он позвонил Лоре и задавал ей какие-то идиотские вопросы? Ну, например?

– Что-то вроде опроса общественного мнения.

– Вот как! Минуточку… да, в самом деле, я имел дело с одним из таких болванов как раз сегодня. Знаете, у меня это просто из головы выскочило. Мы обменялись буквально несколькими словами, и я покончил с его глупостями. Больше он не звонил.

– Наверное, он узнал то, что хотел. Как и в случае с Лорой.

– Ну, тогда это головастый малый. И я сказал-то ему всего-навсего, что его болтовня меня не интересует.

– Лора отметила его странный акцент. Как будто бы говорит парижанин, но имититует местный говор.

– Да, возможно. Но местный или не местный акцент, если как следует пораскинуть мозгами, какое это имеет значение?

– Это может иметь значение. Ваш собеседник хотел убедиться в вашем.

– Моем? В чем моем?

– Акценте. Он хотел удостовериться, есть ли у вас с Лорой алжирский акцент. Вот я как себе это примерно мыслю: звонил вам тот самый тип, которого я застукал у себя в номере. Он ознакомился с содержимым не только моего чемодана, но и моей записной книжки, которую я оставил на ночном столике, после того как вам позвонил. Там записаны номера от А до Я. Местных номера только два, ваш и Лоры, с инициалами рядом, и ничего больше. Этот тип, который, похоже, действует очень быстро, судя по той молниеносной скорости, с которой он узнал о моем приезде в этот город, размещении в «Литтораль» и т. д., сразу же заключил, что у нас с вами общие дела, и ему захотелось выяснить кое-что. Вряд ли его интересовало, что вы за люди, если, конечно, он не задавал вам конкретных вопросов.

– Да нет, ничего такого.

– Значит, вашего голоса было достаточно для его собственных умозаключений.

– А на кой ляд ему сдалось знать, есть у нас с Лорой алжирский акцент или нет?

– Положитесь на меня. Я у него поинтересуюсь, если представится возможность.

Мы перекинулись с ним еще парой словечек, потом я повесил трубку и вернулся к дядюшке. Тот, будучи акварелистом-любителем, законно гордился своей артистической продукцией. Он не способен устоять против желания продемонстрировать ее мне. В промежутках между пейзажами они с моей тетушкой, желая проявить обходительность, предаются воспоминаниям, касающимся то одного, то другого знакомого. Моя тетушка – это сама газета во плоти, она в курсе всех событий: разводов, крещений, похорон, свадеб и банкетов.

– Взгляни-ка на эту маленькую картину,– говорит мой дядюшка.– Знаешь, что это такое?… Твой отчий дом, на улице Бассен, в Селльнев… Как-нибудь на днях надо мне встряхнуться и смотаться в Бриан, как раз по другую сторону от Селльнев, да набросать хутор Кастеле, тот самый, что охранял твой бедный дедушка, и где ты провел свои самые нежные годы.

– Тогда тебе придется поторопиться,– замечает тетушка.– Там все обветшало и вот-вот рассыплется в прах.

– Да, все это давно в запустении. Ты помнишь г-жу Кастеле, красотку Мирей? Ее называли г-жой Кастеле, и я продолжаю так ее звать, хотя это была не ее фамилия. Они с Кастеле не были расписаны. Ее девичье имя – Дюкро. Ты не забыл?

Да нет, ну как же, я прекрасно помню г-жу Кастеле, провинциальную куртизанку. Кастеле, сын винодела, разорился из-за нее в конечном итоге и исчез, подавшись в Иностранный легион или куда-то в этом роде, в лучших традициях мелодрамы. Г-жа Кастеле! Я бы сам с ней не прочь был переспать, да тогда еще не подрос и не способен был выполнять определенные функции.

– Когда мы еще жили в городе,– продолжает дядюшка,– и встречали ее, она расспрашивала нас о тебе. Она владеет бельевым магазинчиком на улице Дарано. О! Она все такая же! То есть я хочу сказать: по-прежнему в шелках и атласе. И представляешь? Кастеле вернулся!

– Да. Он завербовался в Иностранный легион.– подхватывает тетушка,– и обосновался в Алжире. Не знаю, правда, где…– Этот пробел в информации заметно огорчает ее.– Вот только, фи… во всей этой заварушке он поступил как все дружки-приятели: навострил лыжи в направлении метрополии. Высадился здесь, совсем жалкий и несчастный.

– Он вернулся,– говорит дядюшка,– и знаешь, что самое замечательное? Они с Мирей снова вместе. Какая пара! Несмотря ни на что! Кастеле не помнит зла, если только он у нее не на содержании, в качестве компенсации за те деньжата, которые он тогда на нее угрохал. Потому что, гм… его транспортное предприятие не должно приносить ему большие барыши.

– Всего лишь маленький грузовичок,– уточняет тетушка с презрительной гримасой.– Грузовичок и шофер, он же доставщик товаров на дом, он же завскладом. Если все это предприятие финансировала Мирей, оно не должно было обойтись ей слишком дорого.

– Ну, вообще-то все это не нашего ума дело,– подытожил дядюшка.– Ты бы съездил их навестить,– добавляет он в мой адрес.– Это, конечно, редкие экземпляры, но неплохие люди, и они к тебе прекрасно относятся. Помнишь, во времена карнавала? Они взяли тебя с собой, на своей разукрашенной цветами машине. Тебе бы следовало повидаться с ними.

– Я непременно их навещу,– отвечаю я.

С тем большей охотой, что красотка Мирей содержит на улице Дарано лавочку по продаже женского белья. Именно в этом магазинчике были куплены новые чулки, обнаруженные в комнате Аньес. Если этот город и вырос, то мир по-прежнему тесен.

Тем временем мой дядюшка, перескочив на другую тему, извлекает пару-тройку дополнительных трупов со своего персонального кладбища. Беседа, с трудом взбираясь на Голгофу воспоминаний, несколько раз прерывается, с тем чтобы затем иссякнуть окончательно. Я пользуюсь моментом, чтобы распрощаться.


Вернувшись в город и полностью придя в себя после поездки в пригород, я говорю себе, что мог бы прокатиться в сторону улицы Бра-де-Фер, где проживает Кристин Крузэ, парикмахерша. Из всех тех, кого мне еще надо порасспросить, именно от нее я ожидаю самой интересной информации. Уж кому как не ей знать, с кем и где спала Аньес в те ночи, когда говорила, будто ночует у подруги. Сейчас еще, наверное, рановато, вряд ли она пришла с работы, но я хотя бы отыщу ее жилище, на потом. Сверяюсь с планом города, и вперед!

Я припарковываю «дофин» возле префектуры и отправляюсь пешком на улицу Бра-де-Фер. Я поступаю очень разумно, так как по этой улице нельзя проехать на машине. Это узкий проход без тротуаров, куда редко заглядывает солнце. Годы, история и сырость отягощают его старые стены. Они источают сложный по составу запах затхлости, мощный и экзотичный одновременно, который, однако, не имеет отношения к историческому прошлому. И крепкий же он! Его не разгоняет даже внезапно поднявшийся ветер.

На первом этаже дома, соседнего с домом парикмахерши, находится лавочка, лоток которой нависает над водосточной канавой. Мне приходится перешагивать через целую кучу метел, клеток для сверчков и прочих плетеных изделий, прежде чем я попадаю в темный коридор через переднюю дверь, сохранившую подобие былого величия. Консьержки в доме нет – не у кого навести справки. Вместо нее я обнаруживаю в углублении рядок из трех почтовых ящиков. При свете зажженной спички я выясняю, что интересующее меня лицо проживает на третьем (он же последний) этаже. На всякий случай я поднимаюсь по истоптанным и опасно покатым ступеням. Это одно из тех жилищ, где на каждом этаже по одной квартире (что совсем не плохо), но с туалетом на лестничной площадке (что значительно хуже), из тех, что располагают к дракам. Обветшалые крепления дома стонут от ветра, и перила шатаются под нажимом моей руки.

Достигнув цели моего восхождения, я стучу в дверь парикмахерши. Она протестует (дверь, а не парикмахерша), подозрительно двигаясь в коробке на своих петлях. Я полагаю, что ее ничего не стоит взломать одним только вздохом. Эти соображения остаются без ответа. Так, всего лишь предположение. М-ль Крузэ еще не вернулась с работы. Ладно, зайдем еще разок… Я говорю, что еще вернусь, а сам неподвижно стою здесь, навострив уши. Я готов поклясться, что слышал по ту сторону двери, сквозь легкое завывание ветра, как будто легкий звон бокалов. Будь здоров, дорогой! Срабатывает профессиональный, если не сказать, тонкий рефлекс, и я приникаю к замочной скважине. Сквозь маленькую прихожую через оставшуюся открытой дверь мне видно то, что, по всей видимости, должно быть столовой. Похоже, внутри не так давно произошла потасовка. Доказательством может служить перевернутый стул, как раз в поле моего зрения. Но это все, что мне видно.

Я выпрямляюсь и начинаю склоняться к мысли, что был не прав, полагая, будто ничего не стоит вышибить эту дверь. Чтобы удостовериться в этом, я отвешиваю ей сильный и изящный удар каблуком в область замка. Раздается хруст вырванных винтов, и замок уступает.

Я захожу внутрь, почти внесенный сквозняком. Отмахиваясь рукой от назойливых мух, которым, похоже, наплевать на ветер, я попадаю в столовую.

Я, конечно, уже старомоден. Мне не нравятся женщины, лишенные женственности. Мне не нравятся женщины, которые напяливают мужские штаны. Мне также не нравятся женщины, которые торопятся снять чулки с первым дуновением весны. Мне по сердцу такие девушки, как Кристин Крузэ. Несмотря на изрядную жару, она не сняла чулок. У нее по одному чулку на каждой ноге, а третий вокруг шеи. Третий привязан к люстре.

Растрепанная, что непростительно для парикмахерши, в окружении звенящих разноцветных мух, Кристин Крузэ тихонько покачивается на легком ветру, благословляя своими ножками, обутыми в лодочки на высоком каблуке, перевернутый стул и заставляя позвякивать у себя над головой подвески дешевой люстры из фальшивого хрусталя.


Несколько мгновений я стою потрясенный, испытывая один из тех приступов тошноты, что составляют целую эпоху в жизни могильщика. Я, конечно, был кое к чему готов, но, во всяком случае, не к такому зрелищу. Пот льет с меня градом. Рубашка липнет к спине. Я чутко прислушиваюсь, и, поскольку ни один подозрительный звук не тревожит мой слух, ко мне потихоньку возвращается мое мужество. При жизни м-ль Крузэ была пышной красивой брюнеткой, я легко могу в этом убедиться, поскольку, если не считать ее чулок, на ней лишь одна прозрачная комбинация. Хоть я и не врач, однако мне кажется, что она умерла несколько дней тому назад.

Вытирая пот носовым платком, я подхожу к открытому окну и закрываю его. С этой стороны нечего особенно бояться. Окно выходит в хорошо продуваемый дворик, а напротив возвышается глухая стена. Покончив с окном, я отправляюсь обследовать дверь, выходящую на лестничную площадку. Она была закрыта на ключ, но ключа в замке нет. Он висит на своем гвозде у косяка. Я закрываю дверь и подпираю ее табуреткой. Превозмогая тошноту, я возвращаюсь в смертоносную столовую.

Затем я прохожу в спальню, пропитанную запахом духов и кокетливо убранную, если не считать разобранной постели и валяющегося на полу платья. Из-за своей обветшалой обстановки столовая имеет устаревший вид. В этой же комнате почти все современное. Ну, вроде того. В зеркальном шкафу, который я обследую, имеется целая коллекция женских тряпок, и некоторые из них, в частности желто-голубой ансамбль с геометрическими мотивами в стиле «оп-арт», слишком узки для такой Юноны, какой была Кристин. Обернув руку намокшим от пота платком, я выдвигаю ящики секретера. Они пусты. Может, так оно всегда и было, а может быть, и нет. Редко случается, чтобы все ящички были абсолютно пусты. Всегда найдутся две-три пустяковины, которые надо туда засунуть.

Моя прогулка приводит меня на кухню, где царствует плита, которая топится углем. Ко мне, Ландрю[9]. Не было ли сожжено содержимое ящиков? Вооружившись кочергой, я ворошу полный остывшей золы очаг и извлекаю из него кусок ткани, уцелевшей от огня. Кусок величиной с пол-ладони, не больше. После того как я стряхнул с него покрывавший его пепел, передо мной предстало нечто серое с тонкими голубоватыми полосками. Если не ошибаюсь, кусочек костюма Аньес Дакоста.

Я сую его в карман, уничтожаю все следы своего присутствия и сматываюсь, оставив дверь приоткрытой, повешенную– на ее позвякивающей виселице и мух – при исполнении своей омерзительной пляски.

Я спускаюсь по лестнице, никого не встретив и не слыша иных звуков, кроме резвящегося вокруг ветра. Меня сопровождает только запах туалета.

Спустившись вниз и вновь перейдя на легальное положение, я взламываю почтовый ящик парикмахерши. Возможно, она получала интересные письма. Там только одно письмо. Скомкав его, я смываюсь без дальнейших проволочек.

Чуть позже, в машине, я извлекаю из конверта, отправленного из Лурда и, судя по всему, сегодня доставленного по адресу, открытку со старинным видом на фасад воспитательного дома строгого режима в Аньяне (Эро). На ее обратной стороне я читаю:


«Дорогая кузина, надеюсь, что в этом месяце ты не надуешь меня с бабками. Мне не на что покупать продукты. Когда хочется шамать, я имею обыкновение открывать рот. Это может стать затруднительным. Как ты находишь этот «вид»? Я его откопала во время наряда на уборку, на чердаке. Забавно. Целую тебя

Мод».


Первый вывод, который напрашивался сам собой после прочтения этой писульки, заключался в том, что у адресата была довольно странная кузина. Эта самая Мод, должно быть, пребывает в заведении наподобие воспитательного дома в Аньяне для женщин. И она угрожает раскрыть это, если не получит деньжат на пропитание. Похоже на то, что речь идет о ежемесячном пособии. Остается выяснить, имеет ли это какое-нибудь отношение к исчезновению Аньес Дакоста и всем прочим странностям.

Я убираю конверт и открытку, выхожу из машины и отправляюсь в ближайшее бистро: попытаюсь дозвониться до Дорвиля. Одновременно я потягиваю мартини, чтобы прийти в себя от впечатлений. Никто не отвечает, и я прекращаю попытки. Стараюсь сообразить, стоит или не стоит предупредить фараонов о том, что их ждет на улице Бра-де-Фер, и также оставляю эту мысль. Мне нужно время, чтобы поразмыслить.

Я снова сажусь за руль и возвращаюсь в «Литтораль».


Сегодня снова дежурит посыльный Жерар. Он идет мне навстречу, зевая на ходу. На нем еще сказывается эффект проглоченного сегодня ночью виски.

– Тут г-н Дельма хочет вас видеть,– говорит он, указывая в глубину холла, где виднеется высокая фигура человека в светлом костюме и в ореоле шляпы, с фотоаппаратом наперевес. Вид у него самый что ни на есть непринужденный.– Г-н Дельма – репортер из «Эко дю Лангедок».

– Я бы сказал, что конфиденциальная информация распространяется здесь довольно быстро, не так ли? Что с моим приятелем Брюера?

– Он передал, что не выйдет сегодня на работу. Я заходил узнать, как его дела. Сегодня ночью мы немножко перебрали, помните?

Он одаривает меня понимающей ухмылкой сообщника, потом, растопырив пальцы наподобие когтей птицы, в которых она держит крупное яйцо, он подносит руку к правому глазу.

– О! У него такой фингал под глазом! Как будто он врезался в дверной косяк.

– А может, ему кто-нибудь двинул как следует?

– Вряд ли. Где бы это?

Я чуть было не ответил: «Да в моей собственной конуре», но сдержался. Это так себе, мыслишка пришла. Если мне и нужно ее проработать, то я сделаю это в компании самого Брюера. Пока же займемся журналистом. Каждый из нас проходит навстречу друг другу половину разделяющей нас дистанции.

– Нестор Бюрма,– представляюсь я.– Вы хотели со мной поговорить?

– Если это вас не затруднит…

Он протягивает мне руку. Мы обмениваемся рукопожатием. Он эдакий миляга, но немного прохиндей.

– Меня зовут Габриэль Дельма. Я из «Эко дю Лангедок».

– Газета, которая, конечно, всегда в курсе всех новостей?

Он улыбается.

– Почему вы так говорите? Потому что я вас здесь жду? Знаете, мы ведь всегда проверяем списки проживающих в крупных отелях, охотясь за путешествующими знаменитостями. Иногда даже сами служащие гостиниц нас информируют об этом. Вот так мы и узнали о вашем присутствии.

– Не от Жерара ли?

– От него. Но мы бы в любом случае это узнали. Короче, Нестор Бюрма, частный детектив,– это уже кое-что. Но вдобавок еще и уроженец этих мест! Наш главный редактор счел, что интервью просто необходимо…– Его улыбка обозначается резче.– А теперь, если вам придется выставить меня вон, пальните в меня из вашей пушки. Моя журналистская честь будет спасена.

– А, так вы разглядели? – говорю я, поправляя свой съехавший пиджак.– Вы, наверное, не в состоянии удержаться от того, чтобы не заглядывать в чужие декольте, какими бы они ни были? Ладно. Что ж, давайте поднимемся ко мне, побеседуем о вашей статейке и пропустим по рюмочке.

Наверху, держа бокал в руке, я сообщаю ему все необходимое, чтобы он мог накропать свою фирменную статью. Он стенографирует мой рассказ.

– И напоследок еще один вопрос,– говорит он, еще больше усугубляя опасный наклон своей шляпы, привинченной у него на макушке.– Вы здесь по делу или в отпуске?

– В отпуске, навестить родных и т. п. Не по делу.

– А! Вот как! А как же тогда ваша пушка?

– По забывчивости. Она всегда со мной, и я настолько к этому привык, что, бывает, купаюсь вместе с ней.

– Ну, значит, так и напишем: в отпуске.

– Так и пишите.

Он смотрит на меня с улыбкой.

– А что это у вас там в области носа, промеж глаз? Как будто удар… солнечный удар.

– Солнечный удар и есть. Видите ли, мы, парижане… я хоть и родился здесь, но я все-таки парижанин… Так вот, у нас, парижан, чрезвычайно чувствительная кожа.

– Конечно, конечно. Значит, пишем: в отпуске.

– Вот-вот. В отпуске. Я забыл вам это сказать.

– Что именно?

– Что я в отпуске. Вы не забудете?

– Я это запишу. Вы позволите вас сфотографировать? Это, конечно, не бог весть как, но освежит статейку.

Он делает снимок со вспышкой.

– Ну что ж, благодарю вас,– говорит он наконец.– Я побегу в свою газетенку отредактировать все это. Материал выйдет завтра утром. Может быть, еще увидимся?

– И не позднее, чем сегодня вечером, если вы свободны и не имеете ничего против моего общества. Мне нравится ваша физиономия, Дельма. Хоть я и родился здесь, верно, но это было так давно, что я себя чувствую как посторонний. Здесь как будто теперь есть ночные кабачки? Вы не могли бы заглянуть со мной в один-другой?

– О! Да это же… замечательно, просто замечательно! Я… я польщен… Я свободен в десять часов. Идет?

– Идет. Заезжайте за мной, я буду на террасе кафе «Риш». Я в отпуске. Этим надо воспользоваться.

– Конечно,– соглашается он, прощаясь.

Он хоть и под мухой, но соображает неплохо. Завтра я ознакомлюсь с его прозой и станет ясно, могу ли я в случае необходимости ему довериться.


Глава II Предательство в Алжире | Нестор Бюрма в родном городе | Глава IV Двойная жизнь Аньес