home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцать первая

Черный вольноотпущенник Мика Рейнод, с грудной клеткой как пивная бочка и волосами цвета дыма, орудовал бритвой быстро, но тщательно. Кроме того, Мэтью находил в нем идеального собеседника, поскольку Рейнод владел бронзовым телескопом и изучал звездное небо, а также был знаменитым изобретателем. В углу парикмахерской стояла клетка, там в колесе вертелась белка, от колеса с помощью системы ремней и шестеренок вращался деревянный вал, от него другой системой шестерен и ремней вращение передавалось на ось, закрепленную в жестяном рукаве под потолком. Эта ось, вращаясь, крутила пергаментные лопасти закрепленного на ней веера, пускавшего вниз ветерок, отчего клиент мог бы и пожелать, чтобы эбеновый брадобрей работал не так быстро. Белку звали Сассафрас, ее кормили вареным арахисом.

После стрижки волос Мэтью пошел в ванную, где Лариса, жена Рейнода, наполнила горячей водой одну из трех деревянных ванн, после чего оставила джентльмена отмокать и размякать. Мэтью сидел в ванне, пока кожа не сморщилась. Уходя от Рейнода, он был побрит, пострижен, чист и сиял как новенький дуит. Но оставался нерешенным вопрос с грязной одеждой.

Визит к вдове Шервин избавил его от этой проблемы, и Мэтью собрался было уходить, когда вдова спросила:

— Я правильно понимаю, что из-за катастрофы остальные твои вещи превратились в лохмотья попрошайки?

— Да, мадам. Может быть, мне удастся что-нибудь найти в обломках, но прямо сейчас я почти гол.

Она кивнула:

— Может, я тебе помогу малость. Ты не будешь особо стесняться носить костюм с покойника?

— Пардон?

— Джулиус Годвин был моим клиентом, — объяснила она. — Оставил тут шесть рубашек, четыре пары панталон и два сюртука за несколько дней до своего убийства. Они чистые и готовы к выдаче. Я хотела их подарить приюту, а тут Осли возьми да и перекинься. — Она смерила Мэтью взглядом с головы до пят. — Годвин был не так высок, как ты, но худощав. Хочешь примерить? Сюртуки очень даже приличные.

Вот так Мэтью и оказался в задней комнате жилища вдовы и оценивал вкус покойника в одежде. Один сюртук был темно-синим, при нем жилет, тоже темно-синий, с серебряными пуговицами, второй — светло-серый, в черную полоску и с черным жилетом. Мэтью отметил потрепанные манжеты на рубашках — это могло свидетельствовать о состоянии ума, о котором говорила миссис Деверик. Рубашки и сюртуки оказались Мэтью несколько тесны в плечах, но терпимо. Панталоны тоже сидели не идеально, но не так, чтобы нельзя было их носить. Как раз тут, решил Мэтью, более чем применима поговорка о том, что нищие не выбирают. Сказав прачке «спасибо», он спросил, может ли оставить у нее свой до после обеда.

— Места не пролежит, — сказала она, идя навстречу новому клиенту. — И кланяйся от меня Дьюку, ладно?

В двенадцать тридцать Мэтью сидел за столом в «Рыси», держа в руке кружку сидра, а перед ним стояла тарелка ячменного супа. Несколько постоянных посетителей подошли выразить ему свое сочувствие по поводу его печальных обстоятельств, но он уже эту трагедию пережил, а потому в ответ на соболезнования улыбался и кивал. Сейчас он был сосредоточен на непосредственной проблеме: как установить личность Королевы и как узнать о ней что-нибудь в Филадельфии. Первая задача — добраться до Филадельфии и посетить Икабода Примма. Он понимал, что адвокат может войти в раж, встать в позу и кричать, что заберет эту леди из Уэстервикской лечебницы, но Мэтью не думал, что какие-либо действия в этом направлении будут предприняты. Потому что вряд ли можно найти место лучше или более гуманное. Конечно, это риск, и это противоречит ожиданию клиентов, но если будет результат, которого они — и он вместе с ними — хотят, то контора Примма будет для него первой остановкой.

— Мэтью?

Но что будет, если Икабод Примм вообще скажет, что никогда эту леди не видел и о ней не слышал? А это весьма вероятно. Филадельфия — город большой. Как можно установить одну-единственную личность среди такого населения? Нужно что-то еще, кроме словесного описания Королевы, или, как сказал Грейтхауз, он будет бегать по улицам Братской Любви, пока борода не отрастет до…

— Мэтью!

Он заморгал, очнулся от мыслей и поднял взгляд.

— Я надеялся тебя тут найти, — сказал Джон Файв. — Позволишь сесть?

— А, да. Садись, конечно.

Джон сел напротив. Лицо у него раскраснелось, трудовой пот еще поблескивал под волосами на лбу.

— У меня только несколько минут, надо опять на работу.

— Как сам? Хочешь чего-нибудь? — Мэтью поднял руку, давая знак Садбери. — Бокал вина?

— Нет, спасибо. — Джон глянул на владельца таверны и мотнул головой, потом посмотрел на Мэтью взглядом, который иначе как мрачным не назовешь.

— Что случилось? — спросил Мэтью, чуя беду.

— Констанс, — ответил Джон. — Она следила этой ночью за преподобным.

— Она… она за ним следила? — Мэтью не стал спрашивать, куда она проследила его путь. — Расскажи.

— Это было намного позже очистки улиц. В десять вечера где-то, как она говорит. Он вышел из дому, стараясь не шуметь. Констанс говорит, что услышала скрип половицы у дверей и догадалась. После того, что было… ну, в церкви, она просто с ума сходила от тревоги за него. Мэтью, она тоже разваливается на куски — как и он.

— Хорошо, только успокойся. Итак, Констанс за ним пошла?

— Да. Дважды она видела, как отец прячется от констебля, и раз чуть сама не налетела на фонарь. Но она шла за ним, благослови Господь ее сердце, и… Я просто хотел спросить, Мэтью: докуда ты проследил его в ту ночь?

Мэтью неловко поерзал на стуле. Поднял кружку, снова поставил ее на стол.

Джон Файв наклонился поближе и зашептал:

— Констанс говорит, что ее отец пошел на Петтикоут-лейн. Я едва мог поверить, но я знал, что она говорит правду. И она сказала, что он остановился на улице напротив дома Полли Блоссом. Не вошел, слава Богу, но стоял там. Потом, минут через пять или шесть, оттуда вышел человек и заговорил с ним.

— Вышел человек? Кто?

— Она не знает. Он поговорил с преподобным Уэйдом минуту или две, тронул его за плечо и вернулся в дом. Она сказала, что внутри был свет, и она видела, как вышли двое других джентльменов и преподобный спрятался в тени. То есть этот дом занимается своим делом даже после указа.

— Уверен, что взятки слепят глаза констеблям, — сказал Мэтью. Он не сомневался, что Полли Блоссом платит даже Байнсу и Лиллехорну. Кроме того, Маскер не делает новых кровопусканий, и сила указа слабеет, чего бы там ни желал Корнбери. — Ладно. А больше никуда преподобный не ходил?

— Нет. Констанс говорит, что проследила, как он идет домой, а сама побежала другой дорогой, чтобы его опередить. Едва успела, он вошел почти за ней по пятам.

— И что было потом?

— Она легла в постель. Он приоткрыл дверь, посмотрел на нее, она притворилась спящей, но могу тебе сказать, что больше она в ту ночь не спала. Когда я пришел на рассвете в кузницу, она уже была там.

— Она что-нибудь из этого говорила преподобному?

— Говорит, что чуть не выложила ему все, но у него такой был измученный вид за завтраком, что она просто не смогла. Я ей сказал, чтобы хранила молчание, пока я не поговорю с тобой.

Мэтью взялся за кружку и сделал долгий глоток.

— И что все это значит, Мэтью? — Джон чуть не плакал. — Я тебе говорю, Констанс просто убивается, а я думаю, что преподобный Уэйд влез в какое-то темное дело, которое выйдет на свет рано или поздно. И что тогда с ним станется? — Джон закрыл глаза, приложил руку ко лбу. — И что будет с Констанс?

Мэтью вернулся к оставленному супу, стал его доедать. Что нужно сделать, он решил сразу же, как только Джон упомянул второго человека.

— Я смотрю, ты воспринимаешь спокойно. Рад за тебя, но для Констанс это трагедия. И для преподобного. Во что он влез?

Мэтью положил ложку.

— С этого момента я буду держать ситуацию под контролем.

— Это как?

— Вернись сейчас на работу. Когда увидишь Констанс, скажи ей, чтобы ни слова отцу не говорила. Пока. Ты меня понял?

— Нет.

— Послушай, — сказал Мэтью, вкладывая в свой голос силу, которая должна была сокрушить любое сопротивление. — Нельзя, чтобы преподобный Уэйд знал, что Констанс за ним следила. Обещай мне сейчас же, что он ни одного слова не услышит. Это невероятно важно.

Джон колебался. Лицо его выражало страдание, но потом он опустил глаза и схватился за край стола так, будто боялся выпасть из мира.

— Я тебе верю, — сказал он тихо. — Хотя не раз у тебя в голове бывали сумасшедшие заскоки, я тебе верю. Ладно. Преподобному никто ни слова не скажет.

— Иди на работу. Да, еще одно: скажи Констанс, чтобы сегодня оставалась дома, будет он уходить или нет.

Джон Файв кивнул. Он встал, и Мэтью по его страдающим глазам, по ссутуленным плечам понял, как сильно его друг любит Констанс Уэйд. Джон хотел сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь своей любимой, но здесь та сила, что взметает молот, была бесполезна.

— Спасибо тебе, — сказал он и вышел из таверны, на пороге запнувшись.

Мэтью проводил его взглядом, потом доел суп, попросил еще кружку сидра и осушил ее. Двое постоянных посетителей играли в дальнем углу в шахматы, и Мэтью решил последить за игрой, как если бы кому-нибудь надо было подсказывать.

Пришло время, подумал он, познакомиться с таинственной Грейс Хестер.

Вернувшись в дом Григсби с узлом одежды покойника, он узнал от Мармадьюка, что слесарь сможет поставить замок только наутро, но еще день он готов был подождать. Григсби отметил, как Мэтью хорошо выглядит после бритья и стрижки, что явно было приглашением зайти и поговорить с Берри, но Мэтью только сообщил старому лису, что условия, которые они обсуждали, ему после серьезного обдумывания подошли.

— Вот и хорошо, мой мальчик! — сказал Григсби, улыбаясь до ушей. — Ты не пожалеешь!

— Я не намерен жалеть. Теперь скажите, как бы мне туда настоящую кровать поставить? Пусть маленькую, но все же не оленью шкуру. Еще нужно зеркало и стул. Пюпитр для письма, если на нормальный стол места нет. Столик для бритья. И неплохо бы дорожку на пол, хотя бы чтобы грязь не месить.

— Все будет сделано. Я тебе там дворец устрою.

— И еще у меня тут несколько гм… новых вещей, из одежды. Любое приспособление, чтобы их как-то разместить, будет принято с благодарностью.

— Вобьем несколько колышков. Еще что-нибудь?

— Хорошо бы мусор убрать, — попросил Мэтью. — Откуда там среди прочего барахла мишень и рапира?

— Ах, это. Ты будешь смеяться, узнав, чем только люди долги не платят. Рапира эта принадлежала офицеру ополчения, который хотел напечатать для своей дамы сборник стихов. Потом он на ней женился и переехал в Хантингтон, насколько я помню. А мишень — это сравнительно недавно. Расплатился клуб лучников «Зеленые стрелы» за объявление в первой «Уховертке». Когда она еще «Кусакой» была.

— Тебе надо бы за работу требовать деньги той страны, где живешь, — посоветовал Мэтью. — Как бы там ни было, а если все эти ведра да ящики оттуда вынести, в моем дворце прибавится места.

Высказав таким образом список своих требований, Мэтью вернулся в молочную, зажег фонарь и достал блокнот Осли из соломенной набивки мишени. Сев на кровать, он стал при ровном желтом свете рассматривать записи на страницах.

Нетрудно было установить, что этот блокнот был начат где-то около первого мая, согласно записям о погоде и особо отмеченном крупном проигрыше двух крон и четырех шиллингов в «Старом адмирале» мая пятого числа. Седьмого мая Осли выиграл три шиллинга, восьмого проиграл еще крону. Фактически, если судить по сердитым каракулям и винным пятнам на этой части блокнота, свидетельствующим о привычном поведении Осли за игрой, этот человек постоянно находился в отчаянном положении. Но тогда откуда он брал деньги? Город наверняка ему столько не платил, чтобы покрыть такие проигрыши.

Мэтью отметил, что темы в блокноте отделены одна от другой. То есть записи игровых горестей в одном разделе, жалоб на здоровье — в другом, еда и извержения — в третьем, и так далее. И остался еще загадочный список имен и цифр — на странице, следующей за суммами, полученными от филантропических организаций и церквей. Некоторые светские клубы, вроде «Нью-йоркцев» и «Кавалеров», тоже были указаны как благотворители.

«Осли часть этих денег прикарманивал? — подумал Мэтью. — И так платил долги?» Потому что раздел с игровыми долгами ясно указывал выплаты некоторым собратьям по зеленому сукну в суммах, которые резко уменьшали благотворительность. Во всяком случае, из блокнота было ясно, что Осли платил свои проигрыши быстро, иначе бы его больше не пустили к столам.

Но этот список имен и цифр — с ним-то что делать?

Имена воспитанников, это понятно. Это Мэтью уже принял. А что значат даты? И обозначение «Отсев» и слово «Чепел»? Он внимательно прочел имена, пытаясь найти в них какую-то систему или смысл. Код? Или своя стенография? Что бы они ни означали, это умерло вместе с Осли.

Мэтью вернул блокнот в тайник внутри мишени, покрыл мишень парусиной и в шесть вечера явился на ужин в дом Григсби — есть курицу с рисом в обществе печатника и его внучки. Потом они с Григсби сыграли несколько партий в шашки, пока Берри была занята нанесением неземного цвета на один из своих пейзажей. Несколько позже Мэтью извинился и ушел в свое скромное обиталище.

Там стал следить за временем и раздумывать, как должен одеться джентльмен, идя в бордель — потому что самому ему ни разу не приходилось переступать порог подобного заведения. В девять вечера он надел белую рубашку и галстук, темно-синий сюртук и жилет с серебряными пуговицами, положил в карман несколько шиллингов, хотя опять же понятия не имел о действующих тарифах. Подумал, брать ли с собой фонарь, и решил не брать. Подготовившись таким образом насколько возможно, он вышел из молочной, запер за собой дверь и двинулся в сторону Петтикоут-лейн, оглядываясь, не блеснет ли где фонарь констебля.

Сегодня он был тем, кто крадется по ночным улицам, осторожно перебегая из тени в тень. Он не перестал думать, что Маскер может в любой момент неслышно оказаться сзади, но сомневался, что Маскер захочет причинить ему зло. Блокнот ему вручили, чтобы он сделал выводы. Маскер хотел, чтобы Мэтью увидел эту загадочную страницу и понял, что она значит. Следовательно, убивать его нецелесообразно. Получалось, что он каким-то странным образом сейчас выполняет поручение Маскера.

Услышав громкое пение пьяных голосов, Мэтью опустил голову, прижался к стенке и пропустил трех набравшихся гуляк. Они его не заметили. Увидев в конце квартала мелькание фонаря, он свернул налево на Смит-стрит, чтобы не столкнуться с констеблем. Мэтью был начеку и потому застыл в проеме какой-то двери, пока другой констебль — у этого, кроме фонаря, был еще и тесак — решительно прошагал мимо него наперехват распевшемуся трио. Мэтью пошел дальше, свернул направо на Принцесс-стрит и перешел Бродвей. На углу Петтикоут-лейн он чуть не столкнулся с каким-то человеком, который быстро шагал на север, но инцидент тут же разрешился, и его товарищ по нарушению указа удалился так стремительно, что у Мэтью даже сердце не успело подпрыгнуть.

Еще несколько шагов — и Мэтью остановился перед двухэтажным розовым кирпичным домом. Сквозь тюлевые занавески сияли свечи. Видно было, как мелькают в окнах силуэты. Выкрашенные розовым ворота в изгороди преграждали путь, но их достаточно было толкнуть, чтобы они отворились. Мэтью осторожно закрыл ворота у себя за спиной, сделал глубокий вдох, поправил галстук и решительно зашагал к лестнице. На секунду его смутил вопрос, стучать ли в дверь или же можно войти без приглашения. Он выбрал второй вариант, вошел и стал ждать, пока кто-нибудь к нему подойдет.

Открылась дверь, пахнуло ароматами вавилонских садов, и перед Мэтью предстала крупная черная женщина в розовом платье с узором в виде клубничных ягод. Тесный лиф украшали розовые и лиловые ленты. На голове у нее был взбитый розовый парик, а левый глаз прикрывала розовая повязка. На этой повязке вышито было красное сердце, пронзенное стрелой амура.

Пылающий правый глаз смерил Мэтью с головы до пят. С сильным вест-индским акцентом и голосом, гремящим как гроза над Карибами, она произнесла:

— Свежая кровь!

— Простите?

— Не видала тебя здесь.

— Я тут впервые.

— Наличными или в кредит?

Мэтью позвенел монетами в кармане.

— Милости просим, хозяин, — сказала женщина, улыбаясь порочной улыбкой, и отступила в сторону, открывая Мэтью проход в новый мир.


Глава тридцатая | Королева Бедлама | Глава тридцать вторая