home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Aberratio istus[3]

Ольга Николаевна из первой «травмы» нагнала Данилова на улице, уже за пределами Склифа.

— Это все-таки вы! — удовлетворенно констатировала она, поравнявшись с ним. — Доброе утро!

— Доброе. — Данилов остановился. — А вы сомневались?

— Трудно узнать человека со спины и в штатском, если до этого видела его спереди и в халате. Вам в метро?

— В метро.

— Так пошли!

Шли они не спеша — субботнее утро и беседа не располагали к поспешности.

— Трудное было дежурство? — поинтересовался Данилов.

— Не очень, удалось поспать часа три. В два приема. А как — у вас?

— То же самое, но только в один прием. Устал бегать к вам в центральный приемник.

— К хирургам? — прищурилась Ольга Николаевна.

— Да, а как вы угадали?

— Так Федякин же дежурил. А он известный перестраховщик. Небось к каждому, кто со следами от инъекций на руках, вызывал?

— Не только, — улыбнулся Данилов. — Еще к женщине, накануне перебравшей снотворного, к бабульке, которую якобы травят сын с невесткой…

— Ну, это вечная тема. Я на такие жалобы давно внимания не обращаю. Травят-травят, да все никак не отравят, это из цикла «Хроники маразма»…

— Потому-то вы меня ни разу и не вызвали.

— Я вменяемая, — рассмеялась Ольга. — Но зато могу пригласить вас в гости на чашечку кофе…

— Прямо сейчас? — Данилов слегка опешил от неожиданного предложения. — После дежурства?

— Да, — подтвердила Ольга Николаевна. — Прямо сейчас, после дежурства. Я никогда не сплю днем — от этого напрочь сбивается весь ритм. Вы никого не обеспокоите, потому что я живу одна. И к тому же у меня есть веский повод!

— Какой же?

— Хочу похвастать наследством!

— Звучит интригующе! — Данилову никто никогда не хвастал наследством. — А почему именно мне?

— Потому что больше некому, то есть больше никто не оценит мое наследство и не позавидует! — Увидев недоумение во взгляде Данилова, Ольга Николаевна добавила: — Это скрипка. Концертная «Кремона» начала пятидесятых, сделанная еще по старинке, без искусственного ускорения сушки и полимеров. Причем в идеальном состоянии — кажется, до меня на ней никто не играл. Представляете?

— Не представляю, — признался Данилов.

— Хотите увидеть? Да не стесняйтесь, ваш визит никоим образом не скомпрометирует меня в глазах моих соседей…

— Я не стесняюсь. — Данилову и впрямь захотелось увидеть скрипку. Сам он тоже играл на чешской скрипке, но на современной. И не на концертной, а на профессиональной, представляющей собой нечто среднее между ученической и концертной.

— И правильно делаете! — обрадовалась Ольга Николаевна. — Я живу на «Алексеевской», это совсем рядом…

По дороге от метро к ее дому они незаметно перешли на «ты» и перестали хоть и редко, но вставлять в обращение отчества. И в самом деле — не на работе же, чего разводить лишние церемонии?

Попытки Данилова купить по дороге чего-нибудь сладкого к кофе были пресечены на корню.

— Из сладкого я ем только горький шоколад и сухофрукты, — сказала Ольга. — И того, и другого у меня в избытке. Терпеть не могу ходить по магазинам, поэтому покупаю сразу помногу.

— Прекрасная фраза: «Из сладкого я ем только горький шоколад…»

— По-другому и не скажешь. Кстати, мы уже пришли — вот мой подъезд.

Ольга держалась естественно и непринужденно, словно они были знакомы много лет, и оттого неловкость, вызванная неожиданным приглашением, быстро улетучилась. Усадив Данилова в кресло, Ольга вручила ему пульт от телевизора, открыла окно и сказала:

— Посиди здесь, я на кухню…

Через минуту вкусно запахло кофе. Когда Данилов вышел на второй круг переключения каналов, Ольга появилась с подносом в руках. Угощение, как и было обещано, состояло из кофе, плитки шоколада с запредельным содержанием какао и кураги, янтарного изюма и сушеного инжира.

— Были еще ананасные дольки, но я их слопала, — призналась Ольга. — Они самые полезные, помогают беречь фигуру.

О диетах женщины могут разговаривать самозабвенно и до бесконечности, поэтому Данилов перевел разговор на другую тему:

— Может, расскажешь историю скрипки? Как вышло, что до тебя на ней никто не играл?

— Родной брат моего деда был кадровым офицером, летчиком. В пятидесятые он служил в Чехословакии. Оттуда и привез эту скрипку для своей маленькой дочери. Надеялся, что она станет музыкантом. Поскольку один из моих предков до революции был профессором Московской консерватории, музыкальная тема в нашем роду пользовалась большой популярностью. Тетка скрипачкой не стала — походила год в музыкальную школу и бросила, так и не дойдя до взрослых скрипок. Скрипка лежала на антресоли в футляре, обернутом в мешковину, и ждала своего часа. Какого часа, непонятно, ведь никто в семье музыкантом так и не стал. После тетиной смерти ее сын отдал скрипку мне. На память… Поэтому-то я и называю ее наследством.

— Скрипка с семейной историей — это здорово.

— Здорово было бы, если б ее сделал сам Страдивари, — пошутила Ольга. — Тогда бы я…

— …занялась музыкой!

— Нет, продала бы ее, ушла из медицины и стала бы жить на проценты с капитала. Кстати, кофе не отравлен, его можно пить…

— Не нравится работать в медицине? — Данилов сделал глоток кофе.

— Не нравится заниматься маразмом, — поморщилась Ольга. — Лечить мне нравится. Соберешь косточку как пазл и чувствуешь себя чуть ли не богом. Но это касается травматологии как таковой. А вот все сопутствующие факторы меня сильно достают.

— Что именно? — Данилов закусил кофе инжиром и нашел, что это здорово.

— Ты еще спрашиваешь? Да все — отношение руководства, отношение больных, необходимость вечно подстраховываться, перестраховываться и переперестраховываться… Тебе ли это объяснять?

— Насчет подстраховываться и перестраховываться мне объяснять не надо, — ответил Данилов. — Больные же, они, как и люди, разные…

— Разные-то разные, но разве ты не замечаешь, что с каждым годом меняется отношение пациента к врачу? Оно становится все более требовательным и каким-то… пренебрежительным, что ли. Чуть что — сразу хамят. Вот последний пример — вчера одной из выписывающихся вызвали перевозку. Я ее предупредила, что перевозка будет в течение дня, возможно, и поздно вечером. И что же? В половине шестого она вваливается в ординаторскую и начинает орать на меня: «Что у вас за порядки?! Где перевозка?! Почему так долго едет!? Вызывайте такси за ваш счет!» Это я мягко передала суть выступления… Полчаса на нее потратила, хотелось уже послать открытым текстом, но сдержалась. И такое — каждый день. Знаешь, за все время ординатуры мне нахамили всего два раза, по одному случаю в год. Теперь же — по три раза в день!

Кофе допили в молчании.

— Хочешь еще? — предложила Ольга.

— Спасибо, мне хватит, — твердо отказался Данилов.

— Тогда пошли мыть руки! — распорядилась Ольга.

Как хирург никогда не начнет делать операцию грязными руками, так и музыкант не станет касаться инструмента, не вымыв рук. Особенно если до того ел руками сухофрукты.

Стены ванной комнаты были выложены черным кафелем с тоненькими веточками и маленькими листочками, выписанными серым. Черная раковина, черная душевая кабина, даже потолок был серым, в тон узору.

— Что — мрачновато? — поинтересовалась Ольга.

— Нестандартно, — дипломатично ответил Данилов.

— На работе устаю от обилия белой и голубой плитки, вот и захотелось контраста. Не нравится?

— Пока еще не понял, — честно признался Данилов, вытирая руки оранжевым полотенцем, совершенно выпадавшим из дизайнерской концепции…

Коллекционеры в первую очередь оценивают скрипки по внешнему виду. Скрипачи — по звуку. Звук у Ольгиной скрипки был превосходным — чистым и глубоким. Непринужденная манера исполнения только подчеркивала достоинства инструмента. Это была игра такого класса, когда слушатели забывают и про скрипача, и про скрипку, оставаясь наедине со звуками, казалось, заполняющими всю Вселенную.

Данилов слушал с удовольствием. Ольга предпочитала творчество других композиторов, нежели он. Заключительная вещь была вообще незнакома Данилову.

— Что это было?

— Инвенция для скрипки Бонпорти, — ответила Ольга. — Правда, не из тех, что приписывались когда-то Баху, а другие. На мой взгляд, это одно из самых гармоничных произведений в моем репертуаре…

— У тебя отличный репертуар, — похвалил Данилов.

— Хочешь поиграть на моей исторической скрипке? — Ольга протянула инструмент Данилову.

— Нет, спасибо. — Подобно большинству музыкантов, Данилов считал, что исполнитель у инструмента может быть только один. У каждого скрипача своя манера постановки смычка, своя сила нажатия на струны, и вообще, чужой инструмент — это чужой инструмент. — Мне, пожалуй, пора…

Данилов встал.

— Как скажешь. — Ольга заметно погрустнела, и Данилову захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.

— Спасибо за прием, мне очень понравилось все, но больше всего твоя игра на скрипке.

— Тебе спасибо. Так приятно играть для кого-то, а не только для себя. — Ольга аккуратно убрала скрипку в футляр.

— Каждый музыкант играет по внутренней потребности, — улыбнулся Данилов, — а это значит, что он играет в первую очередь для себя. Слушатели — это всего лишь приятное дополнение.

— Смотря, какие слушатели… — Ольга подошла вплотную к Данилову и неожиданно обвила свои руки вокруг его шеи.

Данилов мягко попытался освободиться, но хрупкие на вид руки Ольги держали его крепко.

— Мне так хочется, чтобы ты остался у меня еще ненадолго. — Губы у Ольги были горячими, и слова они произносили такие же горячие, прямо — обжигающие. — Думай обо мне что хочешь, только не уходи…

«Не надо, пожалуйста», — хотел сказать Данилов, но неподвластные разуму руки уже обнимали Ольгу, а губы тянулись к ее губам.

Поцелуи с одновременным освобождением друг друга от одежды продлились не более минуты. Затем Ольга увлекла Данилова через коридор в спальню.

— Я — твоя скрипка, — сказала она, извиваясь в его объятиях, и больше ничего не говорила, только постанывала от наслаждения.

В глубине души Данилов понимал, что он поступает недостойным образом, но поделать с собой ничего не мог…

— Это называется — нечаянная радость, — сказала Ольга, когда они, наконец, утолили страсть. — Ты сердишься на меня?

— Нисколько не сержусь, — ответил Данилов и не соврал. Какой смысл сердиться на соблазнившую тебя женщину? В конце концов, им обоим было хорошо друг с другом. Ему, во всяком случае, точно было хорошо. Даже очень.

— Это хорошо. — Ольга приподнялась на локте и посмотрела Данилову в глаза. — Ты придешь еще?

— Не уверен, — ответил Данилов.

— Почему? — Тонкие брови Ольги взметнулись вверх. — Я слишком торопилась, да? Извини, просто у меня почти год никого не было… В следующий раз буду вести себя как надо. Ты оценишь.

— Да не в этом дело. — В подобной ситуации было просто невозможно не обнять Ольгу и не привлечь к себе. — Просто наши отношения бесперспективны, а в бесперспективных отношениях есть что-то угнетающее, я ведь женат…

— Знаю, — ответила Ольга, прижимаясь к нему всем телом. — Семейное положение каждого из мужчин в Склифе сразу же становится достоянием общественности. Но я же ни на что не претендую, только на встречи… Иногда.

— Сначала это будут просто встречи, потом тебе может захотеться большего, и случайно окажется так, что ты почувствуешь себя обманутой…

— Мне всегда везло на зануд, — вздохнула Ольга. — Скажу для сведения — я люблю жить одна и не собираюсь жертвовать своим одиночеством, чтобы не пришлось считаться с чужими привычками и желаниями. Когда-то я очень хотела завести ребенка, но выяснилось, что мне это не под силу, поэтому внебрачных детей от меня можешь не опасаться. Для бесед по душам и поездок на море у меня есть подруги…

— Тогда зачем тебе я? — полушутя-полусерьезно спросил Данилов.

— Для секса и редких походов на концерты в Большой зал консерватории, — рассмеялась Ольга, легонько царапая Данилова ноготками. — Если ты считаешь, что этого много, то я согласна вычеркнуть второй пункт.

«Положение то еще, Вольдемар, — сказал себе Данилов. — Щекотливей не бывает…»

Он давно вышел из того возраста, когда веришь, что секс может быть просто сексом и не влечь за собой ничего. На самом деле с секса все только начинается — и настоящие отношения, и взаимные обязательства, и осложнения с неприятностями. К тому же Данилову было отчаянно стыдно за сам факт измены. Пусть эта измена была случайной, спонтанной, в какой-то мере неосознанной, но тем не менее изменой от этого она быть не переставала…

Правильнее всего было встать, молча одеться и уйти. Навсегда. И при встречах в Склифе коротко, по-деловому здороваться, не более того.

Но подумать легко, а сделать трудно. Хотя бы потому, что подобное поведение было бы невежливым по отношению к милой, очень симпатичной и явно расположенной к нему женщине, которая пригласила его в гости, угостила вкусным кофе, развлекла игрой на скрипке и напоследок показала ему «небо в алмазах». Оттолкнуть ее и начать одеваться было невозможно. Раньше надо было отталкивать. До того, как… Но и просто лежать тоже было невозможно — чувство недовольства собой нарастало и могло спровоцировать взрыв.

«Хорошо бы, если сейчас позвонил мобильный», — подумал Данилов, но телефон не думал приходить на помощь своему владельцу. Да и кто будет звонить в субботу раньше полудня? А до полудня еще оставалось двадцать минут.

Положение спасла Ольга. Если, конечно, это можно было назвать спасением.

— Ты все же сердишься, — тихо сказала она и замолчала, то ли ожидая ответа, то ли обдумывая следующую фразу.

Данилов молчал.

— Ты больше не придешь…

— Наверное — да. — «Наверное» Данилов вставил из вежливости. — Не приду.

— Тогда я возьму от жизни все, что она способна мне дать, ладно? — Рука Ольги скользнула вниз по животу Данилова, проверяя, готов ли он к новым подвигам.

Для того чтобы немедленно встать и уйти, надо было быть святым праведником. «Семь бед — один ответ!» — рассудил Данилов и около получаса ни о чем больше не думал…

На обед Ольга разогрела в микроволновке пиццу, которую они мгновенно съели. Пришлось доставать из холодильника новую.

Данилов чувствовал себя неловко, а Ольга держалась естественно, без тени смущения. Шутила, интересовалась гастрономическими предпочтениями Данилова и рассказывала смешные случаи из жизни своего отделения.

Начала она с суеверного заведующего отделением, не выносящего идущих навстречу санитарок с пустыми ведрами, затем рассказала об одном из врачей, достававшем коллег своим поэтическим дарованием, которого на самом деле не было, и так постепенно дошла до санитаров.

— Наш санитар Юрий Ильич, который возит народ на рентген и прочие обследования, когда-то был художником. И вроде неплохим. Хорошо зарабатывал, много пил и в конце концов оказался на койке у нас в нейрохирургии. Пока лежал, присмотрел себе работу, правда, не в нейрохирургии, а у нас. Конечно же он любит, когда его благодарят — полтинником или там сотней. И как-то раз один то ли жадный, то ли выживший из ума дед отблагодарил Юрия Ильича белорусской сторублевкой, то есть по нашим деньгам дал ему рубль. Ильич обиделся и решил отомстить. Дома карандашами нарисовал полтинник, который с трех шагов, если не сильно приглядываться, можно было принять за настоящий, и на следующий день торжественно вручил его деду со словами: «Вы мне вчера много дали, вот вам сдача». Произошел скандал, в результате которого полтинник забрал себе наш заведующий, в свою коллекцию интересных вещей. Теперь все отделение пристает к Ильичу — то пятитысячную просят нарисовать, то сто долларов…

Данилов слушал, ел пиццу и, чтобы не казаться невежливым, травил в ответ свои байки — токсикологические и скоропомощные.

— Если что — заходи в гости, я буду рада, — сказала Ольга, целуя Данилова в щеку на прощание. — Можешь считать это постоянно действующим приглашением…

«Вроде абонемента», — чуть было не пошутил Данилов, но вовремя осекся, поняв, что это прозвучало бы по-хамски.

— …В одинокой жизни есть свои преимущества и свои недостатки, — после небольшой паузы продолжила Ольга. — Я привыкла к одиночеству и иногда просто смакую его, но ничего замечательного в нем не нахожу. Как будто нет нитей, связывающих меня с миром… Это я к тому, что я действительно буду рада тебя видеть.

— Спасибо, все было замечательно, — ответил Данилов.

Телефонами они так и не обменялись.

«Мальчишка! Идиот! Казанова с музыкальными наклонностями! Искатель приключений на свою голову!..» Фантазия у Данилова была хорошей. Пока ехал в метро, наградил себя доброй сотней уничижительных эпитетов. Заодно подумал о том, как объяснить дома столь позднее возвращение с дежурства.

Собственно, вариантов было два — сказать правду и правдоподобно соврать. Правдивый вариант был хорош с точки зрения правдивости как таковой и плох во всех остальных отношениях.

Ну что может подумать женщина, муж которой только что признался в измене? Какие чувства она должна испытывать? Скакать от радости, вот, мол, он у меня какой мачо? Навряд ли… Радоваться тому, что у мужа от нее нет секретов? Да — и одновременно расстраиваться от того, что муж ей изменил. Дальше начнется анализ, то есть банальное «самокопание» — почему так произошло? Ведь раньше он так не поступал? И так далее, до полного разлада в семье. А может, просто впасть в ярость и устроить скандал. Если хорошо постараться, потом стыдно будет обоим. И больно…

Короче говоря, правда правде рознь, что бы там ни утверждали Сократ и Лев Толстой. Есть такая правда, от которой ничего, кроме вреда, не дождешься.

«Это был единичный случай, — убедил себя Данилов. — Можно считать, что ничего не было, а то, что было на самом деле, лучше поскорее забыть!»

Забывать в одиночку проще, чем забывать вдвоем, поэтому следовало придумать подходящий повод для оправдания. Данилов решил не мудрить и сослаться на то, что его подвел сменщик, доктор Агейкин, опоздавший на пять часов. Версия была простой, как правда, и безопасной, как искусная ложь. Провалиться она могла лишь в том случае, если бы Елена, обеспокоенная долгим отсутствием Данилова, в первой половине дня позвонила ему на работу по одному из телефонов приемного отделения и узнала, что он ушел вовремя. Но Елена прежде всего позвонила бы на мобильный. На мобильный же никаких звонков не поступало. Значит — версию можно озвучивать, все в порядке, комар носа не подточит.

Так оно и вышло. Елена только поинтересовалась в отношении Агейкина:

— Видно, погулял хорошо накануне?

— «Хорошо» — не то слово. — Данилов запнулся, возводя напраслину на ни в чем не повинного коллегу, однако — пронесло. Больше вопросов не последовало. Данилов скинул кроссовки и отправился под душ — смывать с себя грехи. Смывал обстоятельно, долго, но чистым себя так и не почувствовал.

Для пущего правдоподобия ему пришлось съесть обед, приготовленный Еленой, — грибной суп-пюре и свиную отбивную с гарниром из цветной капусты. Причем съесть не абы как, медленно действуя столовыми приборами, а с огромным аппетитом изголодавшегося человека. Ничего — справился, только от добавки наотрез отказался, потому что для добавки места попросту не было.

— Ляжешь спать?

— Нет, полежу и посмотрю телевизор, — ответил Данилов. — У нас, часом, нет никакой новой комедии?

— Есть одна о том, как три дамы грабят банк. Я ее уже смотрела, мне понравилось. Хочешь?

— Да я просто всю неделю мечтал увидеть, как три дамы грабят банк! — пошутил Данилов. — Надо же расширять кругозор, глядишь, и пригодится. Стрельбы там много?

— Нет совсем, разве что один взрыв в самом конце…

— Не рассказывай, умоляю! Где диск?

— Скорее всего, в плеере.

Фильм оказался хорошим — что называется, весело и со смыслом. Немного удивили отсутствие счастливого конца в заключительной части, но в последних кадрах все стало на свои места — прытким особам удалось остаться при деньгах.

Где-то на середине фильма к Данилову присоединился Никита, Когда фильм закончился, Никита спросил:

— А что такое «аберрацио иктус»?

— Насколько я помню, это юридический термин, — напряг память Данилов. — Что-то вроде того, когда хочешь убить одного, а случайно попадаешь в другого.

— А я думал, это из медицины, раз латынь.

— Латынь много где используется. А можно полюбопытствовать, откуда такой интерес?

— Ну… одна из наших девочек сказала… своему парню, что встречаться с ним — это «аберрацио иктус».

Без труда можно было догадаться о том, что этим парнем был Никита. Хотя бы по его пунцовым ушам.

— Какие у вас продвинутые девочки! — удивился Данилов. — Этот термин, кроме юристов, мало кто знает.

— А что она хотела сказать на самом деле?

— То, что парень ей не нравится, наверное.

— Я тоже так подумал, — «раскололся» Никита, — только не понял, что такое «аберрацио иктус», а она объяснять не стала.

«То, что произошло со мной сегодня, это тоже ведь своего рода «аберрацио иктус», — подумал Данилов. И тут же возразил себе: — Нет, неверно. «Аберрацио иктус» подразумевает изначальное стремление совершить преступление, а у меня такого намерения и в помине не было…»


Взятки гладки | Доктор Данилов в Склифе | Больница при институте или институт при больнице?