home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


  Глава I

          Пустить в расход

  Несколько дней до этого…

  Троцкисты в принципе были неплохими ребятами. Хоть я и не разделял их раболепного обожа-ния Че Гевары и стремления к полной свободе и революции во всем метро, но жить с крышей над головой и общаться с ними каждый день, было более чем неплохо. Взять хотя бы Матроса – постоянно вступал в перепалки с бауманцами и ганзейскими купцами, отчаянно сквернословил и постоянно курил самокрутку. Но, тем не менее, он мог дать в трудной ситуации дельный совет, мог поддержать, да и бойцом он был, прямо скажем, неплохим. Если честно, Партизанская от других станций троцкистов отличалась тем, что там пропагандировали скорее не агрессивную мировую революцию, а тихую, чтобы люди сами к ней пришли. Распространялись по кольцу и всей ли-нии листовки, ораторы от этой коммуны выступали на многих станциях метро. А вот сама станция Партизанская, насквозь пропитанная троцкистским духом, мне нравилась не очень.

  Вся станция была увешана портретами господина Че, который Гевара и сваренными из металлических прутьев серпами и молотами. К этому также следовало добавить многочисленные плакаты, нарисованные на пожелтевших ватманах. На одних были только лозунги типа «Даешь свободу во всем метро!» или «Наше дело правое!», а на других – самодельные портреты великих (по меркам троцкистов) исторических деятелей и карикатуры на власти Ганзы, Красной Линии, а в наибольшем количестве – на фашистов. Дело в том, что главой (как говорили революционеры - голосом народа) Партизанской был, как ни странно, армянин  Арарат. Он был деловым, в то же время го-рячим, а главное – насквозь пропитанным духом революционного движения. Поэтому у него было на две причины больше ненавидеть фашистов, чем у других жителей метро. Во-первых, все «товарищи революционеры» их терпеть не могли, как они объясняли – из-за второй мировой. А во-вторых, именно из-за национальности Арарата фашисты были готовы перебить всю станцию. Благо, им этого не давали сделать ни Ганза (троцкисты постоянно закупали у них запчасти для мотодрезин и инструменты), ни бауманский альянс (всегда приятно понимать, что твой тыл прикрывают).

  По архитектуре станция ничем особенным не отличалась, разве что на ней стоял самый настоя-щий памятник. Несколько особо бесшабашных сталкеров, среди которых был, кстати, и Матрос, буквально отпилили от памятника партизанам одну из фигур и установили ее прямо в центре платформы. На наше счастье, прямо в центре станции был вырыт весьма солидный котлован непонятного назначения, в который и поместили монументальную скульптуру. Фигура изображала девушку, как будто смотрящую на кого-то вверх, с карабином и в одежде, напоминающей обыч-ный «гардероб» живущей в метро женщины. К ее ногам была приставлена картинная рама, в которую вставили лист с надписью «К победе!». Измазанный копотью и грязью памятник, с отколовшимися кусочками, он будто демонстрировал – к победе можно стремиться, даже когда ты уже сгинул и сидишь вот так – с карабином, на коленях, посреди пропахшей свиными фекалиями и старым машинным маслом станции метро. О жилье нельзя было сказать практически ничего – люди жили в одноместных палатках, туристических и армейских, некоторые оригиналы обитали в самодельных домишках из разного мусора. Арарат обитал в точно такой же палатке, как и осталь-ные, так как «все равны».

  Хм, интересно, что же здесь делает человек, не разделяющий взглядов этих замечательных последователей Че Гевары? Такой как я? Ответ прост – прячется. Я жил на Площади Ильича – одной из самых чумных станций метро, по крайней мере на то время. Моя мать сознательно меня оттуда прогнала – эпидемия чудом не поразила меня и еще нескольких взрослых и детей. Мы отправились на Ганзу, там нескольких успевших подхватить хворь взрослых пустили в расход, а мы чудом сбежали  в туннель к бауманской. Технари тоже не захотели нас принять, но зато нашу группу подобрала мотодрезина парти-зан. Я думал, что на этом все и кончится, но нет – Ганза настояла на том, чтобы нас выдали. Причем двоих из нас таки сдали торгашам, после чего выданных тоже расстреляли. Троцкистов убеждали, что мы заразны, можем переносить чуму и другую подземную хворь. Но нас все-таки приберегли, мы показали себя более чем неплохими бойцами, когда со стороны обрушенного назем-ного туннеля на Измайловскую поперли крысы.

  В общем, теперь моя судьба была однозначной – я проживу на этой станции всю свою жизнь, а за ее пределами меня всегда будут считать чумным уродцем.

  Обо всем этом я думал, лежа в спальном мешке в своей палатке. Личных вещей у меня почти не было – жестянка из-под конфет, наполненная пульками, потрепанная и ни разу ни читанная мной  книга «Уильям Шекспир. Гамлет» и паспорт гражданина бауманской, который Арарат по моей просьбе выкупил у заезжавшего к нам технаря с Электрозаводской, чтобы я мог торговать с заезжими челноками.

  У входа в палатку кто-то постучал по сигнальному столбику – придумке старика по имени Афанасий. Ему надоело, что к нему в палатку входят без спросу и он предложил для порядку установить возле каждой такое вот полено.

  -Это кто? – Зачем-то спросил я, хоть и отлично знал – свои.

  -Конь в пальто! Я, мля, зайду или мне здесь топтаться?! – Чуть ли не заорали с той стороны.

  -Да заходи. – Буркнул я и приподнялся в спальном мешке на локтях. В палатку вошел Матрос, с красными глазами и опухшим лицом. Он без комментариев полез куда-то в недра моего спального мешка, а потом, прекратив, спросил:

  -У тебя чего-нибудь от башки есть?

  Я помотал головой и задал свой вопрос:

  -Чего, опять на семисотом метре напились? Вы там что – совсем страх потеряли?

  Матрос с трудом повернул ко мне голову и вперился в меня округлыми от пьянки глазками. Не-много побуравив меня бульдожьим взглядом, он вытащил откуда-то из недр кожаной куртки газету, затем насыпал туда своей ядреной смеси для курения, свернул по-хитрому и закурил.

  -Нет, так и скажи. Кстати, чего у тебя там с ганзейцами – все еще в расход тебя пустить хотят?

  Я промолчал, разве что поднялся из спального мешка и поравнялся с Матросом. Я довольно вы-сокого роста, как и он. Так что мы оба стояли, согнувшись как будто в поклоне. Сталкер перестал пожирать меня глазами и вышел из палатки. Я протер ото сна ясны очи и вышел вслед за ним.

  Рынка как такового на Партизанской не было, все сделки осуществлялись из рук в руки или с помощью передвижных ярмарок из дальних уголков метро. Сейчас одна из них стояла на рельсах, как раз там, откуда ее уже было видно с платформы станции. Она была увешана знаками электри-ческих разрядов, выкрашена в синие цвета и обставлена лотками с разной непонятной техникой. Значит, ярмарка с Бауманской. Что ж, у меня там есть один хороший знакомый, неплохо бы с ним пообщаться.

  Я подошел к лотку, стоящему вплотную к дрезине. За ним стоял низкий, страшно худощавый человек, с бледным лицом и глазами, которые ни в чем не уступали похмельным глазам Матроса. На нос у него были напялены огромные очки с замызганными линзами небольшой толщины. Все их дужки были перемотаны клейкой лентой. Одет он был в растянутый ниже колен коричневый свитер, маленькие ему черные тренировочные штаны и остроносые ботинки, давно и упорно просящие каши.

  -Ну? – Спросил я его.

  Тот грустно покачал головой.

  -Не, Ганза о вас и слышать не хочет. Мы почти по всему Кольцу проехали и вас признали «безопасными» только на Павелецкой и Киевской. Но  мы будем стараться.

  Я увидел, что парень раздосадован неудачей. Я хлопнул его по плечу:

  -Да ладно, Штепсель, можешь не стараться. В прошлый раз ты смог с Тульской договорится, это уже что-то. Ты мне еще и бесплатно помогаешь.

  Штепсель зубасто улыбнулся.

  -Не, Федька, ты наше начальство уломал тогда, теперь я для тебя другое… хе… уломаю.

  История до смешного банальная. Когда наша группа с Площади Ильича проходила через Бауманскую, мы всеми силами пытались остаться там. Тут я увидел, как кого-то хотят приставить к стенке. Спросил за что. Мне сказали, что это семья техника, которая продала работающий компьютер и миниатюрный электрогенератор бандитам с Китай-Города (к подобным станциям бауманцы более чем нетерпимы). Я попросил, чтобы их не расстреливали и тогда мы уйдем. Видимо, мы порядочно достали начальство Бауманской, так как нам на крови поклялись их не трогать. Я спешно познакомился со Штепселем, а потом нашу группу выдворили со станции.

  Штепсель улыбнулся еще раз, а потом отошел на шажок от меня и понурил голову. Я почувствовал что-то неладное:

  -А с тобой произошло что-то еще?

  Паренек мотнул головой:

  -Нет, со мной нет. Просто… поклянись, что ничего со мной не сделаешь.

  Я немного подумал.

  -Клянусь.

  -Короче. Когда мы посещали Курскую, я снова завел свою шарманку. Ну, про то, что вы не за-разны, а если и было, то давно прошло… а они… как бы это… психанули. Сказали, что я их задолбал и пока они теперь тебя любым способом достанут. Так что договорится с ним  будет еще сложнее чем раньше.

  Я слушал ошалело. И что? Теперь они что сделают? Как будто угадав мои мысли, на станцию ворвалась рычажная дрезина, чудом не сбив один из лотков. На дрезине гордо болтался флаг Ганзы. С нее спрыгнул взмыленный мужчина лет сорока, а за ним – два верзилы с миниатюрными пистолетами-пулеметами. Видимо, до калашей они не доросли.

  Расталкивая толпу, эта компания пронеслась мимо всех и забежали в палатку, на столбике кото-рой висела прибитая гвоздем бумажка «Арарат».

  Оживление людей вокруг ярмарки затихло, станция наполнилась шепотками. Я пораженно прошептал Штепселю:

  -Быстро они.

  Тот кивнул:

  -А то. На то она и Ганза. Чтоб быстро. Вспомнить только как она с красными воевала – все у них было стремительно, быстро. А потом в оборону ушли…

  Я, в отличие от технаря, в полемику пускаться не любил. Так что я просто стоял и смотрел на палатку начальника станции. Ничего не происходило минут двадцать, но к ярмарке никто и не подумал вернуться. Торгаши переговаривались между собой, обычные жители станции шептались по углам. Еще через двадцать минут посыльный Ганзы вышел с каменным лицом, за ним топали телохранители. Они сели на дрезину и уехали со станции с таким видом, будто ничего не произошло.

  А потом из палатки вышел Арарат. Он тоже был хладнокровен, но вокруг него прямо-таки витало раздражение. Оно чувствовалось и в его движениях – они были резкими, головой он двигал отрывисто, как будто у него заедало в шее какой-то механизм. Затем он нашел в толпе меня и поманил пальцем. Я оглянулся на Штепселя. Тот развел руками.

  «Что ж, чему быть, того не миновать» - Меланхолично подумал я и отправился в палатку к начальнику станции.

  Она была обставлена довольно скромно – миниатюрный журнальный столик, стеклянную столешницу которому заменила черноватая доска. К нему была придвинута трехногая табуретка, у сиденья которой был отколот угол. У стенки палатки лежал спальный мешок, с придвинутой к нему тумбочкой.

  Арарат сел на табурет и исподлобья глянул на меня. Он буравил меня глазами еще хуже, чем несколько минут до этого Матрос. Я ощутил разницу. Если Матрос вгрызался в меня с похмелья, то глава троцкистов хотел заставить меня нервничать. Что ж, надо признать, это ему практически удалось. Если бы я уже не нервничал.

  Вообще, Арарата я видел пятый или шестой раз. Ему было примерно пятьдесят лет, у него были седеющие волосы, зачесанные назад, прикрывая огромную плешь на макушке. У него был свойственный его национальности нос с горбинкой, причем довольно большой. Глаза у него были не-большие, прячущиеся в густых бровях.

  Наконец, начальник Партизанской, видимо, решил, что нужный психологический эффект дос-тигнут, и заговорил напряженным голосом:

  -Значит так.

  И снова умолк. Я ожидал еще одной драматической паузы, но в этот раз молчание не затянулось.

  -Это был гонец не то с Курской, не то с Чкаловской, не суть важно. Как ты их так достать смог, а? Я бы на их месте давно забыл, что где-то на далекой станции живет кучка чумных оборванцев, не обижайся. Но есть у Ганзы такой бзик – они тебя упустили, теперь им обязательно тебя надо поймать и…

  -Пустить в расход. – Закончил я. Сколько раз сегодня уже повторилось это слово?

  -Не перебивай меня. Они пригрозили нам, что, мол, если мы вас четверых…

  -Пятерых.

  -НЕ ПЕРЕБИВАЙ меня! – Дернулся Арарат. – Если мы вас пятерых не выдадим, то на нас выдвинется их карательный отряд и все! – Армянин щелкнул пальцами. – Последний оплот культурной революции метро будет разграблен и разрушен! И это все из-за того, что мы дали приют пятерым людям с другой станции!!! – Начальник сорвался на крик, но увидел, как я на него смотрю и взял себя в руки. – И теперь у меня есть три варианта. Первый – самый простой. Мы отлавливаем вас пятерых и отдаем на расстрел. Но я этого делать не стану. Вы ни в чем не виноваты, плюс отдать пятерых хороших бойцов на расстрел…да и меня со станции за это выгонят, я все-таки под теорию мировой революции немного не попадаю. Второй – уберечь вас на станции и подвергнуть ее практически самоубийственной опасности.

  Я поник. Арарат встал со стула и положил мне на плечо руку:

  -Ну есть и третий. Правда, это непросто. В общем, ты просто уйдешь со станции с этой вашей… бригадой.

  Да меня даже не дошло, что он сказал. Как так?

  -Как так? Станция то последняя обитаемая на Арбатско-Покровской линии! А дальше только бауманцы! Я ведь не смогу в большое метро через Ганзу выйти, как и ребята!

  Арарат не зря положил мне руку на плечо. Он надавил на меня и я буквально бухнулся на спальный мешок. Он снова сел на табуретку.

  -Да. Но знаешь, все не ограничивается метро…

  Я понял к чему клонит хитрый «голос народа».

  -Поверхность что ли? – С благовейным ужасом спросил я. Я еще помнил Москву. Москву старую. Мне было двенадцать лет, когда началась война и кончилась эра человека. Спаслась у меня вся семья. Но папу задавили гермоворотами на второй день, мать осталась на Площади Ильича. Так что отношение к городу у меня было особое. Я считаю, он живой. Сначала он загнал нас в эти туннели, а теперь играет в страшную настольную игру – двигает нашими жизнями, мыслями, судьбами. И постоянно забирает нас обратно, как уже использованные карты.

  -Да. Мы нечасто туда выбираемся, вам выдадут нормальное снаряжение, хорошие противогазы, кучу фильтров. А там уже ваш выбор – куда вы уйдете. Главное, чтобы вы не наткнулись на сталкеров Ганзы. Ну, и чтобы вы там в упырей не превратились.

  -И когда?

  -Люди с кольца придут завтра, так что у них преимущество. У них-то часы есть, а у нас – нет.

  -Значит, надо спешить. – Подвел черту я и вышел из палатки.

  Найти всех четверых не было особенно сложно. О происшествии уже забыли, все снова верну-лись к передвижной ярмарке, некоторые ушли в палатки. Там я их и отыскал.

***

  Со станции Площадь Ильича бежало пятнадцать человек. Четверо из нас погибло в туннелях. Еще четверых расстреляли на Курской. Двоих выдали на Партизанской. И нас осталось пятеро. Я – первый. Зовут меня Федор, рост у меня высокий, одеваюсь… во что придется. Нет особого смысла описывать самого себя.

  Вторым был древний как мир дед со странным именем Кукуцапль. Он почти не двигался, говорил предельно мало, а сказать сколько ему лет не мог потому, что не помнил. Путь от чумной станции давался ему сложнее всех. Благо, на Семеновской все-таки нашелся врач, который не иначе как чудом предотвратил у старика третий инфаркт. С ним у меня были связаны большие сомнения. Сможет ли он перенести переход по поверхности? Да и сможет ли он хотя бы преодолеть лестницу с Партизанской и эскалатор?

  Третьему сейчас было девятнадцать. Он был практически точной моей копией, хоть мы вообще не были родными, и я был намного старше. Звали его Дмитрий, а в Метро это все равно, что если бы вас никак не звали. Даже среди выживших десяти тысяч человек набралось выше крыши и Дмитриев, и Иванов, и Саш. Насчет него я не сомневался – он обожает адреналин, постоянно торчит на семисотом метре, а свободное время проводит в пневматическом тире, который устроили в подсобном помещении. Пробежаться по поверхности для него – все равно, что для наркомана получить особенно большую дозу. Почти самоубийство, зато какой кайф.

  Имя четвертого было Алексей, но все звали его Костром. Он насквозь пропитался утопичными идеями троцкистов, постоянно рвался в бой и уговаривал Арарата оставить мирную политику и поднять революцию во всем метрополитене, как и подобает. Он был среднего роста, с глубокими черными глазами и аристократическими чертами лица, постоянно носил почти истлевший дорожный плащ и дорогой берет, прямо как у Че Гевары. Насчет перебежки по поверхности я не сомневался, другое дело – легко ли Костру дастся решение покинуть станцию?

  А насчет пятого я не сомневался совсем. Как только мы пришли на Партизанскую, Кремень записался в сталкеры. И с тех пор с ним так ничего на поверхности и не произошло. Разве что было несколько странных шрамов на правой руке, но о них он не рассказывал даже своим друзьям. Кремень по телосложению напоминал терминатора. Да и по внешности тоже. У него была гора мышц, отчего он выгодно выделялся на фоне хилых и исхудавших жителей Метро. Короткая армейская стрижка и неизменные, непонятно откуда взятые солнцезащитные очки завершали образ.

  Когда я сообщил им, что мы уходим со станции, все, кроме Кукуцапля, набросились на меня с полной готовностью убить. Через некоторое время я был порядком избит, но удалось договориться. Теперь все, кроме меня и старика сидели на скамейке возле колонны на платформе и курили.

  -Сможете пройти по поверхности? – Спросил я старика, стоя рядом с его спальным мешком в палатке.

  Тот немного нахмурил разросшиеся седые брови и кивнул.

  -Точно? Может, мы придумаем что-нибудь еще? Вас одного вполне могут спрятать на ярмарочной дрезине и перевезти в Полис…

  Старик покачал головой.

  -Но почему? На поверхности Вы скорей всего погибнете!

  Дед поднял руку и взял меня за запястье, ему для этого даже не пришлось подниматься. Он просипел:

  -Не для того я… старый хрен… столько… жил, чтобы в оди… кхе-кхе… ночку сдохнуть где-то… вдали от… дома. А так хоть… с вами. – И лег обратно, медленно прикрыв глаза. Затем он открыл рот и захрапел. Я тихонько вышел из палатки.

  Прямо передо мной стоял памятник девушке с карабином. Измазанный копотью и грязью, с отколовшимися кусочками. Но теперь для меня гораздо больше значила эта фраза, стоящая в картинной раме у ее ног. Мы должны были выйти на поверхность, в холодные объятия давно мертво-го города. Города, ежедневно забирающего себе души загнанных людей. Мы должны были идти к нему.

  Мы должны были уйти от мирной жизни.


Аннотация | Прятки с Солнцем | Глава II