home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Письмо 1

1920.XII.19

Петроград

Васильевский о-в, 1 линия, д. 40, кв. 21

Высокочтимый Владимир Михайлович!

Я только что вернулся с Мурмана и съездил в Москву. К сожалению, я не мог и там разыскать интересовавшую Вас мою книгу «Доктор Черный». Она разошлась до последнего комплекта.

Прилагаю при сем единственный собственный экземпляр «Доктора Черного». Боюсь, что вещь эта Вас весьма разочарует. Она приспособлена для целей популяризации некоторых научных новинок специально в среде старшей ступени юношества.

Что касается просимых Институтом по изучению мозга препаратов океанской фауны, то дело обстоит так: для препаратов необходима посуда, ею необходимо запастись в Петрограде. Если посудой располагает Институт, — благоволите озаботиться, чтобы меня ею до моего отъезда (4–5 января) снабдили. Если же посуды в Институте нет, дирекция его благоволит снабдить меня требовавиием в «Главстекло». В таком случае я получу возможность доставлять интересующие Вас препараты не позже половины февраля.

Доклад на тему: «Душа древних учений в поле зрения современного естествознания», который я должен был сделать, согласно приглашению Института, 22 ноября, я могу доложить между первым и четвертым января или же в середине февраля. Благоволите обсудить, что для Вас будет удобнее и, если не затруднит Вас, сообщите мне возможно скорее, чтобы я мог ориентировать свой отъезд из Петрограда и приезд в феврале — ad hoc.

Относительно интересовавших Вас вопросов из области древней науки и применения некоторых методов ее к исследованию области, интересующей комиссию, коей Вы руководите, я выяснил все, что от меня зависело, в том числе и форму и рамки моего участия в этой работе, для меня доступные.

Если Вас эта сторона вопроса не перестала интересовать, благоволите известить меня — я до отъезда буду к Вашим услугам во всякое время.

Теперь разрешите обременить Ваше внимание вот чем. Несколько минут назад ко мне неожиданно явилась Вера Князькова — та самая больная, которую я старался направить к Вам на излечение и с коей вместе у Вас был. По ее словам, она совершенно отчаялась в возможности привлечь к себе внимание врачей в размере, обеспечивающем ей возможность более или менее скоро покинуть лечебницу, в коей она, не считающая себя больной, томится уже полтора месяца. По словам [В. Князьковой], ее сестра Нина, неизвестно из каких побуждений, с необъяснимой настойчивостью клятвенно уверяет врачей, ее пользующих, что все слова ее, Веры Князьковой, — болезненный бред и болезненная ложь. В зависимости от такого утверждения врачи, по словам В. Князьковой, совершенно изменили к ней отношение и игнорируют ее заявления как бредовые.

Совершенно отчаявшись добиться более внимательного отношения легальным путем, В, Князькова решилась на крайний шаг — бежать из больницы и умолять меня, как оказавшего ей в свое время теплое участие, чтобы я лично снесся с Вами и обратил на нее персонально Ваше внимание.

Доставши у одной из больных пальто, Князькова вечером в темноте потихоньку выбралась из лечебницы и явилась ко мне. Я по совести должен констатировать, что Вера Князькова сейчас держится настолько спокойно и здраво и настолько логично аргументирует свой поступок, что применить к ней насильственное стеснение свободы не представляется никаких, по крайней мере очевидных, оснований, Посему элементарным долгом человечности я почел до утра предоставить ей в своей семье приют. Я вместе с людьми, совершенно мне посторонними, был в свое время свидетелем, как сестра Веры Нина обнаруживала значительно более болезненную и нервную неуравновешенность, чем Вера Князькова. С теми лицами я был свидетелем, как Нина Князькова обвиняла Веру с ругательствами и криком во лжи и бреде, каковые обвинения Вера совершенно спокойно на глазах у нас опровергала, оперируя фактами. Посему я лишен возможности не доверять Вере в ее рассказах о воздействии ее сестры Нины на врачей лечебницы, черпающих, в силу необходимости, данные для анамнеза из уст Нины Князьковой.

Ввиду же того, что Вера Князькова определенно, и не принимая на себя всяческую ответственность, заверяет, будто д-р Триумфов[375] настойчиво допытывается у нее, «чем ее спасал и лечил д-р Барченко», а д-р Мясищев[376] предложил ей вопрос: «Почему Вы уверены, что д-р Барченко вас не гипнотизировал?», и ввиду того, что я, в действительности, не экспериментировал с гипнозом как Веры Князьковой, так и кого бы то ни было, я вижу себя вынужденным раз и навсегда покончить с плохо объяснимым для меня интересом совершенно неизвестных и незнакомых лиц к моей скромной личности, В сих целях я, вместе с Верой Князьковой, одновременно с отправкой Вам сего письма, направил в Чрезвычайную комиссию, к следователю, ведущему по моему заявлению дознание о странной компании, вторгшейся в мою семью, введшей в нее Веру Князькову и, по-видимому, не оставляющей своим вниманием меня до сих пор.

Для солидного и исчерпывающе компетентного освещения нам состояния Веры Князьковой я почтительно прошу Вас разрешить мне с ст. следователем Ч.К. Риксом посетить Вас на Вашей квартире в один из ближайших дней, когда это Вас не слишком обременит.

Не откажите через подателя сего письма осведомить меня, в какой день и час Вас удобнее застать.

Прошу принять уверения в моем искреннем, глубоком почитании.

Готовый к услугам,

Александр Барченко

ЦГА СПб. Ф. 2265. Оп.1. Д. 65. Л. 128–129 об.


ПРИЛОЖЕНИЕ 2 | Оккультисты Лубянки | Письмо 2