home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Бал-маскарад

В предвечерний час по улицам Парижа неспешно катила роскошная берлина с поднятыми шторками на окнах. Кучер в напудренном парике, белых перчатках, зеленой ливрее с золотыми галунами, панталонах до колен, белых же шелковых чулках и изящных туфлях, не останавливая лошадей и не слезая с козел, зажег два передних фонаря.

— Не гони. Я же велел ехать помедленнее, — постучал тростью с набалдашником слоновой кости сидевший в нем господин. — Пусть подождут и сочтут за честь, что мы приедем.

— О, виконт, взгляните, взгляните! Мы проезжаем места моего детства. Как все изменилось за Десять лет… Вон там, — спутница неуверенно указала пальцем на пустой дом, — там была цирюльня. А я жила на другой стороне улицы… — Она задумчиво смотрела в противоположное окно. — До того как случилось несчастье.

— Как здесь все скромно, моя юная подруга. Но продолжайте, прошу вас. Расскажите о себе.

— Рассказывать особенно нечего. Моя мать овдовела, когда я была еще ребенком. — Девушка посерьезнела и, как бы желая это скрыть, на миг поднесла к лицу позолоченную полумаску на палочке, которую держала в руке. — Поскольку отец не оставил нам ничего, кроме долгов, мама, чтобы выжить, помогала по хозяйству одному английскому джентльмену, мистеру Коббету. После того как со мной произошел несчастный случай, он оплатил врачей и все расходы по лечению и уходу. В благодарность моя мать согласилась выйти за него замуж. Ах, как она была красива!

— Прекраснее вас, моя дорогая мадмуазель, быть невозможно. Скажите, чем занимался ваш благодетель?

— Он был морским агентом. Он удочерил меня и дал то, чего не мог дать родной отец…

— Да, дорогая Сара, — перебил ее виконт, — в жизни случаются несчастья, которые со временем обращаются во благо.

— Но сложилось так, что его устранили…

— Устранили?

— Мистер Коббет был либералом, к тому же англичанином. Прожив долгое время во Франции, он любил ее как родину. Но вы, как монархист, должны знать, что значит жить под постоянным подозрением.

— И у вас есть доказательства?

— Мсье, разве в этом дело? Мистер Коббет был верным подданным Империи, — произнесла она с напускной кротостью.

— Понимаю, мадмуазель, — ответил он. — Давайте сменим тему беседы. Как вы находите бал? И кто устроитель — американский плантатор! Мы живем, воистину, в безумные времена.

— Говорят, он не американец, а француз, — возразила молодая дама, повторяя давешний прием с маской.

— Его имя… как же его зовут… — пытался вспомнить виконт, щелкая пальцами.

— Жюльен Ласалль.

— Гм… Ласалль, да… Почему-то эта фамилия кажется мне знакомой… Звучит она, действительно, по-европейски, но экстравагантность поведения человека, который ее носит, типично американская. Не успел приехать в Париж — и сразу бал-маскарад! Понятно, когда бал-маскарад устраивает Талейран, — его превосходительству свойственны шалости в подобном духе. Но чтобы иноземец!

— Но он так богат!

— Да-да! — воскликнул виконт. — Это всегда бесконечно приятно.

— Я слышала, он намерен заняться торговлей древностями. А в саду его дома растут ливанские и вирджинские кедры, луизианские магнолии, иерусалимские сосны, вывезенные из Иудеи.

— До меня дошли слухи, будто эту собственность он арендует. Но судя по перечисленным вами названиям стран, откуда вывезены деревья, он, по крайней мере, благочестивый католик. Кстати, где находится этот особняк? Мой кучер, разумеется, знает, но я что-то запамятовал.

— На улице Сены, недалеко от Сент-Сюльпис, если ехать к Люксембургскому саду.

— Должен, однако, признать, это выглядит ужасно интригующе. Говорят, будут весьма именитые гости.

— Мадам Рекамье и мсье де Шатобриан в том числе, — сказала Сара со значением.

— А, эта золотушная кокетка… если бы это зависело от нее, в апреле все кончилось бы иначе… Но вас, дорогая, ее присутствие не должно беспокоить. Жюльетта Рекамье приблизилась к критическим сорока годам, и она уже далеко не первая красавица Франции. Тем более с той поры, как Париж познакомился с вами. Что до мсье де Шатобриана, то лучше бы он приберег свои силы для литературных трудов.

— А вы, верно, не в восторге от того, что его недавно посвятили в рыцари Гроба Господня? — На ее губах промелькнула улыбка.

— Ничтожный писака… Откровенно говоря, я весьма сомневаюсь, что Шатобриан лишил Рекамье девственности. Не думаю, что этот надутый фат преуспел там, где потерпел поражение старый муж-банкир. Как бы то ни было, с посвящением в рыцари Гроба Господня или без него, но я уверен, что король не простит связи «Гения христианства» с Бонапартом. Как только враги Шатобриана напомнят об этом его величеству, для политики он станет человеком потерянным, и не только для политики. — Виконт, не разжимая губ, усмехнулся.

— О, виконт, злопыхательство вам не к лицу! К тому же на балу вы будете без маски! Скажите, почему вы так настроены против маскарадов? — спросила девушка, игриво прикрываясь маской, в то время как виконт всматривался в окно, точно пытаясь понять, какой дорогой они едут.

— На ваш вопрос, дорогая, отвечу так: меня раздражает, когда я не вижу лица другого человека. И кроме того, это будит во мне воспоминания о Бонапарте. Именно он в 1800 году снял запрет с проведения балов-маскарадов, — пояснил виконт и бросил мимолетный взгляд в окно. — Подобные празднества обеспечивали работой прачечные заведения, и их гильдия использовала свои связи в высших сферах, чтобы добиться отмены запрета. Чисто меркантильные интересы, мадмуазель.

— Не может быть!

— Уверяю вас, это так. Однако вы очаровательны в любом виде, в том числе и в маске, — добавил он и тут же, без всякого перехода, трижды стукнул тростью в потолок. — А сейчас, дорогая, простите великодушно: я должен на миг покинуть вас и передать письмо одному моему давнему приятелю.

Они находились на узкой, мрачной улице со старыми домами. Не успел экипаж окончательно остановиться, как виконт резво открыл дверцу и соскочил на землю. На нем была подбитая бархатом накидка из сукна с золотыми кистями, под ней — парадное одеяние, голову покрывала серая касторовая шляпа. У входа в трехэтажное здание его ждал строго одетый господин средних лет с горделивой осанкой. Виконт обеими руками пожал мужчине руку, после чего вручил пакет с сургучными печатями. Обменялся с ним несколькими словами и, вынув из внутреннего кармана миниатюрное зеркальце в серебряной оправе, посмотрелся в него в профиль. Оставшаяся в карете Сара в это время занималась разглядыванием сразу нескольких вещей, — названия улицы и номера дома, а также внешнего облика собеседника виконта.

Виконт, от внимания которого это не укрылось, положил зеркальце обратно в карман и спустя мгновение вернулся к Саре. Галантно улыбнувшись ей, он троекратным стуком трости в крышу дал кучеру знак трогать.

— Не слишком ли вы легко одеты? — спросил виконт, когда карета двинулась. — Я никогда не забуду зиму 1802 года. Мне тогда было, ну да, только шестнадцать. А вы были еще совсем маленькой. Тот год запомнился знаменитыми холодами, которые не пощадили многих последовательниц деспотичной моды. В Париже зачастую, если судить по платью, дамы и кавалеры живут в разных временах года.

Сара поправила наброшенную на плечи кашемировую шаль, давая собеседнику возможность по достоинству оценить украшавшую ее тонкую вышивку, и ответила:

— Холодный воздух оказывает благотворное действие на кожу, виконт. Какая дама откажет себе в удовольствии пленять взоры своей юной, свежей кожей?

Между тем у особняка, где вот-вот должен был начаться маскарад, царило оживление. Один за другим прибывали экипажи, быстро заполняя двор перед парадным входом. Фасад здания, несколько запущенный, сохранил лишь малую часть своего былого блеска. Но это впечатляло, и изысканные натуры не могли не восторгаться изящным обрамлением окон, фигурными водостоками и треугольным фронтоном с нишей. Войдя в дом, гости, по преимуществу в масках или полумасках, поднимались по ступеням широкой лестницы в круглый вестибюль, где лакеи принимали у них верхнюю одежду. В углублениях по стенам, меж коринфских колонн, располагались эффектные фигуры из эбенового дерева, изображавшие животных с человеческими лицами, гигантские экзотические маски, миниатюрные египетские сфинксы и амфоры с мифологическими изображениями: Ромул и Рем, вскармливаемые легендарной волчицей; Купидон и Психея; сонм нимф перед судом любви. Большие часы пробили восемь. С левой стороны в вестибюле имелась малоприметная лестница из кованого железа, ведущая на второй этаж. Два лакея в зеленых ливреях, приставленные ко входу в бальную залу, торжественно распахивали перед гостями тяжелые двустворчатые двери. Каждый раз, когда это происходило, отзвуки музыки доносились до заставленной каретами площадки перед особняком.

Оркестр играл в дальнем конце залы, на задрапированном ярко-красным бархатом помосте. На некотором расстоянии от него, ближе к входу, у стены, тихо беседовали две маски.

— Огюст, ради бога, ты уверен, что это надо было устраивать с таким грандиозным размахом? Я же просил тебя: скромный прием, чтобы представиться парижской публике, а это…

— Мой дорогой Жюльен, этот прием и в самом деле небольшой и скромный. Кроме того, бал-маскарад — лучший способ остаться неузнанными и избегать лишних вопросов, — возразил Огюст, маску которого венчал страусовый плюмаж. — Ты — процветающий плантатор и намерен развернуть здесь, в столице Европы, серьезное дело — торговлю древностями. Ты что, не понимаешь? Мы завязываем знакомства.

— Знакомства меня мало интересуют, кроме одного — с особой, упомянутой нашим связным.

Их разговор прервало появление пары, Огюст церемонно представил всех друг другу, но никто при этом не счел нужным расстаться с масками. Затем подходили другие гости, звучали новые имена, комплименты. Две дамы без возраста, восхищаясь гостеприимным хозяином, сняли маски и принялись безудержно кокетничать.

— Неужели ты знаком с ними со всеми? — поинтересовался Жюльен, воспользовавшись передышкой в светском общении.

— О, нет, конечно нет. Лишь некоторые голоса звучат знакомо. В Париже нельзя забывать две вещи. Во-первых, здесь ценится только туго набитый кошелек, а во-вторых, здесь очень быстро появляются и исчезают в обществе люди. Мы, слава богу, учитываем как первое, так и второе. В противном случае ни тебе, ни мне не уберечься от гильотины.

Бальная зала представляла собой огромный полуовал с мраморным полом в виде шахматной доски. В гигантских канделябрах с крылатыми богинями горели сотни свечей. Повсюду — зеркала в золоченых рамах, вазы с изобилием цветов и фруктов, мраморные и алебастровые скульптуры, персидские ковры. Дюжина слуг, в том числе и могучие чернокожие арапы, разносили на подносах изысканные напитки и яства, вызывая беспредельный восторг у дам.

Постепенно голоса, слившиеся в единый гул, перекрыли музыку оркестра. Ниспадавшие красивыми волнами накидки, вуали из струящегося легкого газа, пышные платья из тафты, крепа, муслина и парчи соседствовали в зале с приталенными жакетами, облегающими лосинами, широкими брюками, заправленными в высокие сапоги. Но главную роль играли, конечно, маски. Маски всевозможных фасонов и расцветок, сделанные из самых разнообразных материалов и изображавшие всю гамму чувств, настроений и переживаний, какие способно выразить человеческое лицо: панический страх, безумную радость, ликующее торжество, романтическую грусть и, разумеется, полную отрешенность и безразличие.

Через час после начала праздник достиг своей кульминации.

Всеобщее внимание привлекала группа гостей в центре залы.

— Бонапартисты окончательно сошли с ума. С недавних пор надумали изъясняться, подобно масонам, условным языком. «Ты веруешь в Иисуса Христа?», — это у них пароль, в ответ на который должно прозвучать: «Да, в Его Воскресение». Сам черт не разберет, во что они верят, — сострил высокомерный господин невысокого роста без маски.

После смеха, вызванного его словами, кто-то осмелился продолжить тему.

— Но, мсье де Шатобриан, до Парижа все чаще доходят вести о намерении императора бежать с Эльбы, — с некоторой тревогой произнесла дама в маске.

— Кто-то даже видел, как на корабль грузили ящики, в которых были золоченые пуговицы с изображением имперского орла, — подлил масла в огонь мужской голос из-под смеющейся фарфоровой маски.

— Господа, господа, прошу вас! Позвольте напомнить, что после 1800 года прошло пятнадцать лет. Кого теперь может напугать этот людоед? Вся Европа готова принять форму правления умеренной монархии. Кроме того, даже при худшем варианте развития событий его величество Людовик XVIII выберет тактику, достойную потомка Бурбонов, и окажет сопротивление. И это сопротивление будет невозможно сломить. Подумайте сами: если бы бонапартисты пользовались во Франции поддержкой, разве с Корсиканским чудовищем поступили бы так, как с ним обошелся король? А какого мнения придерживается наш любезный, но молчаливый хозяин? — поинтересовался Шатобриан.

Жюльен, сама невозмутимость, посмотрел из-под маски на писателя сверху вниз и, слегка кивнув, ответил:

— Я слишком долго жил вдали от Франции, чтобы иметь суждение на этот счет. Однако, насколько мне известно, мсье, каждый народ имеет ту судьбу, которую заслуживает.

— Весьма мудрое суждение, — заметил кто-то.

— И ни к чему не обязывающее, — вступил в беседу очаровательный голосок, принадлежавший даме с нежной, прозрачной кожей и красивым, четко очерченным ртом. — Правителям, чтобы их любили, следовало бы проявлять больше заботы о своих народах.

— Я согласен с мадам Рекамье, — произнес шевалье в черном домино, не отрывавший глаз от упомянутой им дамы, невзирая на яростные взгляды, которыми его испепелял Шатобриан.

— Вполне допускаю, что следовало бы в первые же дни после реставрации распустить старую армию, — вновь заговорил писатель. — Тогда мы лишили бы живущих воспоминаниями ветеранов питательной среды для мечтаний о возрождении былой славы…

Видная дама в серебристой маске и парчовом платье, вся усыпанная цветами и десятками колосьев с бриллиантами, приведя в действие веер и в замешательство присутствующих, воскликнула грубым мужским басом, не оставлявшим сомнений относительно наклонностей хозяина баса:

— Да, да и еще раз да! — без тени смущения возвестил он. — Во всем виноваты ветераны. В Париже жизнь с каждым днем становится все опаснее. Даже в Тюильри уже не гасят на ночь свет.

— Этот человек у нас в крови! Наполеон — новый Атилла, Чингисхан нашей эпохи, но во стократ более ужасный, ибо в его распоряжении находятся достижения современной цивилизации, — отчеканил сутуловатый высокий господин с огненными волосами, который держал свою маску в руке и посматривал на мадам Рекамье глазами агнца, ведомого на заклание.

— Осмелюсь предположить, что хотел сказать мсье Бенжамен Констан, — уточнил Шатобриан. — Как я понял, он никогда и ни за что не поддержит дело Бонапарта. Даже в том случае, — он поднял указательный палец, — если бы Чудовище пожелало располагать его услугами…

— Я служу лишь своему искусству, — отрезал Констан, цвет лица которого сравнялся цветом волос.

— Но, мсье, простите мою дерзость, — снимая маску, подключился к дискуссии господин зрелого возраста. — Если вообразить, что все более упорные слухи о побеге с Эльбы не лишены оснований, что это не пустые мечтания бонапартистов, и все может произойти на самом деле… Вообразите только, каковы будут последствия… Какие бедствия обрушатся на нацию! Отток денежных средств из Франции будет наименьшим из ожидающих нас испытаний.

— В подобном случае монархии следует выстоять хотя бы в течение трех дней, и победа будет за нами. А те, кому не дают покоя игры воображения, — при этих словах Шатобриан пронзил взглядом пожилого господина, — пусть лучше вообразят короля, доблестно отражающего нападение на свой родовой замок. Это способствует пробуждению боевого духа.

— Мсье, позвольте задать вам вопрос! — К Шатобриану протиснулась дама с пунцовым от волнения (или от злоупотребления румянами) лицом. — Правда ли, что у себя в имении в Волчьей долине на одном из деревьев парка вы храните флакон с водой из Иордана?

Возникла короткая пауза, во время которой кто-то нервно хихикнул, кто-то негромко кашлянул, кто-то многозначительно хмыкнул, а напористая дама, вдруг растерявшая свой пыл, затаив дыхание, ожидала, что будет дальше.

— Да, мадам, это так, — молвил Шатобриан, придя в себя после секундного оцепенения, — моя вера в монархию простирается столь далеко, что я храню воду из Иордана для крещения будущего Бурбона.

Воспользовавшись моментом, Огюст попросил разрешения увести хозяина дома.

— Разумеется, мсье, уделять внимание каждому из гостей — обязанность гостеприимного хозяина, — с пониманием отозвался Шатобриан и, обращаясь к Жюльену, изрек: — Ваше рассуждение о судьбе народов наводит на любопытные мысли. И грустные. Обещаю поразмышлять над этим.

Жюльен, не снимая маски, поприветствовал всех поклоном.

— Видишь ту прелестную смуглянку? — взяв Жюльена под руку и увлекая за собой, нашептывал на ухо Огюст. — Одна из немногих дам без маски. Это — Катрин Ворле, жена Талейрана. Неугомонная проказница. Она была его любовницей, но император заставил Талейрана жениться на ней. И знаешь почему? Он считал, что незаконное сожительство наносит ущерб репутации его министра. Талейран ему этого никогда не простит.

Вдруг Огюст остановился как вкопанный и, придя в крайнее возбуждение, сжал локоть своего друга.

— О боже!..

— Что с тобой?

— Это — Тальма. Великий Тальма, собственной персоной, — Огюст показал рукой на веселого мужчину без маски, которого со всех сторон плотным кружком обступили дамы. — Я младше его на двенадцать лет, значит, ему пятьдесят два, а выглядит он просто великолепно. Или это я так плохо сохранился, Жюльен?

— Тальма? — озадаченно спросил Жюльен.

— Ай-яй-яй, дорогой, ты меня пугаешь, — шепнул Огюст, не сводя глаз с мужчины. — Самый прославленный актер нашего времени, — вздохнул он. — Говорят, это у него Наполеон научился играть роль императора. Я всегда хотел с ним познакомиться, но он каждый раз ускользал от меня. Обладатель легендарного члена, который даже в нерабочем состоянии не меньше, чем у жеребца, Тальма устраивает неподражаемые оргии. Свой инструмент мэтр именует Дантоном. Клянусь Юпитером!

Прогуливаясь по залу, друзья несколько раз оказывались в непосредственной близости от кружка, но поскольку вклиниться в сообщество, не нарушая царившей в нем гармонии, не представилось возможным, Огюст отложил попытку знакомства до более удобного случая.

— Вот еще один интересный персонаж. Тот, что стоит к нам спиной, с тростью с набалдашником из слоновой кости. Как его… виконт… виконт… ну да, виконт де Меневаль. Отъявленный монархист. Хотя поговаривают, что его взаимоотношения с властями отнюдь не безоблачны, но у кого сейчас может быть иначе! Вместе с ним молодая дама несравненной красоты, мадемуазель Коббет. Сейчас я их тебе представлю.

Лавируя среди гостей, Жюльен и Огюст приближались к паре. Девушка была того же роста, что и сопровождавший ее кавалер. Густые светло-пепельные волосы, собранные сзади узлом, по бокам ниспадали локонами на плечи. Стройную фигуру подчеркивало атласное платье с завышенной талией, изящные руки обтягивали белые перчатки выше локтя. Лицо закрывала маска в цвет волос. Огюст подошел первым, и виконт повернулся к нему. Жюльен моментально узнал Жиля.

Встреча неожиданная и неприятная. Тем не менее самообладание Жюльена ему не изменило, и под маской у него не дрогнул ни один мускул. Они стояли вчетвером, друг перед другом, но только молодая дама, несмотря на маскарадный костюм Жюльена, сумела угадать в нем знакомые черты.

— Надо признаться, нас снедало любопытство, какой образ выберет для себя любезный устроитель сегодняшнего праздника, — сообщил виконт де Меневаль, после того как Огюст всех представил.

— Мы даже поспорили, — подтвердила девушка беспечным тоном, скрывая охватившее ее беспричинное волнение.

— Всем сердцем надеюсь, что не причинил вам убытков, — непринужденно заметил ей Жюльен.

— По счастью, мсье Ласалль, эта участь мадемуазель Коббет не грозит, даже если она поставит на заведомо проигрышную каргу, — прокомментировал виконт, вызвав одобрительные улыбки у тех, кто находился рядом и слышал разговор.

— Буду рад, если в этих стенах мадемуазель не почувствует ни в чем недостатка, — сказал Жюльен, пряча глаза от Жиля.

— О, благодарю вас, — ответила Сара взволнованно.

— Прекрасно. Итак, по всем признакам, уже можно переходить к танцам, — счел нужным вмешаться Огюст, который чутко уловил возникшую напряженность, не понимая ее причин.

— Я только что говорил мадемуазель Коббет, — заметил виконт, — что ваша фамилия показалась мне весьма знакомой. Однако, насколько я понял, вы длительное время провели за океаном, в Новом свете, если не ошибаюсь?

— Целую жизнь, виконт. Что касается фамилии Ласалль, то она довольно распространенная, — пояснил Жюльен.

— Несомненно, — согласился виконт.

— О, виконт, похоже, начинают играть менуэт. Я его обожаю! — воскликнула Сара.

— Умоляю простить меня, дорогая. Каюсь, я позабыл надеть танцевальные туфли.

— Мадемуазель, почту за большую честь, если этот танец вы согласитесь уступить мне, — и Жюльен предложил руку Саре, которая после секундного колебания, потупив взгляд, вложила в нее свою ручку в облегающей перчатке. — Мсье, вы позволите? — обратился он к Жилю.

— Танцуйте, разумеется, танцуйте! — Свои слова Жиль сопроводил порывистым широким жестом и окинул пару внимательным взглядом, что не укрылось от Огюста. — И постарайтесь не ошибиться в движениях, — добавил он тихо, когда они удалились.

Удивительно, как нередко нам пригождаются умения, о которых мы на время забываем! Еще в борделе, когда не было поблизости хозяйки, девушки часто танцевали с Жюльеном, и иногда это продолжалось так долго, что к концу он буквально не чувствовал ног. Когда заиграла музыка, Жюльен точно знал, что не только мгновенно вспомнит все движения, но будет безупречен в танце.

В первой и второй фигурах дама и кавалер не обменялись ни словом. Только после выполнения перехода, предлагая даме левую руку, Жюльен осмелился задать вопрос:

— Как давно вы знакомы с виконтом?

— Всего пару дней, — ответила Сара. — Мы познакомились на рауте у него в особняке на Сент-Оноре.

Убедившись, что Жюльен не узнал ее, она почувствовала себя комфортнее.

— Ах, вот как! С этой улицей много для меня связано. Там жила одна очень дорогая мне особа. — Голос Жюльена незаметно для него самого зазвучал нежнее.

— Наверное, друг детства? — Сара посмотрела ему в глаза, и ей вновь показалось, что под этой маской скрывается лицо юноши, чье имя она тогда так и не узнала.

Жюльен скользнул быстрым взглядом по светлым локонам, струившимся по точеной шее, вдохнул ванильный аромат и промолвил:

— Ангел. И такой трагический конец…

Несколько следующих па они безмолвствовали.

Молчание, собравшись с духом, нарушила Сара:

— Весьма сожалею. Должно быть, вы очень хорошо знали ту особу.

— Более того, мадмуазель.

— Более того?

— Я отдал ей свое сердце.

— Простите, я пробудила в вас горькие воспоминания.

— Напротив, в моей жизни эти воспоминания — самые светлые.

Они опять умолкли и не разговаривали до завершения танца. Ибо что можно сказать после таких слов? Его душа унеслась в идеальный мир, а в бальной зале осталась лишь материальная оболочка. Тем не менее Жюльен продолжал с безупречной четкостью выполнять все танцевальные фигуры и ни разу не сбился и не подвел свою визави. С ней же все обстояло иначе.

Грудь Сары теснило волнение, кровь пульсировала в висках, почти как в ту ночь, когда мать сообщила ей об убийстве мистера Коббета, ее приемного отца. На сей раз однако сердце билось как-то иначе. В какой-то момент Сара усомнилась, подумала, не ошиблась ли она, действительно ли танцующий с ней господин и юноша из детства — один и тот же человек, не почудилось ли ей это? Сомнения, однако, развеялись, а сердце наполнилось уверенностью. Хотя прошло столько лет, неизменной осталась манера двигаться, а главное — глаза. Их она никогда не забудет, ибо этот взгляд преследовал ее в бредовых видениях, когда, балансируя между жизнью и смертью, она лежала в нищенской каморке своей любимой матери. Сара помнила, что физическая боль, от которой останавливалось дыхание, сопровождалась и моральными страданиями, страхом не увидеть его никогда. Так и случилось — они больше не встретились. И вот теперь, после испытания на прочность, которое прошли ее чувства, после всех потрясений, явилась тревожная уверенность: глаза, которые она искала все эти годы, глаза, которые вспоминала, любуясь звездами в ясные летние ночи, принадлежали хозяину светского раута, куда она пришла совсем не ради развлечения, а по патриотическому долгу.

После окончания танца Жюльен проводил мадемуазель Коббет к тому месту, где они оставили виконта.

— Вы замечательно танцевали, несмотря на неловкого партнера, — сказал Жюльен.

— Ах, право, оставьте комплименты, мсье! — возразила Сара.

— Старания нашего хозяина искупают любые возможные огрехи, — добавил Жиль.

— Мадмуазель, — Жюльен легким поклоном поблагодарил Сару, которая ответила ему реверансом, а затем точно так же приветствовал ее спутника: — Виконт.

— Мсье Ласалль. Сегодня мы с вами не в равных условиях. При следующей встрече надеюсь увидеть вас без маски.

— Поверьте, я желаю того же не меньше вас, — ответил Жюльен и, повернувшись, удалился.

— Мадмуазель, — сказал Жиль, оставшись с Сарой вдвоем, — должен сообщить вам, что я не ошибся. Здесь нет ничего достойного внимания. Я уезжаю. Не угодно ли вам составить мне компанию?

— Виконт, вы предъявляете к нынешнему, насквозь обуржуазившемуся миру чрезмерно высокие требования. Я еду с вами.

— Да будет так, дорогая. Прошу вас, — Жиль предложил ей руку.

В вестибюле он привычно обернулся, чтобы бросить беглый взгляд по сторонам, и заметил на боковой лестнице странную фигуру. Отказываясь верить собственным глазам, Жиль в растерянности сделал навстречу несколько шагов. Сосредоточенно глядя под ноги, по ступеням тяжело поднимался старик с цветочным горшком в руках. Виконт видел его в профиль со спины, но, ступив на последний марш, прежде чем скрыться из виду, пожилой господин на миг повернулся к нему лицом. При виде знакомых черт Жиля охватили противоречивые чувства. На миг его сердце уколола жалость, однако ее тут же поглотило бурное море неприятных воспоминаний, которые заставили Жиля напрячься.

Отец сильно постарел и изменился почти до неузнаваемости, но это был, несомненно, он. Одетый отнюдь не празднично… И поднимался как будто к себе домой… Стало быть… он живет здесь, под одной крышей с наглым американским выскочкой в маске!

— Что-то случилось, виконт? — спросила Сара, подойдя к нему, когда старик скрылся на втором этаже.

— Уже поздно, а я вдруг вспомнил о кое-каких неотложных делах, требующих моего внимания, — ответил Жиль и поспешил забрать у лакея шляпу и накидку.

Бал, тем временем, продолжался. Шампанское лилось рекой, гости пребывали в эйфории.

— Как тебе понравилась мадемуазель Коббет? Прелестна, не правда ли? — поинтересовался Огюст.

— Очередная светская вертихвостка, — отреагировал Жюльен, погруженный в свои думы. — Порядочная женщина не позволила бы себе появиться в сопровождении такого кавалера.

— Не понимаю, почему это она не может появиться в обществе виконта… Послушай, а где же наш таинственный связной? Почему не явился?

— Возникли некоторые осложнения.

— Что ты имеешь в виду?

— У нас еще будет время это обсудить, — поставил точку Жюльен, заметив, что к ним приближаются две дамы.

— Ты как всегда полон тайн, — изрек Огюст, предвкушая приятное знакомство.


Чародей | Яд для Наполеона | Неожиданное открытие