home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Малаккский пролив. Недалеко от Куала-Лумпура.

За час до полудня по местному времени.

На моторной яхте «Coral Bird» в этом круизе был следующий состав:

— Капитан Ном-Онг, боцман Ео-Ек, и двое матросов Хво и Тшэ.

— Семейная бизнес-пара с британского карибского острова Анквилла: Джейкоб и Банни Эвендж, эксперты по яхтам – от проекта и строительства до оценки ходовых качеств.

— Вторая семейная пара: канадцы доктор философии Аллан и его жена Олеа Ван-Вирт.

— Романтическая пара: Рене-Гюи де Паларе из Монако и Либби Портленд из Техаса.

Граф Рене-Гюи де Паларе (подвижный, чуть смуглый, спортивно сложенный 35-летний мужчина северо-италийского типа), стоя на топ-бридже круизной моторной яхты «Coral Bird», бросил взгляд назад, вдоль левого борта и торжественно произнес.

— Хвала Посейдону и Пресвятой Деве за то, что мы, наконец, покинули эту клоаку.

— Если вы про Куала-Лумпур, сэр, — невозмутимо ответил капитан Ном-Онг, — то я вам скажу, что это еще далеко не самый грязный город в Малайзии. Есть грязнее.

— ...К тому же, — добавила Либби Портленд, — мы же не были в самом Лумпуре. Порт Келанг, это формально другой муниципалитет. На счет грязи: есть такой город Дакка в Бангладеш. Вот это действительно выгребная яма. А Келанг так, слегка неопрятный.

— Как вас занесло в Дакку, мисс Либби? – спросил доктор философии Аллан Ван-Вирт.

— Такая концепция программы «Open-Lifestyle», — ответила девушка, — мы показываем планету, как она есть. Мы смотрим на мир открытыми глазами, а не через фильтр.

— Вот это я понимаю! — воскликнула Олеа Ван-Вирт, — Жаль, мало кто так делает.

— А я думаю, – сказал граф де Паларе, — что по TV лучше показывать то, что эстетично. Извини, Либби, я преклоняюсь перед твоей журналистской смелостью, но...

— ...Ты имеешь право на свое мнение, — весело договорила она.

— Там в Бангладеш сплошь мусульмане, — заметил капитан Ном-Онг, — грязная религия, грязные жители, все грязное. Вы, американцы и европейцы, очень зря пускаете к себе мусульман. Они вам запачкают все города. И еще привезут холеру или чуму.

— Мне тоже не нравится ислам, — сказала Либби, — Но, по моему, кэп, вы валите на эту религию то, в чем виновато невежество в стране.

— В невежестве, по-вашему, виноват, Микки-Маус? – с сарказмом спросил Ван-Вирт.

— Не знаю, я не историк, — ответила журналистка.

— А я знаю, — спокойно сказал доктор философии, — в невежестве виноват именно ислам. Проникновение ислама в любую страну означает вытеснение оттуда базовых знаний о здоровом образе жизни, и как следствие, исчезновение элементарной гигиены.

— Аллан, дорогой, — Олеа Ван-Вирт погладила мужа по плечу, — ты тут не переспоришь Либби, поскольку она еще в школе получила волшебную таблетку толерантности.

— Объясните мне, чем плоха толерантность? — спросила Либби, и добавила, — и, если это можно, без заумной геополитической и культурологической философии. Попроще.

Аллан Ван-Вирт кивнул в знак согласия, и весело произнес:

— В стойбище Мумба-Юмба на каждое полнолуние съедают одного туриста без соли...

— Почему без соли? – перебила Банни, появляясь на топ-бридже, — жрать человека, без соли, это варварство.

— Варварство, — согласился Джейкоб, поднимаясь вслед за ней, — Цивилизованный мир обязан срочно построить в Мумба-Юмба демократию путем гуманитарных ковровых бомбардировок! И заранее извиниться перед туристами, которые тоже погибнут...

— Ну, ты загнул... — протянула Банни.

— У меня креативное настроение, о моя медовая пчелка! Меня прет и таращит!

— Хорошо тебе, слоненок! Ты прешься даже баз травки. А я бы, кстати, пыхнула.

— Это можно устроить, — сообщил ей Ном-Онг, — и, я бы с большим удовольствием еще поговорил о том, что думают коллеги про мореходные качества «Coral Bird».

Парочка анквиллских британцев переглянулась и синхронно кивнула, и исчезла с топ-бриджа в сопровождении кэпа Ном-Онга. Граф де Паларе проводил их взглядом, затем щелкнул старомодной бензиновой зажигалкой, прикурил тонкую сигару и заметил:

— Аллен говорил о некрасивых лунных ритуалах в стойбище Мумба-Юмба, но это явное иносказание, и речь, все-таки, идет о столь же некрасивых традициях ислама.

— Вообще, о религиозных традициях такого рода, — уточнил Ван-Вирт, — ислам и Мумба-Юмба, это частные случаи.

— Тогда, — граф улыбнулся, — я вступаю в союз с Либби и начинаю защищать позицию, которую она заявила. Вы валите на ислам то, чему виной невежество, а невежество вы объявляете следствием ислама. Но давайте посмотрим на факты. На ту же грязь. Вот Калькутта, где основная религия – индуизм, точнее шиваизм. Этот город, грязнее, чем мусульманская Дакка. Относительно невежества и знаний — вспомним историю. Когда Европа ползла сквозь «темные века», в исламских странах изучали труды Архимеда.

— Это было тысячу лет назад, — заметил Аллан Ван-Вирт. Давайте не смешивать эпоху арабского ренессанса, в которой жили Ибн-Сина, Руми, и Аверроэс, и в которой были написаны истории Синдбада-Морехода, с исламом, как религией. Это была бы ошибка, примерно как смешение христианства с европейским ренессансом, который, очевидно, представлял собой попытку как раз освободиться от христианства. Разница в том, что европейцам удалось в какой-то мере победить христианскую ортодоксию, а арабам не удалось, они проиграли эту войну и превратились в то, во что превратились.

— Вы хотите сказать, Аллан, что эпоха арабского ренессанса, это попытка вернуться к языческим корням, но менее удачная, чем европейский ренессанс? – спросил граф.

— Да, Рене, именно это я и хочу сказать. Вы, конечно, читали цикл «1001 ночь». Как вы полагаете, много там ислама, если не считать религиозные идиоматические обороты?

— Это аргумент, — граф де Паларе на пару секунд наклонил голову, — но, вы только что признали: европейская цивилизация достигла прогресса только после того, как провела относительно успешную войну против собственной религии.

— Не собственной, — поправил доктор философии, — Библия написана не в Европе. Это ближневосточный феномен, навязанный Европе и чуждый европейской культуре.

Либби Полртленд эмоционально похлопала ладошкой по ограждению.

— Минутку-минутку. Разве европейская культура это не христианская культура, и разве наши принципы не следуют из Библии?.. Или из Корана, который, в общем, похож?

— Библейские принципы, — ответил ей Ван-Вирт, — была в Европе перемолоты жерновами Ренессанса, промышленной революции, и натурфилософии, а те принципы, которые вы привыкли называть библейскими, и о которых вы говорите, появились в XVIII веке, как результат этих процессов. И, они принадлежат не к библейской традиции, а к традиции французских энциклопедистов.

— Но десять заповедей... — нерешительно возразила журналистка.

— Вы можете их перечислить? – ехидно спросила Олеа Ван-Вирт.

— Э... Не убивай, не воруй, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй, ... Э... Э...

— Четыре, — весело сказала Олеа.

— ...Э... Э... Не делай себе кумира.

— Пять. А должно быть десять! — Олеа растопырила пальцы одной, и другой руки, таким образом, иллюстрируя расхождение в количестве.

— ...Э... Э... Я не помню, черт возьми! Я давно не читала Библию!

— А вы ее вообще читали? – осведомился Аллан.

— Ну... Это такой вопрос... — Либби неопределенно пожала плечами.

— Такой, такой, — философ подмигнул ей, — а в церкви вы когда были последний раз?

— ...Э... Э... Кажется, полгода назад. Да! Точно! Была свадьба нашего компьютерного мастера, и мы ездили в церковь. Это было даже немного меньше, чем полгода назад.

— Так. И что вы там делали, в церкви?

— Ну... Э... Мы послушали священника, потом поздравляли, пили шампанское... Нет, шампанское мы пили уже когда вышли из церкви. Внутри это не полагается делать.

— Мера вашей связи с христианством определена, — констатировала Олеа.

Граф де Паларе покивал головой, стряхнул пепел с сигары и спросил:

— Я могу продолжить аргументацию?... Спасибо. Итак: Европа выиграла в прогрессе, поскольку провела успешную войну против библейской религии. Но, как признал мой научный соперник, это война выиграна не совсем, а лишь в какой-то мере. Мы сейчас можем посмотреть прессу – многие пишут о росте влияния церкви в Европе и США. Я задам следующий вопрос. Что, если Библия победит европейцев, и они снова рухнут в «темные века», а арабский мир одержит победу над Кораном, и шагнет к прогрессу?

— Вы интересно спорите, Рене, — заметил Ван-Вирт, — сначала вы отскочили в прошлое, теперь – в будущее. Что-то похожее на фехтование. При каждом выпаде, вы предельно аккуратно обходите настоящее. Там самая невыгодная позиция, не так ли?

— Возможно, — граф хитро улыбнулся, — Но мой вопрос имеет право быть заданным?

— Да, имеет, — философ ответил такой же хитрой улыбкой, — но я отвечу на него, заняв выгодную для себя и невыгодную для вас, Рене, позицию в настоящем. Как известно, будущее человечества содержится именно в настоящем. Это будущее – дети. А если рассматривать немного более далекое будущее, то это — молодые женщины, которым предстоит вырасти, родить детей, и... Внимание! Учить и воспитывать своих детей в первые три года жизни. Мужчина, обычно, не участвует в этом в первый год, и мало участвует в следующие два года. Таким образом, период формирования интеллекта практически полностью обеспечивается женщиной. Я сейчас исключаю случаи очень богатых и при этом очень дальновидных мужчин, которые нанимают в помощь маме ребенка нескольких репетиторов, которые... Я вижу, Рене уже угадал, о чем я.

Граф де Паларе утвердительно кивнул.

— Благодаря этому, я свободно владею шестью языками, кроме родного. Папа, как мне рассказывают, настоял на трех женщинах-репетиторах: туниске, японке, китаянке, хотя мама считала, что мне достаточно английского, германского и испанского. На них она говорит свободно. Но папа ее убедил, что восточные языки нужны. Сейчас мне ужасно жаль, что я не говорю свободно еще на корейском, на хинди и на малайском «бахаса».

— Обалдеть... — тихо произнесла Либби, — а родной язык в Монако какой?

— Язык монегасков, — ответил он.

— Чего-чего?

— Кого, — поправил де Паларе, игриво пощекотав журналистку за бок, — Монегаски, это коренные жители нашей страны, а язык синкретический, франко-итальянский, так что, сказав «родной язык», я назвал три языка: монегасский, французский и итальянский. Я прошу прощения, Аллан, я вас перебил.

— Ничего страшного. Мы выяснили, что интеллект ребенка формируется, как правило, действиями матери. Теперь вспомним: по исламским канонам, образование, и любые интеллектуальные и волевые качества для женщины считаются дефектом. Отсюда мы получим ясное объяснение того факта, что в мусульманских семьях дети, как правило, вырастают олигофренами, хотя рождаются совершенно нормальными. Это правило не ограничивается исламскими странами. В развитых странах дети мусульман вырастают такими же, как на родине предков. Или, что равнозначно, такими же, как вилланы в средневековой Европе. Мусульманка не может развить интеллект ребенка. В полутора миллиардах ныне живущих мусульман не наберется и дюжины толковых ученых. Тот конгломерат, который сейчас называется «исламским миром», в некотором смысле похож на гигантских рептилий юрского периода.

— На динозавров, дорогой, — сказала Олеа, — этот термин для всех привычнее.

— Да, я это и имел в виду. Популяция, которая принесла потенциал прогресса в жертву наращиванию биомассы. Любое резкое изменение условий внешней среды убьет их.

— Резкое изменение? – переспросила журналистка, — вроде ледникового периода?

Доктор философии отрицательно качнул ладонью.

— Нет, Либби, тут достаточно изменения геополитической среды. Появится какой-либо новый политический вид, не связанный симбиозом с «исламским миром», нарушится сложившееся политико-экологическое равновесие, и через пару десятилетий все будет кончено. По такому сценарию уже погибло множество цивилизаций-динозавров.

— Кстати, — добавила Олеа, — симбионты динозавров обычно гибнут вместе с ними.

— Цивилизации Европы, по-вашему, тоже скоро крышка? – уточнила Либби.

— Не знаю, — Олеа пожала плечами, — Но, по логике получается так.

— А под «симбиозом» вы понимаете нефть? – уточнил граф.

— Нет, — ответил Ван-Вирт, — Объективно, арабская нефть не нужна «Первому миру». Потребление арабской нефти служит, чтобы искусственно поддерживать сырьевую зависимость от чужого и предельно агрессивного «исламского мира». Смысл здесь в обеспечении авторитета истеблишмента «Первого мира». Он получает тем больше полномочий, чем убедительнее может показать народу внешнюю угрозу.

— Пожалуй, да, — граф снова стряхнул пепел с сигары, — Интересный поворот мысли.


SAIN-TV, ЮАР, Претория | Xirtam. Забыть Агренду | Часть VI. Немымлимое, как метод.