home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3. С КРАСНЫМИ МОРЯКАМИ В ШАМБАЛУ

В 1918 г. судьба свела Барченко еще с одним интересным человеком, который вскоре стал его верным помощником и другом. Это ученый-астроном Александр Александрович Кондиайн (Кондиайни). Родился он в Петербурге в 1889 г. Окончил классическую гимназию и затем физико-математический факультет университета (приблизительно в 1911 г.). В дальнейшем более 10 лет активно сотрудничал с Русским Обществом Любителей Мироведения (РОЛМ), членом которого стал еще в студенческую пору.

Общество с таким названием возникло в 1909 г. с целью объединения любителей естественных и физико-математических наук, оказания им содействия, а также распространения естественно-научных знаний в широких слоях населения. Возглавил его знаменитый народоволец и социокосмист Н.А. Морозов (1854–1946), автор популярных книг «История возникновения Апокалипсиса» (1907) и «В поисках философского камня» (1909). С самого начала деятельности Общество уделяло преимущественное внимание астрономическим исследованиям, и потому его костяк составляли в основном астрономы — профессионалы и любители. Уже в 1910 г. после передачи обществу «Мироведения» университетом большого 175-мм телескопа-рефрактора Мерца А.А. Кондиайн активно помогал М.Я. Мошонкину в его установке в обсерватории Тенишевского училища (Моховая, 35), а затем в качестве астронома-наблюдателя вместе с Мошонкиным и С.Г. Натансоном начал проводить регулярные наблюдения и фотографировать небесные объекты. Здесь надо сказать, что фотография увлекала молодого ученого в не меньшей степени, чем астрономия, особенно цветная фотография (хроматография), которая в то время делала первые шаги. Известно, что для фотографирования светил Кондиайн и заведующий обсерваторией Мошонкин изготовили серию цветных светофильтров, охватывающих полный спектр.

Первые серьезные работы в обсерватории начались осенью 1911 г. с наблюдения и фотографирования через светофильтры яркой кометы, только что открытой американцем В. Бруксом. Полученные снимки в количестве 22 штук были обработаны Кондиайном, а результаты работ доложены на общем собрании мироведов 15 ноября. Сообщение ученого вызвало большой интерес, о чем свидетельствует публикация его доклада в журнале Общества.[130] В начале 1912 г. Кондиайна утвердили в должности астронома-наблюдателя сроком еще на два года. Отметим, кстати, что работа астрономической секции мироведов проходила под непосредственным руководством известного ученого, сотрудника Пулковской обсерватории Г.А. Тихова. Тогда же Александр Александрович был избран членом совета РОЛМ и введен в состав редакционной коллегии для издания журнала Общества («Известия РОЛМ»), а также назначен секретарем только что созданной фотографической секции.

В годы мировой войны Кондиайну пришлось прервать свои исследования по причине переноса большого телескопа и других инструментов в здание Петроградской биологической лаборатории (Английский пр., 32), где началось строительство новой обсерватории общества. Насколько можно судить по публикациям в «Известиях РОЛМ», в 1915–1918 гг. А1ександр Александрович занимался в основном наблюдениями атмосферных явлений (солнечные «гало», зодиакальный свет и т. д.) и местных признаков погоды в Петербурге и его северных окрестностях, а также в Финляндии. В тот же период ученый работал некоторое время на метеорологической станции в Севастополе и, вероятно, где-то еще. В 1915 г. он опубликовал несколько популярных статей в журнале «Природа и люди» (в этом же журнале в 19Ю-е гг., как мы помним, печатался и Барченко). В целом остается неясным вопрос, чем Кондиайн зарабатывал себе на жизнь после окончания университета, поскольку общество «Мироведения» являлось сугубо общественной организацией. После революции основанная П.Ф. Лесгафтом Биологическая лаборатория была преобразована в Естественнонаучный институт его имени, который возглавил все тот же Н.А. Морозов, и тогда же (в 1918 г.) РОЛМ объединилось с астрономическим отделением института. Новая обсерватория общества открылась лишь в 1921 г., но о возобновлении Кондиайном работы нам ничего не известно. В то же время мы знаем, что в начале 1920-х он некоторое время работал в институте им. Лесгафта и одновременно в недавно созданном Оптическом институте.[131]

Дополнительным штрихом к портрету Кондиайна могут служить сведения о его незаурядных лингвистических способностях и феноменальной памяти. По рассказу сына ученого О.А. Кондиайна, Александр Александрович владел многими языками, в том числе и таким экзотическим, как санскрит. Значит ли это, что ученый-астроном занимался изучением индийской философии — штудировал книги Макса Мюллера, Вивекананды и Рамачараки, модных в то время в России и на Западе авторов, и, быть может, даже мечтал подобно Владимирову совершить путешествие в Индию?

Интересно, что в 1914 г. на одном из общих заседаний мироведов выступил некто Б.Ф. Эйсурович — участник и руководитель научной экспедиции студентов бехтеревского Психоневрологического института в Индию и на Цейлон. Докладчик рассказал, как с 400 рублями в кармане, но с огромным запасом молодой энергии и сграстной жаждой знаний экскурсии удалось в течение 6 месяцев осмотреть почти весь Восток![132] Не менее любопытен и тот факт, что общество «Мироведения», очевидно, под влиянием Н.А. Морозова, принадлежавшего к масонскому ордену «Великий Восток Франции» (ложа «Полярная звезда» в Петербурге), проявляло большой интерес к мифам и литературным памятникам древности, в которых сохранились ценные астрономические «указания», в частности, к священным книгам, таким, как Библия и Талмуд. Вот названия некоторых докладов, прочитанных в обществе на тему палеоастрономии: «Когда возникла Каббала» (Л. Филиппов, 1913), «Астральная основа христианского эзотеризма первых веков» (ДО. Святский, 1914), «Зеленый луч в Древнем Египте» (А.А. Чикин, 1918), «Созвездия в Ветхом Завете» (ГА Тихов, 1918), «Зодиак в Ветхом и Новом Завете» (ДО. Святский, 1918), «Астрономия и мифология» (НА Морозов, 1920). Еще одна тема, живо интересовавшая мироведов, — это телепатическая передача мыслей. Таким образом, можно с уверенностью говорить, что годы, проведенные в тесном общении с мироведами, не только способствовали становлению Кондиайна как ученого, но и сыграли важную роль в его духовном формировании. Возможно, именно в эту пору зародился его интерес к эзотерическим знаниям древних цивилизаций.

После революции Кондиайн наряду с другими членами POЛM часто выступал с научно-популярными лекциями в помещении Тенишевского училища в Соляном городке и других местах Петрограда. Именно в Соляном городке в 1918 г. (или в начале 1919 г.) он и познакомился с Барченко. Тогда же на одной из лекций, прочитанных в обществе «Новый Человек» (особняк М.К. Покотиловой, Каменноостровский пр., 48), Александр Александрович Кондиайн встретился и со своей будущей женой, студенткой Вхутемаса Элеонорой Максимилиановной Месмахер, дочерью знаменитого петербургского архитектора М.Е. Месмахера. Она впоследствии вспоминала, что лекция Кондиайна называлась «Земля как живой организм» и что в тот же день она познакомилась и с Барченко, который выступал с рассказом о «Древней науке». Целью общества «Новый Человек», возникшего еще до революции, было распространение идей, направленных на «преобразование духовной и физической природы человека», в соответствии с новыми течениями философской и научной мысли. Кроме устройства публичных лекций, общество занималось также издательской деятельностью — печатало книги западных и русских авторов на такие темы, как космическое сознание, четвертое измерение, индийская йога, реформа системы питания человека и т. п.

Горячо пропагандируемая Барченко теория о существовании в древнейшую эпоху цивилизации, обладавшей высочайшим уровнем научных знаний, необычайно увлекла Кондиайна. На почве общего интереса к таинственной «Древней науке» между ними завязались теплые дружеские отношения, а затем и научное сотрудничество, о котором мы расскажем подробнее в одной из последующих глав. Позднее Барченко даст своему другу шутливое прозвище Тамиил — так древние евреи называли падшего ангела, научившего людей астрономии, — которое станет его вторым — эзотерическим именем. Кондиайн ввел Барченко в круг мироведов, познакомил со своими коллегами — Н.А. Морозовым и др. 17 января 1920 г. Барченко прочитал в Обществе научный доклад об Атлантиде. Гипотеза о затонувшем в Атлантическом океане в доисторические времена огромном острове или даже континенте уже давно и широко дискутировалась в России не только теософами и оккультистами, но и весьма серьезными учеными. Достаточно сказать, что в 1924 г. в том же обществе «Мироведения» некто Г.Н. Фредерикс выступил с еще одним докладом на эту тему, который назывался «Атлантида и Ноев потоп». Что касается выступления Барченко, то «Журнал РОЛМ» отозвался на него следующими словами-.

«В этом докладе, иллюстрированном многочисленными диапозитивами, диаграммами и рисунками, докладчик осветил вопрос о древнем мифе об Атлантиде с объективных точек зрения, географической, геологической, антропологической, этнографической. Из приводимых докладчиком доказательств, отчасти косвенных, могущих быть подвергнутыми критике, отчасти же более обоснованных с точки зрения науки, он приходил к заключению, что этот миф, указания на который имеются и в памятниках древней письменности, в священном писании, у авторов греческих, римских и др., имеет под собой более или менее твердую почву достоверности».[133]

Лекция Барченко затянулась допоздна, и потому собравшиеся пригласили докладчика «пожаловать в день следующего собрания, когда могли бы состояться прения по докладу». А несколько месяцев спустя (17 апреля) Барченко выступил перед мироведами с новым докладом «Антропогения мистических теорий», в котором «осветил вопрос об этих теориях, мифах, структуре религий, происхождении их с точки зрения древней и современной науки».[134] Это выступление Барченко, по отзыву известий РОЛМ, тоже затянулось до полуночи, «вызвав напряженное внимание аудитории». И опять — демонстрация многочисленных диапозитивов, изготовителем которых, как и в первом случае, очевидно, был А.А. Кондиайн.

Приблизительно в это же время — еще до окончания Педагогической академии — Барченко неожиданно загорелся идеей отправиться в путеществие на Восток — в Монголию и Тибет. Толчком послужила только что прочитанная книга об Агарте Сент-Ива д’Альвейдра, которую он, очевидно, позаимствовал у Владимирова.

«В период 1920–1923 гг. в Петрограде я добыл книгу Сент-Ива де Альвейдера, о которой мне рассказывал Кривцов. В этой книге Сент-Ив де Альвейдер писал о существовании центра древней науки, называемого Агартой, и указывал его местоположение на стыке границ Индии, Тибета и Афганистана».[135]

Напомню читателю, что д’альвейдровский трактат-откровение «Миссия Индии в Европе», опубликованный в 1886 г. и тут же уничтоженный автором за исключением одного экземпляра, был переиздан в Париже в 1910 г. — вскоре после смерти французского оккультиста — обществом «Друзей Сент-Ива» во главе с Папюсом. В предисловии к этой книге издатели сочли необходимым отметить, что создание «Миссии Индии» является результатом исследований их наставника «сперва интеллектуальных, а затем астральных» (считается, Что Сент-Ив лично побывал в Агарте в астральном теле благодаря практике «раздвоения»), В русском переводе интригующее «свидетельство» об Агарте появилось в 1915 г. по инициативе питерских почитателей французского эзотерика. Книга была опубликована крошечным тиражом в издательстве «Новый человек» А.А. Суворина и вскоре стала раритетом.

О местонахождении Агарты в книге Сент-Ива, между прочим, говорилось весьма туманно — только то, что подземная страна находится «в некоторых областях Гималаев». Барченко же в отличие от д’Альвейдра называл два совершенно конкретных центра «доисторической культуры» в пределах Тибетского нагорья. Это, во-первых, расположенная в северо-западном углу горной страны Шамбала, которую он, очевидно, отождествлял с Агартой, и, во-вторых, «область Саджа».[136] Последний топоним является искаженной формой «Сакья» — так называется древний монастырь одноименной школы монахов-«красношапочников», находящийся на юге Тибета, во владениях Панчен-ламы. В записках Э.М. Кондиайн говорится, между прочим, что именно ее муж А.А. Кондиайн — Тамиил — и определил географические координаты Шамбалы, равно как и других центров древнейшей цивилизации, путем расчерчивания поверхности глобуса по некой «Универсальной схеме» (более подробно о ней мы расскажем в отдельной главе).

Следы экспедиционного проекта Барченко — наметки путешествия в Монголию и Тибет — удалось обнаружить в архиве МИДа (АВПРФ), в документах чичеринского Наркоминдела, относящихся к середине 1920 г. Примечательно, что экспедиция именуется в них «научно-пропагандистской» с целью «исследования Центральной Азии и установления связи с населяющими ее племенами».[137] Состав участников экспедиции намечался таким: два основных члена и шесть человек «прислуги» или конвоя. Среди тех, кто изъявил желание принять участие в путешествии, называются моряки-балтийцы, большевики И.Я, Гринев и С.С. Белаш, чему, впрочем, не следует удивляться. Известно, что в послеоктябрьский период Барченко выступал со своими лекциями на кораблях Балтфлота — рассказывал красным морякам о первобытном коммунистическом обществе и о золотом веке на земле, о Шамбале, где сохраняются по сю пору необыкновенные знания древних. Погибшую доисторическую культуру он характеризовал как некую «Великую Всемирную Федерацию Народов», что, разумеется, не могло не импонировать слушателям, имевшим весьма смутные представления о древней истории человечества. (Любопытная параллель — в 1917 г., почти сразу после Октябрьского переворота, перед балтийскими моряками, а также красноармейцами и чекистами, с похожими лекциями выступал известный писатель-мистик Иероним Ясинский, который, между прочим, был коротко знаком с Владимировым. Ясинский говорил в основном о грядущем коммунизме. При этом, по его собственным словам, он рассматривал большевизм «в свете ницшеанской философии».)[138] Результатом лекций Барченко, очевидно, и стало обращение в Наркоминдел в 1920 г. моряков Гринева и Белаша. A.B. Барченко едва ли возражал против таких спутников, поскольку был искренне убежден, что отыскать «пути в Шамбалу» могут лишь «люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободные от эгоизма, т. е. достигшие высокого нравственного совершенства».[139] Красные моряки вполне отвечали этому критерию, если только считать непривязанность к собственности — ввиду ее полного отсутствия — показателем высокой морали. Кроме них в документах упоминается также некто Г.Б. Борисов, возможно, сотрудник Наркоминдела.

Присутствие в экспедиционном отряде представителя НКИДа было обусловлено тем, что советское правительство уже давно подумывало о восстановлении отношений с Тибетом, прерванных незадолго до начала мировой войны. В 1918 и 1919 гг. в НКИДе дважды рассматривались проекты экспедиций в Тибет — научной, под руководством востоковедов Ф.И. Щербатского и Б.В. Владимирцова, и военно-политической, предложенной калмыцкими революционерами А.Ч. Чапчаевым и А.М. Амур-Сананом. От обоих проектов пришлось отказаться, главным образом по причине Гражданской войны, отрезавшей Центр от Восточной Сибири и Забайкалья, откуда обычно начинался путь в глубь азиатского континента[140]».

Как и в случае с экспедицией Щербатского — Владимирцова, Барченко намечал два основных маршрута — короткий: Кяхта — Урга — Юмбейсэ — Анси — Цайдам — Нагчу — Лхаса и длинный: Кяхта — Урга — Алашань — Синин — оз. Кукунор — Тибетское нагорье — Нагчу — Лхаса.[141] Оба они представляли собой хорошо известные бурятским и монгольским паломникам и торговцам караванные пути, связывавшие Россию (Забайкалье), Монголию и Тибет. Примечательно, что конечным пунктом в проекте Барченко являлась столица Страны снегов — священная Лхаса, где находилась резиденция Далай-ламы, а не монастырь Ташилумпо в Южном Тибете, обитель Панчен-ламы. Затраты на путешествие оценивались по смете в 79 тысяч рублей (неясно, золотых или серебряных). В случае следования кратчайшим маршрутом Барченко, согласно проекту, должен был добраться до Лхасы за 30–35 дней — срок совершенно нереальный; в лучшем случае расстояние между Ургой и Лхасой можно было преодолеть за три месяца. (Доржиев однажды совершил такое путешествие за 72 дня — абсолютно рекордный для своего времени срок!)

Барченко не смог отправиться в Тибет в 1920 г. Что помешало ему — отсутствие ли средств у НКИДа, Гражданская война (вторжение «белого» барона Унгерна на территорию Монголии осенью 1920 г.) или другие причины? Если первые два предположения вполне могли бы удовлетворить нас, то о «других причинах» необходимо сказать особо. Дело в том, что летом 1920 г. руководство НКИДа вернулось к проекту Тибетской экспедиции Щербатского. Примечательно, что эта экспедиция, поначалу замышлявшаяся как чисто научная, постепенно трансформировалась в научно-политическо-пропагандистскую. Так, Щербатской после одной из бесед с заместителем Чичерина ЛМ.Караханом сообщал в Петроград ученому коллеге академику С.Ф. Ольденбургу: «Что касается Тибета, то они (намек на руководителей НКИДа Г.В. Чичерина и Л.М. Карахана. — А.А.) больше всего желал бы устроить в Лхасе радиостанцию, и он просил моего совета».[142] Идея большевиков состояла в том, что экспедиция доставит далай-ламе небольшую радиостанцию в качестве подарка советского правительства, что помогло бы наладить радиосвязь между Москвой и Лхасой через Кабул (куда в качестве подарка афганскому эмиру Аманулле большевиками также была отправлена радиостанция). Щербатской, довольно тесно сотрудничавший с НКИДом в ту пору, однако, отговорился от участия в такой необычной экспедиции и в конце 1920-го отправился с научнодипломатической миссией в противоположную сторону — в Западную Европу В результате Наркомдел взял организацию Тибетской экспедиции в свои руки, заручившись активным содействием Дальневосточного Секретариата Коминтерна, наспех созданной Монгольской народно-революционной партии и уже знакомого нам Агвана Дорджиева.

В этом контексте проект Барченко, по-видимому, перестал представлять интерес для Москвы, и Чичерин и Карахан, в чьих руках в то время находились все нити тибетской интриги, спокойно положили его под сукно. Впрочем, формально Барченко не получил отказа — более того, складывается впечатление, что в НЮ1Де ему обещали положительно решить вопрос об экспедиции в недалеком будущем — по окончании Гражданской войны. Так, в декабре 1920 г. он совершил поездку в Москву (это произошло уже после обсуждения в Наркоминделе проекта Щербатского при участии монгольских революционеров и Доржиева), а три недели спустя сообщил в письме акад. В.М. Бехтереву следующее: «Россию я… покину лишь только представится к тому легальная возможность. Я имею основания надеяться, что такая возможность представится мне не позднее середины лета. В Россию я ранее 10 лет возвратиться возможности не получу». И далее в том же письме еще более конкретно: «В июле я надеюсь получить легальную возможность ехать из России на Восток. Около двух лет я располагаю провести в некотором пункте, находящемся всего в 460 верстах от русской границы, откуда почта ходит вполне регулярно. Таким образом, я буду иметь возможность поддерживать с Вами живую и регулярную связь еще два года…».[143] После чего Барченко собирался «уйти дальше», в места, не связанные с цивилизованным миром — очевидный намек на путешествие в глубь Тибетского нагорья, в заповедную Шамбалу. В каком «пункте» он намеревался провести два года (по-видимому, изучая тибетский язык и готовясь к основному путешествию), трудно сказать, но речь скорее всего идет о Монголии, поскольку именно там должно было начаться его путешествие.

Однако летом 1921 г. Барченко не получил санкции НКИДа (в это время готовилась к отправке в Тибет «секретно-рекогносцировочная экспедиция» красного командира В.А. Хомутникова). Полтора года спустя — уже после возвращения Хомутникова из Тибета в Москву — Барченко вновь пишет Бехтереву о своем предполагаемом путешествии, давая понять, что «формальности по исхлопотанию выезда» должны окончиться в апреле — мае 1923 г.[144] И вновь неудача. Но в конце 1923 г. — новый лучик надежды: Главнаука и группа московских ученых, независимо друг от друга, «предпринимают конкретные шаги для связи меня (т. е. Барченко) с Чичериным… для обеспечения средств и разрешения на нашу поездку в Среднюю Азию нынешним же летом» (т. е. летом 1924 г.)[145]

Итак, в течение четырех лет Барченко настойчиво добивался от НКИДа принятия своего проекта. Помочь ему в этом пытались многие люди, в том числе и К.К. Владимиров. В конце мая 1920 г., когда Барченко впервые заговорил о путешествии в Тибет, Владимиров, в то время политуполномоченный ПЧК. зачем-то неожиданно выехал в Москву. Об этой поездке мы узнаем из письма его знакомой Софьи Зарх: «Как съездил в Москву? Получил ли новое назначение?»[146] Не означает ли это, что Владимиров намеревался принять участие в экспедиции Барченко и пытался привлечь к ее снаряжению руководство ВЧК? Такое предположение не лишено оснований, как мы увидим в дальнейшем.

А тем временем, ожидая решения Москвы, только что окончивший Педагогическую академию Барченко решил оставить Петроград и уехать — по крайней мере до лета 1921 г. — в Мурманск, на берег Баренцева моря. К такому шагу его подтолкнуло, по-видимому, несколько причин. Во-первых, необычайно тяжелые условия жизни в Петрограде, где царили разруха, голод и холод. Вот, например, как рассказывает об этом времени историк и философ Н.И. Кареев: «Вспоминаются холод, тьма, недоедание, безденежье и невозможность многое достать и за деньги. <…> Электричества или совсем не было, или пользоваться им можно было только в очень короткие часы, да и керосину тоже не всегда можно было достать. С питанием дело также обстояло очень плохо. Хлеб выдавался только по карточкам в небольшом количестве, доходившем иногда до одной четверти или даже восьмушки фунта в сутки, а не то вместо хлеба отпускался овес, который приходилось парить и дважды пропускать через мясорубку, чтобы делать из него нечто вроде каши. По целым неделям мы не ели никаких жиров, хотя бы растительных, не говоря уже о каком-нибудь мясе, еаш не считать плохой, жесткой и сухой конины. Чай и кофей заменялись всякими суррогатами и пились, конечно, без сливок, даже без молока, без сахара, вместо которого не всегда можно было достать и сахарин. Белые булки были только предметом воспоминаний».[147]

Другая причина — желание заняться самостоятельной работой, научной и педагогической. Интерес к русскому Северу у Барченко появился довольно давно. В романе «Из мрака», увидевшем свет накануне войны, он пересказывает древнее предание о племени чудь, ушедшем под землю, когда чухонцы завладели его территорией. С тех пор чудь подземная «живет невидимо», а перед бедой или несчастьем выходит на землю и появляется в пещерах — «печорах» — на границе Олонецкой губернии и Финляндии.[148] В то же время расчеты А.А. Кондиайна по «Универсальной схеме» (о чем говорилось выше) показали, что в центре Кольского полуострова в древности находился один из очагов погибшей доисторической культуры — пещерная северная Агарта. Поэтому наряду с путешествием в далекий Тибет Барченко замышляет еще одну экспедицию — в Центральную Лапландию, на поиски следов этой культуры. Осуществить ее было гораздо легче, поскольку советское правительство, приступив в 1920 г. к изучению и освоению огромных природных богатств Севера, всячески содействовало снаряжению экспедиций в этот практически неисследованный регион, суливший в недалеком будущем стать русским Эльдорадо. (Напомним, что постройка Мурманской железной дороги, связавшей Петроград с северным побережьем Кольского полуострова, была закончена перед самой революцией, в 1917 г.) Осенью 1920 г. на Кольский полуостров для геологического обследования Хибинского горного массива отправилась экспедиция акад. А.Е. Ферсмана, за которым последовали десятки других ученых. В том же году уже знакомый нам Н.М. Книпович строит планы ихтиологических исследований на Мурмане в рамках организуемой научно-техническим отделом ВСНХ Северной научно-промысловой экспедиции. Книпович, который в прошлом (в 1898–1901 гг.) уже руководил подобной экспедицией, в 1920 г. был избран в состав ученого совета СНПЭ. Вполне возможно, что именно он подсказал Барченко идею отправиться на Кольский Север.

Собираясь на Мурман, Барченко, однако, не собирался отрываться на долгое время от Питера, где у него в том же 1920-м завязались дружеские отношения с акад. В.М. Бехтеревым и рядом других ведущих сотрудников Института мозга. Но об этом в следующей главе.


2.  К.К. ВЛАДИМИРОВ — ГРАФОЛОГ, ОККУЛЬТИСТ И ЧЕКИСТ | Оккультисты Лубянки | 1.  СОТРУДНИЧЕСТВО С В.М. БЕХТЕРЕВЫМ