home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Тайные причины

Минуло еще несколько месяцев, в разгаре было лето. Шел термидор, одиннадцатый месяц революционного календаря, хотя для тех, кто привержен традициям, он оставался по-прежнему просто августом.

Как-то вечером, который выдался особенно душным, Безымянный возвращался от Виктора. Впереди был перекресток, где однажды ночью ему привиделась любовавшаяся звездами девочка. С той поры, хотя часто, по поводу и без повода, он думал о маленькой незнакомке, место встречи с ней старательно обходил стороной. Однако в тот день почему-то решил не сворачивать.

Он повернул на Рамбюто невольно начал искать глазами девчушку. Возле дома сердце у него бешено забилось, а ноги едва слушались. Юноша подождал, не отрывая взгляда от заветного крыльца. Когда он уже почти смирился с тщетностью ожиданий, она вдруг явилась взору, словно вытканная из полумрака. В руках у нее был объемистый узел, и она остановилась передохнуть, опустив ношу на каменную ступеньку. Юноша подошел ближе и тоже остановился. Их глаза встретились.

Девочка смотрела на него открытым взглядом, в котором не было и тени боязни или недоверия. Тонкими пальчиками заправила выбившиеся пряди русых волос. Прошло несколько мгновений. Стараясь ступать бесшумно, чтобы не спугнуть волшебное видение, он приблизился еще на пару шагов и голосом тихим, но отнюдь не робким спросил:

— Может, пойдем погуляем как-нибудь?

Не проронив ни слова, девочка с обезоруживающей естественностью протянула ему руку. В ответном порыве, без размышлений и колебаний, юноша взял ее в свою, и они не торопясь пошли вдоль улицы — будто всю жизнь только и делали, что гуляли, взявшись за руки.

Они не заметили, далеко ли ушли, должно быть, метров на двадцать-тридцать, не больше, когда позади раздался крик, привлекший внимание редких прохожих:

— Ну что за непослушная девочка! Немедленно вернись! Кому говорю!

Держась за руки, они продолжали идти вперед. До угла, где улица то ли начиналась, то ли заканчивалась, оставалось совсем немного — во всяком случае уже меньше, чем пройдено. Слышали ли они тот крик? Едва ли. Все внимание юноши было сосредоточено на маленькой ручке, которую он осторожно сжимал в своей руке, да и девочка витала в облаках, когда кто-то с силой вдруг дернул ее сзади за платье. Оба спокойно восприняли появление красивой, но несколько поблекшей женщины, которая безжалостно прекратила их чудесную прогулку.

Не удовлетворившись достигнутым результатом, женщина резким рывком заставила разъединиться юные руки, схватила девочку за плечи и принялась с остервенением трясти. Потом с размаху влепила пощечину, а на юношу бросила злобный взгляд.

— Сколько тебе говорить, мать надо слушаться!

И потянула девочку обратно к дому. На секунду они остановились — мать накинула на девочку свою шаль. Всякий раз, когда девочка оборачивалась, чтобы посмотреть на юношу, женщина легонько дергала ее за руку. Когда мать и дочь скрылись во мраке подъезда, он все еще продолжал стоять, вдыхая воздух, словно насыщенный ароматом ванили.

На следующий день, сразу после полудня, в дверь Виктора громко постучали.

— Что с тобой, Эмиль? — переполошился Виктор, увидев своего друга, который прижимал к лысине окровавленный платок.

— Я прямо из университета… — Эмиль поспешно, будто за ним гнались, вошел. — Был на лекции одного светилы… Я старался… но это невозможно. Их мозги закрыты столь же плотно, как и кошельки.

— Ах, Эмиль, Эмиль! Но о наших исследованиях ты, надеюсь, ничего не сказал?.. Осторожно, здесь крутая лестница!

— Еще чего! — возмутился Эмиль, однако по тому, как он это сказал, было ясно: он кое-что сболтнул. — Я им почти ничего не говорил! Эти люди… они не понимают самых простых вещей!

— Что именно ты сказал? — пытался выяснить Виктор, усаживая друга. — Эй, юноша! Нужны чистая вода и салфетки!

Безымянный, сидевший за столом в глубине подвала, отодвинул ступку подальше от края и вскочил.

— Я им объяснял, что подобное лечится подобным! — принялся излагать прописные истины Эмиль. — И что если вещества брать в микроскопических дозах и применять соответствующим образом, они способны оказывать на пациентов лечебное действие. Еще Парацельс сказал: «Все — яд, и все — лекарство, в зависимости от дозы».

— Теперь-то ты понимаешь, что у меня были основания тебе не верить?.. Весьма внушительная, но неглубокая, — заключил Виктор, осмотрев рану, и взял из рук юноши смоченную в воде салфетку. — И кто же этот негодяй?

— А я почем знаю?! Я успел увидеть только деревянную трость… — и вдруг, словно осененный догадкой, воскликнул: — Доза! Все дело в дозе! Она должна быть мизерной, — для наглядности Эмиль показал на пальцах, какова должна быть доза, — ле-чеб-ной! Закон, который гласит: Similia similibus curantur , сиречь «Подобное излечивается подобным», знали еще греки. А традиционная медицина, втолковывал я им, основывается на принципе Contraria contrariis curantur , противоположное лечат противоположным и лекарства применяют в значительных дозах. Ай! Больно…

— Терпи, — Виктор кивком попросил у юноши свежую салфетку и отдал ему использованную, которую тот тщательно прополоскал от крови в тазу с водой.

Эмиль уже размахивал руками, как человек, который пытается жестами объяснить группе слепых, что прямо на них идет слон:

— Кофе! Я привел им в качестве примера кофе! Да не дави так, Виктор! Кофе возбуждает и даже вызывает бессонницу. Ай-ай-ай!.. — вскрикнул он. — Но препарат, содержащий ту же субстанцию, приготовленный особым способом и применяемый в ничтожно малых дозах, устраняет бессонницу и при этом не дает побочных эффектов. То есть оказывает противоположное действие! Я им сказал, что ты проводил опыты на себе, принимая в растворенном виде крохотные дозы.

— Ты упоминал мое имя?! — нахмурился Виктор.

Эмиль опустился на стул и сделал жест рукой, означающий, что все это не имеет никакого значения.

— Ради блага науки, исключительно ради блага науки… «И какой же получился результат?» — спросил я слушателей и тут же ответил: — «Абсолютно противоположное действие»!!!

— Ты им все рассказал!

— Побойся Бога! Но если люди в здравом уме, они… — Эмиль поднялся с места.

— Сядь немедленно и не вставай!

Эмиль с обиженным видом плюхнулся на стул и водрузил на стол локоть, подперев кулаком щеку, как обычно делают дети, когда их распекают родители. И тут произошло нечто поразительное.

Безымянный юноша принес посудину с чистой водой и на сей раз поставил ее на стол. Взял салфетку, тщательно намочил и стал отжимать. Все эти манипуляции он производил непосредственно перед глазами Эмиля, который, увидев его руки, неожиданно изменился в лице.

Он схватил парня за предплечье с такой силой, что тот выронил салфетку, и с выражением крайнего удивления, смешанного с ужасом, принялся внимательно рассматривать его запястье. Потом уставился на юношу, не отпуская его руки, и прерывающимся от волнения голосом промолвил:

— Но это невозможно! Ты не мог остаться в живых!

— Эмиль… ну да, прошу прощения, я тебе не представил…

— Кто ты? Откуда?

— Я помогаю по конюшне в борделе мадам Бастид, — ответил опешивший юноша.

Эмиль встал во весь свой рост.

— Боже всемогущий!.. Но это невероятно! Ты ведь… Он должен был умереть!.. — воскликнул Эмиль, словно обращаясь к кому-то, кого здесь не было.

— Успокойся. Давай-ка ты поднимешься и немного полежишь у меня на кровати. Все-таки ты получил сильный удар…

— Удар здесь ни при чем. Несколько лет назад, когда я занимался врачебной практикой, меня позвали к умирающему мальчику. Ребенка укусила ядовитая змея, и спасти его было нельзя. Он был обречен… — Эмиль уже еле говорил.

— Хорошо-хорошо, я тебе верю! А теперь пошли наверх, Эмиль, — и Виктор повел его к лестнице. — А ты, юноша, приготовь-ка поскорее настой.

— Это невозможно! Невозможно! — твердил Эмиль, поднимаясь по ступенькам.

Юноша снял с полки фарфоровую банку, извлек из нее щепотку трав и поставил кипятить воду. У него сильно дрожали руки. Аннетта и Камилла столько раз рассказывали ему ту историю, что она и так засела у него в голове. Когда настой был готов, юноша вышел из лаборатории и в прихожей столкнулся с Виктором.

— Спасибо, мой мальчик. Я сам ему отнесу.

— Что с ним случилось?

— Наговорил лишнего в университете, а научное сообщество ревниво и злопамятно. — Виктор сделал паузу и посмотрел на юношу внимательным взглядом, в котором заключался не столько вопрос, сколько ожидание, что тот сам откроет ему какую-то тайну. — Мы изучаем опасные вещества, которые в минимальных количествах благотворны, а в объемах, превышающих предписанную дозу, смертельны.

— И что же?

— Эмиль давно оставил врачебную практику. И как, по-твоему, к нему относятся теперь эти высокомерные недоучки? На жизнь он вынужден зарабатывать переводами. Подожди, не уходи, — начал он подниматься по лестнице. — Я хочу показать тебе наши последние препараты.

Юноша бросил взгляд на циферблат напольных часов и направился обратно, в лабораторию.

Дни шли за днями, неумолимо приближая наступление школьных каникул. А вместе с ними приближалось возвращение домой Жиля. Пока тот находился в интернате, Безымянный при всяком удобном случае бегал к Виктору. Ему нравилось постигать премудрости науки, ассистировать своему учителю при проведении экспериментов, применять на практике собственные, пока еще скромные познания, оттачивать интуицию и выполнять функции секретаря. У них с Виктором установилось такое взаимопонимание, что подчас даже слов не требовалось. Достаточно было одного жеста, а иногда — взгляда. Между тем учебный год закончился, и не вызывавшая воодушевления перспектива возобновления знакомства с сыном Виктора становилась реальной. Поведение Жиля со временем сделалось враждебным, а когда Жиль видел своего отца и Безымянного за работой, лицо у него кривилось в презрительной ухмылке.

В один из последних дней каникул Жиль, воспользовавшись тем, что отец отлучился из дома, зашел в лабораторию и сказал юноше, чтобы тот поднялся к нему. Затем, не говоря более ни слова, он повернулся спиной и вышел. У юноши аж кулаки сжались, но через несколько минут он уже стучался к Жилю, который прежде никогда его к себе не приглашал.

— Проходи! — раздалось из-за двери.

Взору юноши предстало помещение, погруженное в полумрак, который, однако, не мог скрыть царившего там беспорядка. Жиль, в одежде и обуви, лежал, растянувшись на кровати, и постукивал себя стеком по голенищу сапога.

— Раздвинь шторы, а то плохо видно… Признайся, тебе ведь нравится учиться у моего отца!

— Да, нравится, — ответил юноша, выдержав неприязненный взгляд.

— Значит, ты должен быть мне благодарен, — Жиль прыжком вскочил, подошел к комоду и из верхнего ящика вынул сложенный пополам лист. — На, читай, — и после короткой паузы пояснил: — Я хочу, чтобы ты вложил это в документы, которые подаешь ему на подпись. — Прочитав бумагу, юноша устремил недоуменный взгляд на Жиля. — Если не ошибаюсь, он не глядя подмахивает все, что ты приносишь. Мой отец доверяет тебе как родному…

— Этого я сделать не могу. — Юноше было не по себе. — Это подло.

— Надо же, какие мы щепетильные! До моего отъезда ты обязан подписать это письмо!

— Нет, — произнес юноша, возвращая бумагу.

Жиль отвернулся и принялся нервно расхаживать по комнате. Не поворачивая головы и продолжая вышагивать, он снова обратился к юноше:

— Этот дом мой, и ты здесь чужак. Я могу устроить так, что ты потеряешь благорасположение отца скорее, чем даже можешь себе представить, — Жиль остановился и заложил руки за спину. — Я сделаю так, что ноги твоей больше не будет в этой вонючей лаборатории. Выбирай: или ты подпишешь письмо у отца, или я позабочусь, чтобы двери этого дома закрылись для тебя навсегда.

Юноша размышлял, как ему лучше ответить, но вдруг осознал, что слова в такой ситуации бесполезны. Он чувствовал, как в нем с неудержимой силой закипает кровь. Но ему уже было известно, как легко поддаться эмоциям и к чему это может привести. Плотно сомкнув дрожащие губы, он взял письмо, повернулся и вышел из комнаты.

На следующий день в доме Виктора стояла такая тишина, будто кто-то умер.

Безымянный появился часа через два после обеда и почти сразу ушел. На улице начал накрапывать дождик. Прогромыхали колеса пронесшегося мимо с безумной скоростью экипажа. И снова все погрузилось в тишину. В начале восьмого наверху послышался звук шагов и негромкий стук в дверь.

— Открыто, — ответил Жиль. — Это ты, папочка! Ты так редко заходишь, что я несказанно удивлен…

— Меня вынудило прийти к тебе вот это, Жиль, — произнес Виктор, потрясая письмом.

— А-а-а! — как ни в чем ни бывало протянул Жиль. — Не стоит беспокоиться из-за такой ерунды. Ничего из ряда вон выходящего — обычная родительская записка — оправдание пропуска занятий.

— Расстроило меня не столько содержание этой бумажонки, и не то, что отсутствие в школе ты придумал оправдать вымышленной болезнью. Меня поверг в отчаяние способ, который ты избрал для достижения своей цели. Твоя привычка лгать и изворачиваться! — Виктор демонстративно порвал лист на мелкие клочки и бросил на пол. — Как ты мог? Ведь ребенком ты…

— Лгать и изворачиваться, — передразнивая отца, перебил Жиль и тут же с деланно высокопарного топа перешел на едва различимый шепот: — Да, папочка, я привык это делать.

Виктор, побледнев как полотно, с решительным видом придвинулся к нему.

— Как тебе удалось запугать его? — спросил он, повысив голос, но отчетливо понимая, что никогда не сможет ударить сына.

— Что тебе наплел этот безродный пес? — в голосе Жиля звучал вызов.

— Юноша не сказал мне ни слова.

Жиль подбежал к отцу и, в упор глядя ему в глаза, спросил:

— Скажи, что тебя так восхищает в этом голодранце? Чем он заслужил твое уважение и доверие? — Глаза Жиля увлажнились. — У тебя все лучше, чем мы, не так ли?

— Кто это — мы?

— Моя мать… красавица Софи, и я, — имя матери он произнес с удивительной для него нежностью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я помню день, когда она умерла. — Опустив голову, Жиль стал прохаживаться по комнате. Виктор же присел на кровать. Он был явно подавлен. — Вы с дедом вошли в кабинет, где я прятался под письменным столом, потому что не хотел видеть ее мертвой. Мне казалось, что ее у меня кто-то отнял. И ты это допустил… Если бы и захотел, я не смог бы тебе этого простить. Мать и сын, мы были слеплены из одной глины. — Жиль до боли сжал руки в кулаки, поднес их к губам и поцеловал ноготь большого пальца, как принято делать при клятве. — Да, тогда я был еще слишком мал, но все же понял, что дед глубоко обидел тебя, и принял твою сторону, но лишь до той минуты, пока из твоих уст не полились речи, разящие как острый нож. Я прекрасно запомнил твои слова. Ты говорил, что не любил ее. Что дед вырастил дочь, у которой не было ни стыда, ни совести. Что она, думая, что ты богат, тебя соблазнила. А когда ей открылось реальное положение вещей, превратилась в твоего врага… Я был мал и не мог понять смысл твоих речей, зато у меня отличная память, отец.

— Тот разговор не предназначался для твоих ушей. Я очень сожалею. И искренне сочувствую тебе, так рано лишившемуся матери… Мне очень жаль, что ты услышал те слова. А позже, возможно, буду сожалеть и о том, что скажу сейчас. — Виктор тяжело поднялся. — Все сказанное мною тогда твоему деду правда.

— Плохо же ты меня знаешь, отец. Думаешь, я хоть раз усомнился в этом? Ты не дал ей жить так, как она того заслуживала. И меня, ее сына, ты не любишь. — Жиль медленно приблизился к Виктору. — Я — живое напоминание о женщине, которую ты ненавидел.

— Да будет тебе, Жиль! — Виктор пытался сдержать охватившее его возбуждение. — У тебя никогда не было ни в чем недостатка. И дом этот — достойный. Твое образование я поручил лучшим учителям в самых лучших школах. А роскошь… Ты знаешь мое мнение по этому поводу. Родись ты в семействе, где купаются в роскоши, результат мог быть просто ужасным! Поверь мне… еще с твоей матерью… я…

— Послушай, отец, — перебил Жиль, жестом останавливая его, — грехи, в которых ты обвиняешь мою мать, по наследству перешли ко мне. И я этим горжусь! — На его губах промелькнуло подобие улыбки. — Она продолжает жить во мне, и я никогда ее не предам. Ответь, стал бы ты уважать меня, если бы я не приходился тебе родней?

Виктор почувствовал сухость во рту и легкое покалывание в груди. Вот они, тайные причины, закружились вихрем, облекаясь в дерзкие слова. И если бы даже удалось сдержаться, их отношения навсегда отравлены.

— Нет, — твердо сказал Виктор. — Я не в восторге ни от одного из твоих качеств, но ты — мой сын. — Он поник и сгорбился на кровати.

— Кровные узы — еще не все. Они не так уж крепки, отец. Я нуждался в твоем восхищении. И ведь я его заслуживал! Но ты всегда был настроен против меня. А что ты предлагаешь взамен? Сочувствие? Этого мне уже не требуется. Мне даже безразлично, любишь ты меня или нет.

На лбу Жиля выступила испарина.

Виктор так и стоял, словно не слыша обращенных к нему слов.

Дождь прекратился, но свинцово-серая хмарь, затянувшая небо с самого утра, все еще висела над городом. До них снова стали доноситься звуки улицы. Жизнь, которая на время объяснения как будто замерла, вновь пошла своим чередом.


Чертог сломанных кукол | Яд для Наполеона | Коронация