home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава IV

Двойная жизнь Аньес

Могу. В статейке, которую он написал, нет никаких подвохов и никаких коварных намеков, ничто в ней не дает оснований хоть на минуту заподозрить, что автор имеет свое особое мнение по поводу отпуска Нестора Бюрма, «нашего замечательного соотечественника, известного детектива» и далее в том же духе. Он отнюдь не дурак, этот Дельма. Кстати, я имел возможность убедиться в этом сегодня ночью, во время нашей скромной великокняжеской прогулки. Он не выставлял меня как ярмарочное диво. Все это заслуживает вознаграждения. Я набираю коммутатор «Литтораль» и прошу соединить меня с номером, который мне на всякий случай оставил молодой журналист.

– А! Г-н Бюрма,– говорит он, сразу же узнав меня по голосу.– Ну что? Читали мою статейку? Фотография к ней, правда, не очень удачная, да?

– Это неважно. Отличная статья. И должен добавить, что вы тоже молодец.

– А! Я молодец?

– Да.

– Ну что ж, я рад.

– Ну да. Еще хотел вам сказать… Мало ли что, всякое бывает. Я в отпуске и не устану это повторять, но все же… представьте, например, что один из моих друзей детства просит моего вмешательства, выражаясь профессиональным языком… ведь я бы не смог ему отказать, не так ли?… Вообразите также, что расследование развивается сенсационным образом… Вы следите за ходом моей мысли?

– Еще бы.

– И вы бы сняли с него сливки. Не даром, конечно. Я бы, разумеется, использовал вас. У меня всегда было амплуа разумного мужчины.

– О! Черт побери! Ничего себе!… Я вам заранее благодарен…

– Не слишком увлекайтесь. Готового ничего еще нет. Просто я хотел знать, понимаем ли мы друг друга. Вот так. На днях, возможно, увидимся.

Я кладу трубку.

Все это происходит в четверг, 12 мая, в середине дня. Вот уже тридцать четыре часа, как я высадился здесь, срочно вызванный, чтобы пролить свет на таинственное исчезновение малышки Дакоста, а пока еще ничего существенного не сделал, не считая того, что схлопотал пару затрещин, обласкал взглядом бедра загадочной блондинки и обнаружил одну повешенную и полураздетую брюнетку с сомнительными связями. Что касается последней, местная газетенка хранит на сей счет полное молчание. Она, должно быть, по-прежнему висит вполне вертикально и одиноко в окружении роя мух. Кстати о мухах. Лично я не намерен оповещать о них полицейских до тех пор, пока не повидаюсь с приятелями Аньес, краткий список которых мне предоставил Дорвиль (Соланж Бакан, Серж Эстараш, Роже Мург), а также с дирекцией ее школы. Вывод: вроде бы настало время заняться всеми этими персонажами.

Усаживаясь в «доф», я соображаю, что не грех еще заняться той пресловутой ассигнацией достоинством в десять тысяч старых франков, которую у меня так быстро стащили. Конверт, в котором ее прислали, был отправлен из Сен-Жан-де-Жаку, но я раздумываю, стоит ли эта дыра того, чтобы туда смотаться.

Внезапно по спине у меня пробежал ледяной озноб. Тот тип, что спер мою банкноту, конечно же, не Брюера, несмотря на фингал, упомянутый Жераром. Этот тип узнал из моей записной книжки телефоны Лоры и Дорвиля и должен был также ознакомиться со списком приятелей Аньес. Чтобы с ними связаться, мне не нужно исчислять расстояние километрами. Отсюда… Ну и хорош же я со всеми своими медицинскими познаниями! Почему я сказал перед трупом Кристин Крузэ, что смерть наступила несколько дней тому назад? Разве я это знаю? А если предположить, что это мой обидчик отбил у нее вкус к жизни, после того как узнал, что у меня есть ее адрес? А почему бы ему не продолжить свое «турне»? Сказать, что эта мысль мне не нравится,– значит ничего не сказать. Я пришпориваю «доф».


Я зря портил себе кровь. К тому моменту, когда я отыскал Соланж Бакан, одноклассницу и подругу детства Аньес, на девятом этаже впечатляющего бетонного блока в Ситэ-де-ла-Сурс, ей еще никто не наносил визита, не считая Дорвиля, зашедшего несколько дней тому назад. Она жива и здорова, что снимает с моей души камень. Мне не следовало бы так драматизировать события; это вредно для здоровья. В присутствии ее матери я объясняю, что я – приятель Дакоста и пришел по его поручению, что он беспокоится; ведь – что уж тут скрывать – Аньес собрала чемодан. Спрашиваю, не ответит ли она на несколько моих вопросов… Она, собственно, ничего не знает. Последний раз они с Аньес виделись во вторник, 3-го числа, у выхода из Севинье, в семнадцать часов. Что касается ее, Соланж, то она тотчас же направилась прямо домой, так как она, Соланж,– серьезная девушка. А Аньес, выходит, нет? Ну, то есть… кажется, она отправлялась прошвырнуться с целой оравой мальчишек, не имевших никакого отношения к школе. Чувствую, в качестве подруги детства лучше не выбирать таких, как Соланж Бакан. Не похоже, что она так уж недолюбливает Аньес, просто ей недостает воображения, чтобы придумать нечто действительно похожее на клевету, и потому она умолкает. Я прощаюсь как можно любезней. Ни разу в нашей беседе не всплыло имя Кристин Крузэ.


Серж Эстараш живет двумя домами дальше, на вершине другого куба. Он тоже проживает вместе с родителями, но когда я появляюсь, то застаю его одного. Это милейший юноша с лихорадочно блестящими глазами. Он уже идет на поправку и расхаживает в халате, слушая радио, насколько это возможно из-за помех, создаваемых орущими на нижних этажах младенцами. Я потчую его своей короткой вступительной речью и перехожу к вопросам. Вот уже скоро месяц, как он не виделся с Аньес, но все же он сообщает мне о ней немало интересного. Сам он входит в ту группу молодежи – алжирцев и французов,– которые тусуются в час принятия аперитива вокруг музыкального киоска на эспланаде. По его словам, Аньес была не слишком счастлива.

– Видите ли, месье, Аньес скорее скрытна. Не в ее обычаях откровенничать с кем-то. Но я неоднократно слышал, как она жаловалась на плачевное положение своего отца и, как следствие, на свое собственное.

– Дело в том, что дела Дакоста идут неважно.

– О! Дела г-на Дакоста…– Он многозначительно морщится.– Ну, не знаю… гм!… это, однако, не мешает Аньес появляться временами в шикарных шмотках.

– Что ты имеешь в виду? Я ознакомился с ее гардеробом. Между нами, он довольно невзрачный.

– Я так не считаю. Не могу вам точно описать все, что я на ней видел, но свои туалеты она меняет чаще, чем любая другая девчонка. Я даже как-то на ней видел такую штуковину с геометрическим рисунком…

– С геометрическим рисунком? – говорю я.– В стиле «оп-арт»?

– Да, кажется, это так называется. Желто-голубое.

Это именно тот ансамбль, который я обнаружил в шкафу у Кристин Крузэ. Я жду, что сейчас всплывет ее имя, но оно не всплывает. Серж Эстараш продолжает:

– Из хорошей ткани. Не какая-то дешевка. Я видел такую же модель в какой-то витрине. Это должно стоить что-то около шести-десяти тысяч. Еще у нее было демисезонное пальто… ну, знаете! Если г-н Дакоста может позволить Аньес такие капризы, не такой уж он нищий, как говорит или хочет, чтобы о нем говорили.

– Если только ее тряпки не оплачивает кто-то другой, а не отец. Вам не приходило это в голову?

– Вы хотите сказать, что… у нее кто-то может быть?

– А почему бы и нет?

– Ну уж тогда… лично я не знаю, кто бы это мог быть. Во всяком случае, не из нашей компании.

– Еще один вопрос. Несколько дней тому назад г-н Дорвиль заходил к вам справиться об Аньес, не так ли?

– Да. И я ему ответил, что не видел ее уже месяц, так как заболел.

– Понятно. А потом больше никто не приходил расспрашивать о ней? Вчера, например?

– Нет, никто.

– Ладно. Ну что ж, большое спасибо. Кажется, это все. Да, вот еще что… Когда вы говорите о Дакоста или просто произносите его имя, то у вас как будто имеются задние мысли. Вы с ним в чем-то не поладили?

Его лицо становится отрешенным.

– Мы с ним? С чего вы это взяли, месье? Все в порядке.

– Тем лучше, я думал… у него не было никаких неприятностей в Алжире?

Еще один поворот ключа.

– Никогда не слышал ничего подобного.

Настаивать бесполезно. Я благодарю его еще раз и ухожу.

Оказавшись за рулем своего «дофа», на раскаленном сиденье, я решаю прокатиться до Сен-Жан-де-Жаку, тем более что я на верном пути, о чем свидетельствует дорожный указатель.

Это еще одно из тех разрастающихся захолустных мест с чередой дешевых панельных домов, которые обычно строят на окраинах. Я обследую парочку бистро и почту, где демонстрирую конверт, полученный Дакоста, и несу всякий вздор, чтобы выяснить у тех, к кому я обращаюсь, не знаком ли им этот почерк. Полный провал. В табачных лавках и писчебумажных магазинах, куда я потом отправляюсь, навалом всяческих конвертов, но ни одного с отметкой «СЖДЖ». Все же кое-что я узнаю. Такого рода конверты я наверняка найду у мамаши Теналу, галантерейщицы. У мамаши Теналу есть все. К сожалению,– вот незадача! – сегодня четверг. По четвергам она закрывает лавочку, чтобы целиком посвятить себя своим внучатам, которые живут в соседней деревне. Я прекращаю дальнейшие поиски, испытывая сильные сомнения по поводу достоверности полученной информации. Уже перевалило за полдень, и на обратном пути в город я перекусываю в Селльнев, в моем родном предместье, на площади с платанами, где красуется статуя Гекаты. Следующий маршрут – школа Севинье.

М-ль Бузинь, директриса этого заведения, очень услужлива, но не может сообщить мне по поводу своей ученицы ничего существенного, не считая обычных банальностей. На мои вопросы по поводу одежды Аньес я получаю те ответы, которых ждал. Аньес всегда была одета подобающим образом. Никаких мини-юбок. Платья в стиле «оп-арт»? О! Ну что вы, месье, мы бы не позволили. Отлично. Спасибо, мадам[10].

Теперь очередь Роже Мурга, соседа Дакоста, живущего близ дороги на Монферье. Я мог бы избавить себя от этой поездки. Этот тип не в состоянии дать мне хоть какую-нибудь информацию. Он не видел Аньес уже несколько месяцев… Раз меня занесло в эти края, я пользуюсь случаем удостовериться в том, что вчерашний таинственный наблюдатель не занял вновь свой пост. Ничего не обнаружено. RAS[11] – так, должно быть, говорили вояки из OAS… RAS… OAS… Я мысленно повторяю эти начальные буквы, пока они не начинают плыть у меня перед глазами. В конце концов у меня уже нет уверенности, что именно OAS, а не RAS Аньес написала на той банкноте. Да нет, конечно же, OAS. Это вполне соотносится с тем немногим, что мы знаем. RAS вообще ни о чем не говорит. Черт бы все это побрал! Дело и без того достаточно темное. Не будем же его темнить еще больше. Пока я здесь, можно было бы сходить навестить Дакоста, но я не вижу в этом особой необходимости.

Вернувшись в город, я отправляюсь проветриться в сторону улицы Бра-де-Фер. Все тихо и мирно. Не похоже, чтобы труп в нейлоновых чулках как-то нарушил привычное спокойствие жителей этого района. Все при исполнении своих обязанностей, самым милым образом. А где-то, не знаю точно, в каком именно секторе города, полицейские из-за жарищи скинули свои пиджаки, потягивают прохладительные напитки, прилипнув задницей к стулу. Настало время им напомнить, что налогоплательщики платят им не только за это.

Заглянув в телефонный справочник и удостоверившись, что продавщица клетушек для сверчков имеет телефон, я звоню из автомата бистро сначала моему новому приятелю, журналисту Дельма.

– Послушайте,– атакую я с ходу,– пожалуйста, никаких имен. У меня, возможно, уже кое-что для вас есть. Отвечайте «да» или «нет». Вы знаете улицу Бра-де-Фер?

– Да.

– Про нее ничего такого не говорили?

– Нет.

– Отлично. У вас не найдется дружка, который бы обретался в этих местах и кому вы бы могли нанести визит таким образом, чтобы как-то оправдать ваше присутствие в этом районе и чтобы это не выглядело слишком нарочитым?

– Я могу найти что-нибудь подходящее.

– Найдите и используйте в ближайшие десять минут.

– Вам не надо будет ничего такого делать, просто следовать за фараонами, когда они набегут.

– Что-что?

– Спокойствие, папаша. Десять минут, понял? По такой-то жаре «оно» уже и так слишком долго ждало.

– Как… как вы сказали?

– Ничего. Это вмешался метеоцентр.

Я кладу трубку, иду к стойке допить свой аперитив, жду, пока пройдет несколько минут и снова беру телефонную трубку, чтобы позвонить торговке клетками для сверчков.

– О! Здравствуйте, мадам,– говорю я, пытаясь воспроизвести акцент моего детства.– Говорит инспектор Далор, из Центральной. Скажите, пожалуйста, вы ведь знакомы с м-ль Крузэ, да? А! Ну вот и прекрасно! Представляете, у нее, бедняжки, с одним из ее родственников стряслась беда, и надо бы ее предупредить. Не могли бы вы к ней подняться и попросить подойти к телефону?

– Беда? О Боже! Что-нибудь серьезное? Я сейчас пошлю малыша. По четвергам ему нечем заняться.

– Конечно. Спасибо, мадам.

Я тихонько вешаю трубку. То-то малыш вытаращит глаза и заработает себе какой-нибудь комплекс. Будем надеяться, что это не помешает ему поднять на ноги весь квартал.

Итак, механизм запущен, и мне не имеет смысла ждать. Я бросаю третий жетон в автомат и на всякий случай набираю номер Дорвиля. К счастью, он у себя. Я сообщаю ему, что есть новости и что я сейчас приеду все ему рассказать.

– Ну и дела! – восклицает Дорвиль.– И что все это значит?

Я только что передал ему тот кусочек ткани, который я извлек из топки плиты, и он теребит его в руках, словно в надежде получить от него ответ на свой вопрос.

– Это значит, что дело принимает интересный поворот. Но не впадайте в панику. Я еще и не такого повидал.

– Но при чем тут Аньес?

Ну что ж, давайте четко обозначим ее роль. Испытывая временами приступы отчаяния, она вела двойную жизнь. И чтобы как-то вырваться из того серенького мирка, который казался ей жалким, она нашла самый древний в мире способ. У нее был любовник, который оплачивал все ее туалеты. Так как она не могла носить их постоянно, она прибегала к услугам Кристин, чтобы… А кстати, когда вы заходили к этой парикмахерше?

– В прошлую пятницу, ближе к вечеру. Я вам уже это говорил.

– А откуда у вас был ее адрес?

– Аньес дала его отцу. Она же говорила – я вам это тоже рассказывал,– что ночует у Кристин, когда не возвращается в «Дубки».

Значит, она была абсолютно уверена, что Кристин в случае необходимости подтвердит ее слова?

– Очевидно.

– Однако при первой же вашей встрече та сразу призналась, что речь шла об уловке?

– Ну да.

– Это не кажется вам странным?

– Почему? Просто Аньес ошиблась на ее счет, вот и все.

– Да, возможно. А вы у нее не спрашивали, знает ли она, чем занималась Аньес, когда ее не было ни дома у старика, ни на улице Бра-де-Фер?

– Разумеется. Она мне поклялась, что не имеет об этом ни малейшего понятия, и добавила, что, в конечном счете, они не были такими уж близкими подругами, а были знакомы довольно поверхностно.

– А как они познакомились?

– Наверное, в парикмахерской, где работала эта Кристин…– Он пожимает плечами.– Как вообще знакомятся с парикмахершами?

Да, конечно. Кстати о парикмахерской: квартира Кристин стала для Аньес примерочной. Думаю, что все происходило примерно так: после уроков Аньес устремлялась на улицу Бра-де-Фер, где переодевалась – должно быть, у нее были ключи от комнаты,– потом, приодевшись, она отправлялась щеголять нарядами со своими приятелями и приятельницами, среди которых не было ее однокашников. Удовольствие длилось каждый день недолго, но и это было уже кое-что. Когда наступало время возвращаться в родимое гнездо, она снова шла к Кристин, чтобы переодеться в свои обычные шмотки. Тот же маневр имел место и наутро, после проведенных вне дома ночей, то есть, не будем бояться называть вещи своими именами, ночей, когда ей приходилось оплачивать счета за тряпки. Перед школьным звонком она забегала к Кристин. В последнюю среду в обычной программе произошел какой-то сбой. В то утро Аньес, должно быть, не вернулась на улицу Бра-де-Фер. Не знаю, встревожило ли это парикмахершу или нет; ее больше нет, чтобы рассказать нам об этом. Но, по всей вероятности, ваш визит в пятницу ей не очень понравился. Аньес исчезла несколько дней тому назад! Она почувствовала, что запахло жареным. Во всяком случае, что-то заставило ее выйти из игры. Вследствие чего она и сказала вам если не всю правду, то хотя бы часть ее. Таким образом она рассчитывала сжечь все мосты во взаимоотношениях с Аньес. И чтобы у нее не обнаружили следы пребывания Аньес, в случае если вы возобновите попытку, она спалила ее костюм.

– Почему же в таком случае она не уничтожила и другие вещи, которые, по вашему мнению, принадлежат Аньес?

– Считалось, что в семье Аньес никто не знал, что они ей принадлежат. В то время как костюм…

Дорвиль покачал головой и зажег сигарету.

– Послушайте,– говорит он, и дым от его сигареты смешивается с дымом моей трубки.– Прискорбно, конечно, и для Кристин, и для нас, что она покончила жизнь самоубийством, но это всего лишь печальное совпадение. Это доказывает лишь то, что она была ненормальной; и именно потому, что была с приветом, она и сожгла костюм Аньес. Но я отказываюсь верить, что все это имеет какое-то отношение к самой Аньес.

– В этом-то вся и загвоздка. Я не уверен, что она покончила с собой.

– Как вы сказали?

Он чуть не подавился.

– Вы же мне сами сказали, что… что она… на люстре…

– Да, но совсем не обязательно, чтобы она сама себя к ней подвесила. Это мог сделать кто-то другой, предварительно придушив ее.

Он не спрашивает меня, на чем я основываюсь, высказывая эту гипотезу. Он бормочет сквозь зубы:

– Повесилась или ее повесили, что это меняет? Это все равно может не иметь никакого отношения к Аньес и ее исчезновению. И даже если предположить, что ее убили… Эта девка, судя по той открытке, которую вы нашли в ее почтовом ящике, имела довольно специфических знакомых…

Он оставляет клочок ткани на краю стола и берет открытку, которую я только что выложил. Он вертит ее и так и эдак.

– Если я правильно понимаю, это какие-то проходимцы. От таких людей всего можно ожидать.

– Во всяком случае,– говорю я, забирая у него открытку и засовывая ее в карман,– Дакоста придется выпутываться из неприятной истории. Если полиция учует преступление, она не будет сидеть сложа руки. Есть риск, что на каком-нибудь повороте расследования всплывет имя Аньес. Тогда они обратятся к вашему приятелю, и вот тут-то ему придется несладко, когда они узнают, что он не заявил об исчезновении своей дочери. Если только он не навесит им какую-нибудь лапшу на уши. Ну, к примеру, что она отдыхает у родственников. Но если им во что бы то ни стало потребуется Аньес как свидетель, вы ведь представляете себе картину? А теперь есть шанс, что полиция никогда не обнаружит никакой связи между Аньес и Кристин. Возможно, именно с этой целью из ящиков вытряхнули их содержимое.

– Вам не кажется, что следовало бы ввести Дакоста в курс дела?

– Это было бы неплохо.

– Я ему сейчас же позвоню, скажу, что приеду. Вы поедете со мной?

– Нет, у меня дела в городе. Молодой человек, которого я отправил в первые ряды, по следам полиции, возможно, уже может мне что-то сообщить.

Дорвиль встает и направляется к телефону. Взявшись за трубку, он как будто передумывает и словно погружается в глубокие размышления.

– Черт возьми! – восклицает он.– И все же я продолжаю думать, что это всего лишь совпадение и не имеет никакого отношения к Аньес. Ну а если здесь есть какая-то связь, то что бы все это могло значить?

Он начинает мне действовать на нервы, разыгрывая деревенского дурачка.

– Не будьте ребенком,– говорю я.– Вы забыли о банкноте в десять тысяч франков?

– Нет, не забыл. Но я не вижу…

– Вы сегодня многого не видите. Придется купить очки. Эту бумажку у меня украли, опасаясь, как бы я не рассмотрел ее как следует, так как, по всей видимости, она могла сообщить нам какую-то важную информацию, не знаю, какую именно, но отличную от той, что была написана губной помадой. Но даже и в том виде, в каком мы ее видели, она позволяет нам сделать некоторые выводы. Я поясню. Дата выпуска этой ассигнации примерно совпадает со временем ареста ваших дружков в Алжире. Почему бы ей не быть одной из банкнот той пачки, которую передали предателю за его предательство, хорошенькой пачки совершенно новых купюр, только что сошедших с печатного станка Французского банка, почти специально для него, если можно так выразиться? Разумеется, со стороны его нанимателей это свинство, но некоторые секретные организации практикуют юмор такого рода. Случайный агент служит один-единственный раз. Потом пусть выкручивается, как может. Знаете ли, слишком крупная сумма в новых купюрах – это почти что обуза. Если возвратиться к «бонапарту», который нас интересует, то мы знаем, что в какой-то определенный момент он побывал в руках у Аньес… При условии, конечно, что сокращение OAS действительно написано ее рукой. Я полагаю, что вы в этом не совсем уверены?

– Я – нет. Но Дакоста в этом совершенно не сомневается. Ему все же виднее.

– Разумеется. Будем считать, что это почерк Аньес…

– Есть еще надпись на конверте… Ну, тут я не имею ни малейшего представления… Это писала не Аньес… Как вы это объясняете?

– Я этого никак не объясняю. Возможно, это прояснится позже. Таким образом, эта банкнота находилась у Аньес. Откуда она взялась? Из бумажника ее любовника, если он был один, или одного из любовников, если она их коллекционировала. Как могло случиться, что она обратила внимание на такую деталь, как дата? Понятия не имею. Во всяком случае, она обратила на нее внимание, так как подчеркнула ее губной помадой.

Дорвиль откашливается.

– Значит… этот подонок, вероятно, здесь?

– Как будто вы этого сами не знаете!

Он в замешательстве молча смотрит на меня. Я продолжаю:

– Ну ладно! Хватит вилять и хитрить. Ведь вы меня наняли не столько для того, чтобы отыскать Аньес, сколько для того, чтобы попытаться самому завладеть этими деньжатами, ведь так?

– Эй, вы! Полегче! – вспылил он.

Он делает шаг в мою сторону, наталкивается на стул, цепляется за его спинку, как за барьер в зале судебных заседаний, и, склонившись вперед, продолжает:

– Меня интересуют не эти пятьдесят лимонов или то, что от них осталось, а тот Иуда, у которого они находятся. Само собой разумеется,– посмеивается он,– после того как я бы его вздул как следует…

– Всего-навсего вздули?

– Еще бы! Я не псих. Я мог бы его убить, но садиться в тюрягу из-за такого негодяя – да он того не стоит. Так вот, что я говорил, после этой выволочки я бы, конечно, если б представилась возможность, как следует его потряс. Это вас смущает?

– С чего бы? На чужом несчастье счастья не построишь.

– Гм!… Это, конечно, в такой же мере относится к нему, как и ко мне?

– Понимайте как хотите. Но не стоит ссориться из-за поговорки.

– Вы правы. К тому же он, наверное, уже вложил эти бабки в движимое и недвижимое имущество.

– Ничего подобного. Доказательство – то, что этот билет был в обращении. А потом, повторяю, пятьдесят миллионов новенькими купюрами – это довольно обременительная вещь. К тому же такие мерзавцы, готовые за деньги убить отца и мать родную, любят их на манер скупого: им нужно постоянно созерцать свои богатства.

Снова присаживаясь, Дорвиль широким жестом отправляет куда подальше все свои соображения.

– Во всяком случае, суть не в этом. Вернемся к Аньес… до того как Дакоста получил эту ассигнацию, помеченную его дочерью, я думал, что Аньес дала деру. Затем я стал рассуждать, примерно как и вы, и уже подумывал пригласить вас, чтобы все это распутать, когда Лора Ламбер произнесла ваше имя и сразу же вам позвонила.

– Вы могли бы все это честно сказать.

– Честно сказать – что?

– Что за исчезновением Аньес, по вашим предположениям, скрывается алжирский предатель… которого вы хотите задержать.

Он пожимает плечами.

– Возможно. Но я не знал, согласитесь ли вы. В конце концов, это дело касается вас не так, как нас.

– Я бы все равно согласился заняться поисками Аньес, оставив вас затем самого разбираться с этим фруктом.

Он поджимает губы. Точь-в-точь пострел, захваченный с поличным и сразу растерявший весь свой гонор. Он хрипит:

– Гм… а сейчас? Вы будете продолжать… несмотря на отсутствие откровенности с моей стороны?

– Да.

– Вы это говорите таким тоном!

– Каким тоном?

– Не знаю. Странным тоном.

– Возможно.– Я усмехаюсь.– Так вы, значит, поразмыслили и пришли к выводу, что Аньес обнаружила что-то, имеющее отношение к алжирскому делу. Вы поделились своими соображениями с Дакоста?

– Ни с Дакоста, ни с Лорой. Лора…– Он пытается изобразить улыбку. Ему это не очень удается.– Мы с ней были хорошими друзьями. Даже больше того. Ну а теперь, вы понимаете…

Нет, я не понимаю, как это можно дуться друг на друга, после того как вместе спали, но знаю, что так бывает у многих расставшихся любовников. Я качаю головой. Дорвиль продолжает:

– Что же касается Дакоста, то не будет неправдой сказать, что он совершенно отупел и был в полнейшей растерянности. Зачем было усугублять его смятение?

– Да. И потом, наверное, вы не были так уж уверены в его невиновности?

– О! Послушайте!

Подразумевается: «Вам решительно доставляет удовольствие все усложнять и понимать превратно».

– Да, я знаю,– говорю я.– Дакоста – жертва судьбы… и уличных пробок. Что не помешало вам ответить мне «нет» прошлой ночью на мои вопрос о том, не он ли продал своих товарищей. Вы даже встали на его защиту, хотя вам и было несколько не по себе.

– А как же иначе? – вздыхает он.– Бывают минуты, когда я сам не знаю, что и думать… Нет,-добавляет он, энергично встряхнув головой.– У меня, конечно, имелись подозрения, как и у всех, но они совершенно необоснованны… Конечно…– его энергия потихоньку убывает,– конечно, его поведение дает повод для подозрений…

– О да! Его дочь исчезает, он не обращается в полицию, у него такой вид, будто ему наплевать. Это уже немало для заочно или просто осужденного. Нормальный отец должен был бы вести себя иначе. Есть отчего зародиться любопытным мыслишкам в таком профессионально подозрительном мозгу, как мой. И одна из этих мыслишек заключается в том, что Аньес – не его дочь, вот почему ее судьба ему безразлична, хоть он и не слишком афиширует это.

– Не его дочь?

– Не сильно-то она на него похожа внешне.

– Это ни о чем не говорит.

– Пусть так. Но я бы предпочел, чтобы она была не так красива и чуть больше походила на Дакоста. Может, его жена заимела ее от другого?

– Ничего не могу вам на это сказать.– Он резко обрывает разговор.– А другие мысли?

– Из других только одна. Основанная на виновности Дакоста в алжирском деле. Аньес узнала о том, что тем предателем является Дакоста, благодаря купюре в десять тысяч франков, которую он ей по оплошности дал на карманные расходы. Испытывая отвращение, она покончила с собой, отправив ему напоследок или попросив кого-нибудь отправить ему эту купюру в качестве объяснения, последнего «прости», символа тридцати сребреников Иуды.

– Бог мой, старина! – восклицает Дорвиль.– Надеюсь, вы это все не всерьез!

Он смотрит на меня оторопело, но кажется, я читаю в его взгляде, что он и сам был недалек от этой мысли.

– Я просто говорю, не более того,– объясняю я.– Это сюрреалистический метод. Вербальный автоматизм. Нужно говорить все, что взбредет в голову, а потом как следует покопаться. Бывает, что-нибудь да и обнаружится. Как бы там ни было, в случае, если Дакоста невиновен и если Аньес действительно его дочь, вы правильно сделали, что оставили его в неведении относительно ваших рассуждений. При всей своей инертности он бы тем не менее понял следующее: раз Аньес – если предположить, что она догадалась, кто был предателем,– не нашла иного способа сообщить об этом своему отцу, кроме как отправив ему эту банкноту, это значит, что она была уже несвободна в своих передвижениях. Вам ясно, какие выводы напрашиваются, если исходить из этой гипотезы?

– Боюсь, что да. Незаконное лишение свободы.

– Незаконное лишение свободы? Это слабо сказано! О подобном варианте и речи быть не может после того, как я обнаружил Кристин Крузэ в ее воздушном пируэте. Эту парикмахершу убрали не просто так, за красивые глазки. Дружище, у нас практически нет шансов увидеть Аньес в живых.

Сначала он смотрит на меня молча, с застывшим лицом и потемневшими, как никогда, глазами, потом губы его вздрагивают, и он изрыгает какие-то слова на арабском диалекте. Довольно гадкие, премерзкие слова, если судить на слух.

– Вот почему,– говорю я,– мое недавно сказанное «да» звучало несколько странно. Я не надеюсь увидеть ее иначе как немой и окоченевшей. Она нашла предателя, а предатель от нее избавился, как он избавился и от Кристин, потому что через нее можно было добраться и до него.

– Вот черт! Это вполне вероятно.

– А как же еще! Именно так оно и есть. И даже более того.

Обескураженный, он слегка горбится, словно под тяжестью непосильного бремени.

– Ну что ж… значит, теперь дело за полицией. Придется все оставить.

– Оставить? Простите меня, если вы так же ретиво защищали французский Алжир, мне понятно, почему все закончилось Эвианом[12]. Лично я не останавливаюсь на полпути. Напротив. И хотя я по натуре совсем не принадлежу к тем людям, что любят поставлять сырье для гильотины, для нашего предателя я сделаю исключение. Есть предел всякой низости. Если мы вместе с полицией возьмемся за дело – каждый со своей стороны,– то надо быть дьяволом, чтобы уйти от возмездия. Кстати, о фараонах, теперь, когда они тоже участвуют в деле, наши дорожки вскоре пересекутся с фатальной неизбежностью, и мне придется несладко, но я родом отсюда, из этих мест, и мне не доставило бы удовольствия праздновать труса в родном городе. Особенно в глазах тех субъектов, которые тут суетятся и, похоже, издеваются надо мной: это и наблюдатель из «Дубков», и тип, который спер мою ассигнацию, избив меня, и блондинка в мини-юбке.

– Боже!– говорит Дорвиль, изображая подобие улыбки. Вы никого не забываете?

– Как раз напротив. Мне кажется, я кого-то забыл. Сейчас не могу сказать, кого именно, но вспомню. Пока же сходите, поставьте в известность Дакоста. Что же до этой реликвии… того, что осталось от костюма Аньес, она нам больше не нужна. Бросьте ее в мусорное ведро, в «мусорку», как здесь говорят.

Я оставляю его, унося с собой неприятный осадок от этого разговора. Всегда бывает тяжело разочаровываться в людях, которым симпатизировал. Этот Дорвиль ничуть не лучше других. Бабки! Вечная тема – деньги! Ох уж эта скотина, золотой телец! И все возражения Дорвиля ничего не меняют. Одна-единственная его цель: захватить деньги предателя, кто бы им ни был, Дакоста или кто-то другой. И он рассчитывал на меня, хотел, чтобы я вывел его на этого типа! Но он и помыслить не мог, что на этом можно обломать себе зубы.

Когда я прихожу в «Литтораль», то вид администратора, хоть это и не мой бывший однокашник Брюера, наводит меня все же на мысль о нем и – по ассоциации – о том человеке, о котором я только что мельком вспоминал у Дорвиля и который притаился где-то на периферии подсознания. На прошлой неделе в этом спокойном городишке исчезла не только Аньес. В тот же день что-то было еще с тем клиентом из «Принсесс», про которого говорят, будто он слинял, не заплатив, несмотря на то что оставил после себя товару на несколько тысяч франков. Уж я-то знаю толк в таких поспешных переездах, поскольку сам довольно долго упражнялся в этом виде спорта. В этом случае что-то хромает, если можно так выразиться.

Одновременно с ключом консьерж гостиницы передает мне конверт, оставленный для меня какой-то дамой, и сообщает, что мне звонили еще одна дама и господин. Они перезвонят. Дама не назвалась, а господина зовут Дельма.

Я открываю послание дамы. Это записка от тетушки. Приехав сегодня днем в город за покупками, она воспользовалась случаем, чтобы зайти к красотке Мирей и проинформировать ее о моем возвращении; к тому же, кажется, «красотка Мирей прочла заметку в «Эко» и ждет тебя, чтобы поболтать, ты бы зашел ее навестить, целую тебя, дорогой племянник, ты, наверное, хорошо устроился в "Литтораль"» и т.д. и т.п.

Поднявшись в комнату, я прошу телефонистку соединить меня с Парижем.

– Привет, киска,– говорю я Элен Шатлен, моей секретарше, когда она берет трубку.– Тут работы на десятерых. Скажите За, пусть быстро скачет сюда…– За – это Роже Заваттэ, один из моих помощников.– Пусть остановится в «Литтораль», под каким угодно предлогом. Когда два частных сыщика приезжают из Парижа один за другим, это может вызвать кривотолки. Договорились? О'кей… Эй, приезжайте вместе с ним, если хотите. Даже если вы мне не понадобитесь, вы немного отдохнете. Ну ладно, киска, пока. Комната № 83.

Я кладу трубку. Ба! Это занятно! Впервые я обращаю внимание на то, что дружеское обращение «киска», которое я употребляю черт знает сколько времени, является одновременно началом фамилии Элен[13]. Как За для Заваттэ. Но с ним – это нарочно. Тогда как с Элен это произошло непроизвольно. Как если бы кто-нибудь говорил так в целях маскировки… Посмеиваясь над своим открытием, я снова снимаю трубку и набираю номер дежурного по гостинице. Мне бы хотелось, чтобы ко мне попросили зайти Жерара, если он сегодня на работе. Минуту спустя появляется посыльный.

– Ну что, сынок, есть новости о Брюера?

– Да, месье. Теперь он окончательно очухался. Он заступает сегодня ночью.

– О'кей.– Я извлекаю одного «Вольтера» из кармана и протягиваю ему.– Положи себе в копилку.

– Спасибо, месье.

Он сует полученную тысячу франков в карман обшитых сутажом штанов. Несмотря на свою крайнюю молодость, он уже знает, что филантропии в чистом виде не существует, и спрашивает с ушлым видом:

– И что я теперь должен делать?

– Устроить мне встречу с твоим коллегой из «Принсесс», тем самым, кто спер чемоданчик клиента, уехавшего не заплатив. Устроишь?

– Конечно. Вы хотите купить у Фернана какие-нибудь книжонки?

– Посмотрим. Во всяком случае, он ничего не потеряет, если встретится со мной. Когда ты можешь это мне организовать?

– Сегодня ночью, пойдет?

– Отлично. Но смотри, никому ни слова, лады?

– Да, месье.

Он, конечно же, не может ответить иначе, но у меня такое впечатление, что сам он не очень уверен в том, что сдержит обещание. Ну такой уж он человек, привычка у него такая, не может он держать язык за зубами. Например, он не стал дожидаться, пока ребята из «Эко дю Лангедок» явятся взглянуть на список проживающих в отеле. Он прямо проинформировал Дельма о моем присутствии здесь. Я его в этом не упрекаю, поскольку Дельма очень славный и может быть мне полезен, но тем не менее… Внезапно меня озаряет. В ту ночь я застал у себя в комнате не Брюера. Брюера, если бы им овладело желание порыться в моих вещах, мог это сделать после моего ухода в компании Дорвиля, не дожидаясь утра, когда он рисковал, что его застукают. В то время как некто, добрую часть ночи проведший за возлияниями с товарищами по коридору…

Жерар уже открыл дверь. Я хватаю его за руку, закрываю дверь и возвращаю посыльного на середину комнаты. Я толкаю его в кресло.

– Минуточку, сынок,– говорю я.– Ты согласился молчать. Как бы не так, держи карман шире! У тебя, должно быть, жутко длинный язык, хотя это и не самая распространенная черта гостиничного персонала. Скажи-ка, во вторник вечером, вернее, в среду утром, короче, той ночью, ну, в общем, когда ты таскал бутылки с виски тем клиентам, которые вернулись в отель… ты был в ударе и буквально обалдел, встретив частного детектива во плоти… Ты, часом, не сболтнул этим обуреваемым жаждой клиентам – так, не со зла, а чтобы прихвастнуть, показать, что ты сильно умный, или просто по болтливости,– что я почтил «Литтораль» своим присутствием?

– О, месье! – восклицает он с легкой паникой во взгляде.– Ну, вы даете! От вас ничего не скроешь…

Он снова встает и стоит передо мной с почтительным видом.

– А! Ну да… Г-н Морто, видно, нанес вам визит…

– Никто никаких визитов мне не наносил. Этот Морто – один из тех самых клиентов?

– Да. Из 78-го номера. Клянусь вам, не в моих привычках валять дурака, что бы вы там ни думали… но в ту ночь, сам не знаю, какая муха меня укусила… я не ведал, что творил… я был слегка навеселе… в возбужденном состоянии… Да и вообще, это они начали… Хотел пыль в глаза пустить этой бабе… одной из этих баб, прошу прощения!

– В гробу я видал твоих баб. Дальше что?

– Ну что, это же не преступление… Вы же у нас остановились не инкогнито… Когда я им приволок и бутылки и все остальное, г-н Морто мне сказал: «Так, значит, приятель, ты прикладывался там у себя в одиночку, в своей конуре?» Если помните, я вышел на их звонок с бокалом в руке… Ну, я ему в ответ: «Не в одиночку. В компании г-на Нестора Бюрма».

– И что, они откинули копыта от изумления?

– Нет,– говорит Жерар.– Прошу прощения, но…– Страх его улетучился, и он, наверное, посмеивается в глубине души.– Не похоже, чтобы их это очень впечатлило. «Это что еще за тварь такая, Нестор Бюрма?» – сказал г-н Морто. А я ему: «Частный детектив». Тут меня удостоила взглядом г-жа Морто. Что до г-на Морто, так тот стал смеяться, как и его приятель из 75-го номера, г-н Бернар. Он сказал, что я сбрендил и у меня галлюцинации. А г-н Морто добавил, что частных детективов вообще не существует. Меня задело то, что он сказал это в присутствии г-жи Морто. «Ах так! – сказал я.– Сейчас г-н Бюрма занят, но завтра он будет у себя! Можете сами к нему сходить и спросить, кто он такой, детектив или нет. Он живет в номере 83».

– Ты потрясный мужик, Жерар,– говорю я.– Когда я жил в этом паршивом городе, таких, как ты, еще не водилось. Короче… ты такой кретин, что я даже на тебя не сержусь. Держи, вот тебе еще штука…

Я протягиваю ему тысячефранковую купюру, и он ее берет. Не без колебаний, но все же берет и отправляет в компанию к первой, в карман.

– А теперь,– добавляю я,– раз уж ты любитель поточить лясы, я тебя еще кое о чем спрошу.

– Да, месье.

– Кто такой этот Морто?

– Парижанин. Представитель.

– Представитель чего?

– Без понятия.

– Этот Морто – он такой молодой, тощий, с кривым носом и густыми висячими усами, как у Брассанса, с загорелой рожей?

Я имею в виду наблюдателя за «Дубками», но Жерар выводит меня из заблуждения. По его словам, Морто – крепко сбитый детина с брюшком, лет сорока, со сплюснутым носом, без намека на усы и с цветом кожи, какой обычно бывает у людей, живущих севернее Лиона.

– А г-жа Морто?

Ну, тут-то уж нет и тени сомнения. Он так мне описывает блондинку с дороги в Праду, как если бы она лежала между нами, распростертая на кровати.

– Они еще здесь?

– Нет, сегодня уехали.

Опять дело нечисто. Было бы слишком самонадеянно с моей стороны полагать, будто я их спугнул.

– Они приехали когда и откуда?

– В воскресенье, по-моему. Из Парижа.

– Ты упомянул какого-то Бернара. Это кто еще такой?

– А! Г-н и г-жа Бернар? Они из 75-го номера, уехали в среду днем. Коммерсанты из Авиньона.

– Они были на «ты», эти Бернары и Морто?

– Нет. Мне кажется, они просто так познакомились, как знакомятся люди на отдыхе.

– Ладно. Пока все. Спасибо. Но смотри, берегись, понял? Я не шучу. Закрой свою пасть.

Сдрейфив, он ретируется. Оставшись один, я перечитываю еще раз тетушкино послание, прежде чем его выбросить, и решаю, не откладывая на потом, нанести визит любезной красотке Мирей, моей пассии мальчишеских лет. Сомневаюсь, чтобы она могла меня очень просветить насчет Аньес, которая, возможно, просто была одной из ее случайных клиенток, но попытаться порасспросить ее стоит.

В этот момент звонит телефон. Это Дельма, мой журналист, который, по его собственным словам, хочет представить мне отчет. Он полагает, что мне до смерти хочется знать, как там все обернулось, на улице Браде-Фер.

– Да,– говорю я,– но вкратце, пожалуйста. Если только там у вас нет действительно чего-то из ряда вон выходящего. Мне не до деталей, я спешу. Мне нужно купить лифчик, а магазины вот-вот закроются.

– А, вот как! Ну так вот…

Он не сообщает мне ничего нового, за исключением того, что фараоны склоняются к версии преступления. Дельма же со своей стороны собирает – пытается собрать – как можно больше сведений о жертве. Он предлагает мне встретиться в Матье-баре, на улице Оме-Рефреже, в двух шагах от редакции его газетенки, поскольку где-то часов в одиннадцать вечера у него намечается кафе-пауза. Договорились.


Глава III Наблюдатель, блондинка и вертикальный свидетель | Нестор Бюрма в родном городе | Глава V Феликс Фор и другие