home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава V

Феликс Фор и другие

Улица Дарано – во времена моего детства она называлась иначе – находится метрах в трехстах от «Литтораль». Я отправляюсь туда на своих двоих. Это тихая буржуазная улочка, не лишенная пыльного очарования. Лавочка «Мирей» занимает специально оборудованный под магазин первый этаж небольшого трехэтажного частного особнячка. Витрина радует взгляд блистательным ассортиментом женского белья, начиная от крохотного пояса для чулок до воздушных трусиков, тончайшего дезабилье и соблазнительных лифчиков.

Я вхожу в лавочку, наполненную тонким запахом духов, и меня встречает улыбка некоей брюнетки, драпирующей наготу воскового манекена. Я интересуюсь у нее, могу ли я повидать г-жу Дюкро, и, прежде чем она успевает мне ответить, кто-то приподнимает полог в глубине комнаты и устремляется ко мне тяжелой неровной походкой.

Это уже не очень молодая (ну, еще бы!), но замечательно сохранившаяся благодаря – как я предполагаю – прилежному посещению институтов красоты женщина. «Феномен»,– как говорил мой дядюшка. Красотка Мирей действительно феномен, вроде Марлен Дитрих, exciting[14], бабушка с неиссякаемым запасом сексуальной привлекательности. Трудно сказать, как выглядит этот шедевр за подписью Элизабет Ардан в разобранном виде рано поутру, но в настоящий момент (несмотря на состояние нашей пастушки, пьяной в дупель) вид безукоризненный. Шапка крашенных хной волос обрамляет приятное, хоть и слегка шлюховатое лицо, искусно накрашенное, с четко обозначенными скулами и глубокими серыми глазами, словно омытыми слезами. Узкое матово-серое прямое платье с V-образным вырезом лишь подчеркивает ее благородную пластику.

Прежде чем раскрыть свой чувственный рот, она меряет меня пьяным взглядом, в котором сквозит легкая подозрительность.

– Я – г-жа Дюкро,– говорит она.– Что вам угодно?

Язык у нее слегка заплетается. Знавал я таких пьянчужек, на Монпарнасе. С большим чувством собственного достоинства. Абсолютно одеревенелых. Которые в конце концов грохались со всего размаху на пол и деревенели еще больше. И нужно было дня три, чтобы мышцы их обрели прежнюю гибкость. Ясное дело, они и сюда добрались. Да, теперь это большой город.

Я называю себя, и она тотчас же посылает мне широкую улыбку.

– Боже мой! – начинает она ворковать.– Подумать только, ведь я вас знала вот такусеньким! – Она протягивает мне руку. Я пожимаю ее.– Ко мне как раз заходила ваша тетушка, рассказывала о вас,– продолжает она.– Я, конечно, читала заметку в «Эко» и думала, заглянете ли вы ко мне или нет.

– Ну что ж, как видите! – говорю я чертовски оригинально.

Ее ладонь все еще в моей руке. Точнее, это она продолжает держать меня за руку. Я пытаюсь освободиться, как могу.

Она смотрит на свои наручные часики.

– Йоланда,– говорит она, обращаясь к брюнетке,– уже пора. Будьте любезны закрыть…– Затем, повернувшись ко мне: – Пойдемте, г-н Бюрма. Нужно отметить нашу встречу. Вы ведь не откажетесь что-нибудь выпить?

Решительно, это перевоплощение самой покойной Эпонж. Я вежливо соглашаюсь, и мы поднимаемся на второй этаж. Я кое-как помогаю ей попадать на ступеньки. Поднявшись в комфортабельную гостиную с баром, она предлагает мне сесть и уходит за кулисы обменяться парой слов с невидимой горничной. Затем на обратном пути она предпринимает попытку состряпать какой-то коктейль на американский манер. Глядя, как она хлопочет, я никак не могу прийти в себя от того, что эта женщина, возраст которой я просто не решаюсь подсчитать, выглядит так молодо и по-прежнему желанно. Если она так накачивается со времен Выставки прикладных искусств, то доказательство налицо: алкоголь оказывает консервирующее воздействие.

Она расставляет бокалы, где позвякивают кусочки льда, и усаживается напротив меня, высоко скрестив свои ноги, затянутые в тончайшие чулки. Мы начинаем не слишком связную беседу… Разговор усугубляет жажду, особенно по такой жаре, и бар не простаивает зря.

– Когда о вас говорили,– произносит красотка Ми-рей,– я и думать не думала, что частный детектив и внук нашего бывшего сторожа – это одно и то же лицо. Я хочу сказать…

Она умолкает, наклоняется, чтобы придвинуть к себе пачку сигарет, лежащую на низеньком столике, и при этом движении ее декольте распахивается шире, приоткрывая не только верхнюю часть груди. Она берет сигарету и ждет, чтобы я ей ее зажег. Что я и делаю.

– Я хочу сказать, что, когда я прочла заметку в «Эко», мне и в голову не пришло, что это вы,– продолжает она, испуская колечки дыма.– И только ваша тетка… Простите меня, но я забыла вашу фамилию…

– Это вполне естественно,– говорю я.– Вы же знали в основном моего деда и дядю, то есть отца и брата моей покойной матушки. У нас разные фамилии.

– Ну да. И знаете ли, даже ваше имя мне ничего не говорило… В те времена, мне кажется, я звала вас Нес, а сейчас я обращаюсь к вам, г-н Бюрма. Еще стаканчик, г-н Бюрма?

Не дожидаясь ответа, она встает, распространяя вокруг душистые волны, и, спотыкаясь и покачивая бедрами, направляется к бару приготовить следующую порцию этого пойла. На обратном пути она изрекает с легким смешком:

– Г-н Бюрма! Как это чопорно! Раньше мы были на «ты»…

– Почему бы нам к этому не вернуться? – бросаю я.

– О! Право, не знаю!…

Она почти что краснеет. И слегка касается своими точеными пальцами моей щеки. Этот легкий дружеский шлепок чертовски смахивает на нежную ласку.

– Маленький нахал!

Я заглядываю в бездонную глубину ее затуманенных глаз, словно потерянных в каком-то созерцательном экстазе.

Она вновь усаживается в кресло и, оставив свою потухшую сигарету, берет новую. Я встаю, чтобы дать ей огня, и погружаю свой взгляд в ее декольте, распахнутое еще шире. С легкой улыбкой на устах она берет мою руку и кладет ее на свое бедро. Сквозь ткань ее платья мои пальцы ощущают металлическую застежку пояса и тепло ее тела. Ох уж эти старые перечницы! Они не угомонятся до гробовой доски! Переспать с ней проще, чем купить почтовую марку в «Кедив». У меня такое впечатление (смешок про себя), что, если мне захочется осуществить свою детскую мечту, то дело только за мной…

В этот миг где-то в доме хлопает дверь, потом распахивается дверь в гостиную, и входит какой-то человек.

Это мужчина, лет на двадцать старше меня, с массивным плоским лицом без особых примет, средний лоб, средний нос, средний подбородок – настоящий паспорт. Загорелый, как все здесь. Довольно высокий и слегка сутулый. Волосы пострижены коротко, как по инструкции, но уже начинают потихоньку отрастать. Усы тоже средние и, скорее всего, крашеные. Ну, и, наконец, очки в тонкой золотой оправе с солнцезащитными стеклами, конструкция, которую он сразу же снимает и кладет в карман своего клетчатого пиджака.

При первом же звуке Мирей оттолкнула мою лапающую руку и встала. С грудями, почти вывалившимися из лифчика (не похоже, однако, чтобы мужик обратил на это внимание), она устремляется к вновь прибывшему и, целуя его, говорит:

– О! Гастон, дорогой! А у нас гости. Никогда не догадаешься кто.

И она принимается все ему объяснять, вызывая изумленные восклицания этого типа, который оказывается не кем иным, как самим г-ном Кастеле, бывшим богачом, бывшим разоренным, бывшим легионером и бывшим патроном моего покойного батюшки, короче, еще одним из тех, кто знавал меня «вот такусеньким», что он будет давать мне почувствовать на протяжении всего вечера. Он шагает ко мне, весело пожимает мне руку (еще чуть-чуть, и он похлопает меня по щеке: «Славный малыш!»), и мы обмениваемся приличествующими случаю репликами.

– Ну что ж! Отлично! – говорит он наконец, потирая ладонь правой руки, признак возможных издержек.– Отлично. Вижу, что вы уже начали отмечать это событие. Пойду-ка я состряпаю себе двойное виски, чтобы наверстать упущенное. Хотите стаканчик, Бюрма? Не отказывайтесь. Вы же уже настоящий мужчина. Коктейль по-американски – это для маленьких девочек. Оставим их для Мирей.

Не слишком забавная шутка. Он сам отдает себе в этом отчет, судя по натянутому смешку, которым он ее сопровождает. Если не ошибаюсь, Кастеле так и не простил этой женщине, что когда-то она его разорила, и он вернулся к ней лишь затем, чтобы ее допекать; своего рода месть, в каком-то смысле. Но она-то какого черта согласилась на это? Или она уже так опустилась, по пьянке?

Вернувшись из бара, Кастеле протягивает мне стакан, мы болтаем о том о сем, и так, слово за словом, меня приглашают отобедать чем бог послал.

За столом нас обслуживает какая-то провансальская простушка, мы закусываем по-крестьянски, засучив рукава. Когда я снял пиджак, моя пушка предстала перед глазами почтенной публики, что вызвало целый взрыв веселых комментариев. А! Так я действительно самый что ни на есть всамделишный частный детектив, каких описывают в романах. Не выражая своих мыслей вслух, Кастеле, конечно же, считает, что это довольно глупо и чистый выпендреж. Я это чувствую.

– Вы таскаете с собой этот инструмент, даже когда вы в отпуске? – любопытствует Мирей.

Тогда я объясняю, что всю эту артиллерию следует рассматривать исключительно как декоративный элемент, но что в действительности я не совсем в отпуске, а разыскиваю пропавшую дочь (несовершеннолетнюю) некоего Дакоста, одного араба, которого вы, возможно, знаете, г-н Кастеле, он, кажется, довольно долго жил в Алжире…

Кастеле дает мне понять, насколько мой вопрос представляется ему идиотским.

– Видите ли, если бы я мог знать всех, кто жил в Алжире… Только в этом городе их, наверное, тысяч двадцать пять… а в целом их там около двух миллионов. Вот… Нет, я не знаком с этим Дакоста.

– Может быть, вы знакомы с его дочерью?

– Я уже вышел из этого возраста,– улыбается он.

– У меня есть все основания предполагать, что она была одной из ваших клиенток,– говорю я, обращаясь к Мирей.– Постоянной или случайной, этого я не знаю. Минуточку.

Я отправляюсь за фотографиями Аньес, которые лежат в кармане моего пиджака, оставленного на вешалке в вестибюле. Нет. Они ее не знают. Ничего другого я и не ожидал. Совсем не обязательно, чтобы Аньес купила ту пару чулок сама. Ей могли их подарить. Я кладу фотографии на место, и беседа возобновляется. Обо всем и ни о чем, за исключением Алжира. Поскольку Кастеле высказался по поводу арабов вполне определенно.

– Там я заново перекроил всю свою жизнь, а потом всплыло все это дерьмо. Не желаю больше ни думать об этом, ни вспоминать. Я уже перевернул эту страницу. Плохо это или хорошо, возвращаться к старому не имеет смысла.

Я ему поддакиваю. Он не первый из репатриантов, кто так рассуждает.

Ужин завершается, наступает время откланяться, и – поскольку за стол сели поздно – приближается время моей встречи с Дельма. Воспользовавшись минутной отлучкой Мирей, Кастеле, посерьезнев, задает мне вопрос:

– А что, этот Дакоста, он один из ваших приятелей?

– Это один мой клиент.

– А позволительно отзываться плохо о ваших клиентах?

Он снимает свои очки и протирает стекла носовым платком.

– Валяйте,– говорю я.– Вы мне тут всякие байки рассказывали, да? Оказывается, вы с ним знакомы.

Он снова водружает очки на нос и принимает очень покровительственный вид, очень «старше на двадцать лет», очень «бывший патрон моего дедушки», предостерегая против весьма сомнительных знакомств того, кого он знавал «вот такусеньким».

– Нет,– говорит он.– Но я о нем слышал. Некоторые арабы держатся от него подальше. Его в чем-то обвиняют, понятия не имею в чем. Какая-то история с OAS, достаточно темная кажется.

– А! Вам известны подробности?

Нет, подробности ему не известны. Он, как эхо, передает то, что слышал. В этот момент к нам присоединяется Мирей, чье опьянение рассеялось во время ужина, и мы переключаемся на другую тему. Затем мы расстаемся, договорившись встретиться еще.


Свернув на улицу Рефреже, чтобы встретиться с Дельма возле Матье-бара, я констатирую, что именно на этой улице красуется отель «Принсесс». Светящийся шар, покрытый вековой пылью, обращает на это внимание задремавших путешественников и напоминает мне о поручении, которое я дал Жерару. Надо будет ему перезвонить после встречи с журналистом.

Дельма дожидается меня в дальнем зале бистро, сидя перед блокнотом, наполовину опорожненным бокалом и сандвичем, прямо под афишей «Клуба Торен». Я усаживаюсь и в честь этой афиши закуриваю свою трубку в форме бычьей головы[15], заказываю джин с тоником и со льдом единственному официанту и лишь после того, как тот, выполнив свою миссию, возвращается за стойку мыть стаканы, я приглашаю Дельма к разговору.

– Ну, во-первых,– говорит он,– спасибо за информацию. Правда, я не смогу раскрутить это дело но максимуму, потому что в таком городишке, как наш, где все тихо-мирно, не принято расписывать кровавые страсти на первой странице, их преподносят без особого шума, но все равно спасибо. Это способствует моему профессиональному образованию; таким образом, когда я окажусь в Париже, я буду уже вполне отесанным малым. Итак, когда я добрался до улицы Бра-де-Фер, весь квартал стоял на ушах. Сынишка торговки… Ну, класс…– Он улыбается.– Да вы, наверное, все это знаете?

– Продолжайте.

– В качестве репортера, по чистой случайности оказавшегося в тех краях, я почти вместе с фараонами проследовал до места происшествия. Они были в форме. Потом явились люди в штатском из Уголовной. Я там и остался, и комиссар Вайо не послал меня куда подальше. Раньше я следил за его расследованием по делу Катр-Кабан и не стал распространяться, что он себя проявил тогда хуже всех, хотя и был выше других по рангу. Такие вещи сближают.

– Дело Катр-Кабан?

– Очень темное дело, именно такой случай. Катр-Кабан – это заболоченное местечко, где много каналов, возле моря. Месяца два тому назад в этой трясине обнаружили машину с неким Эдуаром Балюна, нашпигованным свинцом. Как я уже вам говорил, Вайо со своей сворой сыщиков в этом деле здорово плавал, и это еще слабо сказано.

– Наверно, сказалась близость моря.

– Очевидно. Короче, Вайо там барахтался, но поскольку жертва оказалась из Марселя и была знакома преступному миру, за дело взялись тамошние фараоны. К большому всеобщему облегчению. Повторяю еще раз, у нас тут свои привычки, и люди не любят, чтобы их нарушали, на преступление косо смотрят. Вдобавок их у нас не часто совершают. А когда участниками драмы оказываются люди, совсем недавно ставшие твоими соотечественниками, почти иностранцы, как Балюна, тип из Орана, то это и вовсе почти что неприлично. И чем меньше об этом говорят, тем лучше. Если честно,– он комично морщится,– здесь нет будущего для Рультабия[16].

– Этот Балюна был из Орана?

– Да.

– А убийца?

Дельма усмехается:

– Наверное, из Орана, или из Алжира, или из Константины. Но чтобы это узнать, надо было его поймать. А он еще гуляет на свободе. Отсюда вывод: они там у себя в Марселе ничуть не лучше наших.

– К слову, прежде чем мы вернемся на улицу Бра-де-Фер, у вас были какие-нибудь мыслишки по поводу причины этого убийства в Катр-Кабан?

– Сведение счетов между бандитами либо политиками. Такого рода дела обычно очень запутаны и почти не поддаются раскрытию. Вайо в этом ни хрена не смыслит, но и кто-нибудь более ушлый, чем он, вряд ли сумел бы докопаться до сути… Что же касается улицы Бра-де-Фер, то речь идет, конечно,– и это будет стоить городу его доброй репутации – о садистском преступлении с легким сдвигом по фазе. Мужчина или женщина. Склоняются к тому, что это дело рук женщины, поскольку эта Кристин Крузэ – так звали жертву – была… как бы так выразиться?… склонна посещать берега Лесбоса[17]

Все они одним миром мазаны, эти журналисты, даже в провинции. Вечное желание поиздеваться над этими олухами, частными шпиками. Я парирую удар цитатой:

– «Мать римских игр и греческих страстей».

Он обалдел.

– Ого! Вы знаете Бодлера?

– Я знаю кучу всякого народа. С моей профессией это просто необходимо.

– Однако вы хохмач.

– Каких поискать. Поэтому мне хотелось бы, чтобы вы продолжили ваш рассказ об этом жмурике.

– Да, да, конечно… Ну так вот, подвесить эту Кристин, предварительно ее задушив, в надежде, что это сойдет за самоубийство,– это не лезет ни в какие ворота, если только это не проявление бешенства, безумия или глупости. Другие странности: в комнате прибрались – ящики пустые, дверь на лестничную площадку сломана, и, кроме того, этот странный звонок торговке, благодаря которому труп был обнаружен…

– Поверьте мне, старина Дельма, не стоит задерживаться на всех этих мелочах. Пусть с ними забавляется ваш комиссар Вайо. Что из себя представляла эта Кристин, кроме ее сапфических пристрастий, если таковые имели место?

Прежде чем ответить, он оглядывается вокруг. Мы по-прежнему одни в глубине бистро. Успокоившись, он шепчет:

– Послушайте, г-н Бюрма. Это дело меня жутко будоражит. Оно возбуждает и приводит меня в бешенство, потому что, повторяю, я не смогу его раскрутить, как хотел бы. Но вам я обязан этими восхитительными минутами. Это не пустяк. Однако понятия не имею, куда все это меня заведет. Возможно, в тюрягу. Кто знает? Я барахтаюсь в такой каше. Позвольте мне хотя бы задать вам один вопрос. Так у меня хоть будет иллюзия, что я знаю, куда ступить.

– Валяйте.

– Вы здесь не в отпуске. Ладно. Но вы здесь и не по делу Балюна… Если только я не ошибаюсь?

– Нет.

– Еще раз ладно.

Он смотрит на меня с видом умника, отлично знающего свое дело.

– Ответите ли вы мне «нет», если я спрошу вас, не по делу ли вы Гилану?

– Сожалею, что вынужден вас разочаровать,– ведь от вас каждую минуту узнаешь что-то новое,– но и на этот раз «нет».

– Черт! – вырывается у него.– Знаете ли вы, что ваш голос звучит очень искренне?

– Я действительно искренен. Что это еще за дело Гилану?

– О! Да пошли вы…– На его лице появляется выражение отвращения.– Вы ненасытны. Вы меня выжимаете, как лимон… Будьте великодушны. Скажите, над чем вы работаете? Возможно, это позволит нам выиграть время.

– Хорошо. Я знаю, что могу вам довериться. Вот над чем я сейчас работаю.– Я сую ему под нос фотографии Аньес.– Оригинал, часом, не в вашей спальне? Нет, не у вас. Жаль. Она исчезла неделю тому назад, и я разыскиваю ее, не поднимая особого шума. Полиция не в курсе. Ее зовут Аньес Дакоста, она дочь одного араба.

– Одного араба? Послушайте… а этот Балюна, тогда…

– Нет. Ни разу не слышал имя Балюна в этой связи. Но слышал имя Кристин. Они были подружками.

– А! Гилану тоже был одним из приятелей Кристин… ну, то есть… возможно…

– Очень любопытно. Был, вы говорите?

Он смотрит на меня, чуть не плача, затем говорит:

– О Мадонна! Все те статьи, что я мог бы написать, так и останутся на дне чернильницы, я это предчувствую.

– Возьмите себя в руки,– говорю я. – Вот что я вам предлагаю в обмен на ваше лояльное сотрудничество и умение молчать. Напишите ваши статьи, как если бы «Эко» собиралась их напечатать. Если это дело приобретет те масштабы, какие я предполагаю, возможно, ваш главный редактор не откажется их опубликовать. Ну а откажется, так вы их пошлете моему приятелю Марку Кове. Он напечатает их в «Крепюскюль», добавив вашу подпись к своей. Вас, конечно же, выставят за дверь в «Эко», но Кове подыщет вам какую-нибудь работенку в Париже. Идет?

– Вы меня искушаете.

– Ну и не противьтесь искушению. Так что с этим Гилану?

– Это был старый нотариус, восьмидесяти лет от роду, но еще очень деятельный, как в профессиональной сфере, так и в других областях. Что-то в духе Феликса Фора.

– В самом деле? Вы молоды, но неплохо знаете историю Франции. Поздравляю. А Кристин была г-жой Сте-нейл[18]?

– Собственно, имя Кристин было шепотом произнесено в этом контексте. Только шепотом. Все, что я вам сейчас расскажу,– не более чем слухи, которые ходили по городу. В газете не было ни слова, и ни о чем нельзя говорить с уверенностью. Это было месяца три тому назад… Гилану, несмотря на свой почтенный возраст, довольно часто выходил по вечерам. Похоже, что как-то ночью какие-то неизвестные привезли его домой, когда он был уже мертв. Действительно, его обнаружили под дверью его квартиры в совершенно растерзанном виде. С нашим нотариусом приключилось то же, что и с Феликсом Фором, и в руке он, кажется, судорожно сжимал прядь волос.

– Волос Кристин?

– Вот этого я не знаю. В конце концов, очень может быть, что эту прядь волос придумали потом.

– А каким образом тогда всплыло ее имя?

– Случайно. В тот период жандармы разыскивали одну девицу, которая удрала из исправительного дома в Лурде. Она обнаружилась в наших местах, потом след ее был утерян. Наконец ее засекли, и выяснилось, что она нашла пристанище у Кристин. По месту и почет, как говорится. Кристин понятия не имела, что та в бегах, они познакомились случайно, приглянулись друг другу, Мод ей сказала, что она бродяжничает, та предложила ей жилье и т. д.

– Эту беглянку звали Мод?

– Да. Ее полное имя…– Он заглядывает в свой блокнот.– Я все записал, потому что это является частью биографии Кристин… Ее полное имя – Мод Фреваль.

– Мне по-прежнему не очень ясна связь между Кристин, этой Мод и развратным нотариусом.

– Может быть, ее и нет. Но воображение людей разыгралось. Эту Мод уже арестовывали за проституцию. Мы подумали, не принялась ли она за старое уже здесь. Ну, и тогда предположили, что существует какое-то подпольное заведение… или, точнее, некая организация «бале роз»[19]

– В лоне которой, если я осмелюсь так сказать, якобы усоп наш нотариус?

– Совершенно верно.

– Стоп! Минуточку, Дельма! «Бале роз», подпольное заведение… Неужели вы полагаете, что в таком городишке, как наш, все эти подпольные бордели или «бале роз» не были бы в конце концов обнаружены?

– В таком городишке, как наш? Послушайте, г-н Бюрма, я отлично знаю, что такое провинция. Вам достаточно сменить ваши башмаки или еженедельную газету, как весь город об этом знает. Но наряду с этим существуют столь охраняемые секреты – именно по той причине, что все друг за другом следят,– и даже полиция никогда в жизни до них не докопается. В провинции все именно так.

– Да, пожалуй. Кроме того, все, что я говорил, больше касается подпольных борделей, нежели «бале роз». Подпольный бордель открыт для всякого встречного-поперечного, и в конце концов туда проникает какой-нибудь полицейский. В то время как какой-нибудь частный клуб для престарелых господ, наподобие того, что накрыли в Ницце, если женская половина держит язык за зубами… В Ницце у одной из девиц язык оказался слишком длинным, иначе бы никогда… По-видимому, Мод Фреваль не стала трепать языком?

– Может быть, и трепать было не о чем.

– Ее снова отправили в исправительный дом?

– Наверное.

– А Кристин?

– Все сжалились над ее судьбой, над бедной жертвой сердечной доброты. Ее хозяева из парикмахерской, Жиль и Жина с улицы Гранрю, поручились за ее нравственность, профессиональную добросовестность и т. п. По-видимому, ее не стали больше дергать. Наверное, придется все это пересмотреть заново, поскольку с ней так расквитались.

– А эти «бале роз», о них больше не было речи?

– Никогда больше, как говорит ворон.

– За подписью Эдгара По. Превосходно. Вы получите «отлично» по литературе. Перейдем теперь к судебной медицине. Кристин была задушена, потом повешена. Когда, по мнению патологоанатома, это произошло?

– Во вторник.

– Утром, в полдень, рано вечером или поздно ночью, ближе к среде?

– Ну, мой дорогой! Во всяком случае, не раньше вечера. Я расспрашивал патронов Кристин. Во вторник она работала. Значит… В среду утром кто-то позвонил сказать, что Кристин плохо себя чувствует… Ну еще бы! Может, она была уже мертва! И что в связи с этим она возьмет пару деньков на поправку. Они уже не помнят, был ли это мужчина или женщина.

– Неважно. Скажите-ка, этот нотариус… У него была семья, жена, дети, ну, в общем, весь этот джентльменский набор?

– Он был вдов, у него есть сын. Вот почему я подумал, что его сын обратился к вам, желая пролить свет на в общем-то довольно таинственную смерть своего батюшки.

– У вас есть его адрес? Я, возможно, схожу разузнаю об окружении усопшего. Как вы думаете, они действительно существуют, эти «бале роз»? Можно было бы туда как-нибудь заскочить.

Его устраивает такая перспектива. Он сообщает мне адрес сына Гилану, министерского чиновника, как и его покойный похотливый папаша, затем смотрит на стенные часы «Мартини» и заявляет, что ему пора возвращаться в редакцию. Он уходит, осененный моим благословением. Он сообщил мне очень ценные сведения.

Настолько ценные, что, по здравом рассуждении, я не должен больше ломать себе голову. Все начинает гармонично вставать на свои места.

Лично мне совершенно ясно: «бале роз» существовали, в них участвовала Мод Фреваль вместе с Кристин (кем бы они ни были – «кузинами» или случайными подружками), и в ходе одного из сеансов Гилану не совладал со своими эмоциями. Между тем Мод, арестованная за бродяжничество и безнравственное поведение, схлопотала срок, а в качестве компенсации ей выплачивают что-то вроде пенсии.

Смерть нотариуса в духе Феликса Фора, должно быть, прервала сии нежные развлечения. Но как только опасность миновала, они возобновились. А Аньес Дакоста, подружка Кристин, заняла в них достойное место. Тут обнаруживается новый удар: один из завсегдатаев «клуба» оказывается алжирским предателем, и Аньес его разоблачает. Это обходится ей дорого, так же как и Кристин, которая могла бы размотать всю эту ниточку.

Остаются наблюдатель за «Дубками», блондинка в мини-юбке, тот тип, что меня избил и спер банкноту, и Сигари, нескромный клиент «Принсесс». Что касается последнего, то я примерно представляю то место, которое он занимает во всей этой истории, и если я сейчас пойду проинтервьюирую Фернана, коллегу Жерара, то лишь для очистки совести. Поступки всех остальных найдут, по-видимому, свое объяснение в свете того, что мне сообщит Мод Фреваль, у которой я рассчитываю во время ближайшего паломничества в Лурд вырвать имена и адреса. И с этого момента все раскрутится само собой.

О'кей!

Я звоню в «Литтораль» из бистро. Жерар мне говорит, что «договорился с Фернаном, и тот меня ждет». Чтобы добраться до «Принсесс», скромного и тихого заведения, чуть менее грязного внутри, чем снаружи, мне нужно пройти несколько метров по плохо освещенной улице, полной теплых испарений и сомнительных запахов. В сей поздний час Фернан исполняет там по совместительству обязанности посыльного-портье-консьержа. Он один. Это молодой человек с очень удавшейся крысиной мордой. Я объявляюсь и сразу же завоевываю его расположение, всучив ему тысячу франков. В ответ я прошу его рассказать мне о Сигари. Запасшись изрядной долей терпения (так как этот олух не скупится на всякие отступления) и добавив еще бабок, я получаю следующие сведения.

Паскаль Сигари, житель Марселя – так он вносил свою фамилию в регистрационную книгу «Принсесс»… (Когда он заполнял карточку, что было далеко не всегда. Находясь в более или менее приятельских отношениях с содержателем гостиницы, он, случалось, не соблюдал этой формальности, полагаясь на хозяина, который, бывало, и сам забывал это сделать.) Так вот, обычно Сигари записывался в регистрационную книгу как коммивояжер. Вообще же он был завсегдатаем этого спокойного заведения. Вот уже примерно год, как он раз в три месяца появлялся на один-два дня в этом городишке с двумя маленькими чемоданчиками в руках. Его последний «нормальный», если можно так выразиться, визит относился к 18 апреля. Однако в понедельник, 2 мая, нарушая ритм своих обычных появлений (его не ждали раньше августа), он объявился вновь. С двумя чемоданами. В тог же вечер небольшой выход с пакетом под мышкой. Возвращение спустя несколько часов вместе с пакетом. Вторник, выход довольно поздно ночью с пустыми руками. И он не вернулся. Проходит среда. Сигари нет. Фернан, который полагает, что хорошо и быстро соображает, сделал из этого вывод, что тот удрал не заплатив. Поскольку раньше он уже имел возможность ознакомиться с багажом этого типа, содержимое которого вызвало его зависть, то он завладел тем чемоданом, где находились книжонки. Вскользь он замечает, что если я хочу иметь какую-нибудь из этих брошюрок, то это дохлый номер. После того как он на все это вдоволь нагляделся, он выбросил все это к чертовой матери… В ответ на мой «запрос» (стиль Тур Пуэнтю) он рассказывает мне о втором чемодане. В нем был костюм из альпака и целый склад рубашек; Сигари менял их очень часто, потому как был чемпионом в области потоотделения.

– Ну а шеф что сказал, узнав, что клиент сбежал?

– Ничего. Только вид у него был недовольный. Не велика потеря, но все же вид у него был недовольный.

Черта с два! Владелец «Принсесс» – не такой болван, как его служащий, сразу понял, что дело тут не в мошенничестве, а в том, что с марсельцем «что-то приключилось». И если он не стал вызывать полицию, то лишь по двум причинам: это противоречило его правилам и, кроме того, пропавший не фигурировал в его регистрационной книге. Лучше не рыпаться. Да, действительно. Я уверен, что этот коммивояжер, чемпион по потоотделению, уже не выделяет пота. И этот тип улетучился одновременно с Аньес.

Пока я так размышляю, Фернан продолжает:

– В прошлое воскресенье утром заявились дружки Сигари, из Парижа, ну, в общем, один мужик с дамочкой, говорили они довольно резко. Такая, знаете ли, бабенка, атас!… Как в кино. Ноги – во! Бюст – во!

– Ладно, не падай в обморок. Эта дамочка…

Я описываю ему г-жу Морто, блондинку с дороги в Праду. Он подтверждает, что это она. Я прошу его набросать мне портрет типа, который ее сопровождал, но он не слишком силен в этом виде спорта. Без разницы. Это может быть только мой обидчик из «Литтораль». Увлекшись, Фернан добавляет, что эти люди оплатили оставшийся неоплаченным счет и ему показалось, будто они интересовались украденным чемоданом. Вот почему он поспешил от чемодана избавиться, как от него самого, так и от его содержимого, поскольку патрон мог что-нибудь заподозрить.

Переговоры завершает еще одна банкнота, и я возвращаюсь в «Литтораль».

Совладав с лихорадкой Берси[20], мой друг Брюера снова на своем посту. Не понимаю, как это мне пришло в голову заподозрить его в том, что это он меня тогда пристукнул. У него рожа человека, не способного на такое дело. В промежутке между двумя дружелюбными репликами он говорит мне, что звонила какая-то дама, она не назвалась, но, наверное, перезвонит; что меня спрашивал какой-то молодой человек, совсем недавно, тоже не назвался. Я сажусь в лифт, перебирая в уме полученную информацию и все остальное.

На моем этаже навстречу мне по коридору беспечно направляются два типа, в то время как я собираюсь войти в свой номер.

– Эй, постойте-ка, г-н Бюрма! – говорит один из них, в непромокаемом плаще.

Это Серж Эстараш, приятель Аньес, молодой выздоравливающий араб. Я здорово удивлен, что вижу его здесь. В сей поздний час ему давно пора бай-бай. Он протягивает мне левую руку. Я ее пожимаю. Одновременно он достает правую руку из кармана плаща и приставляет мне к животу пистолет. Он дрожит как осиновый лист. Я же настолько обалдел от этой обалденной истории с пистолетом, что не могу пошевельнуться и стою нокаутированный. Прежде чем я успеваю прийти в себя, другой араб, тоже молодой, но чуть постарше Эстараша, с волевым подбородком и с глазами фанатика, пылающими, как раскаленные угли, избавляет меня от моего собственного пистолета и тычет мне дулом в ребра.

– Двигай вперед, подлый шпик! – рычит он слегка театрально и с дурным акцентом.– Пошли с нами. Надо поговорить.


Глава IV Двойная жизнь Аньес | Нестор Бюрма в родном городе | Глава VI В руках алжирцев