home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Сара Коббет

Стены были задрапированы черным. Гроб — без крышки, но под стеклянным покрытием — находился в центре зала. Вокруг него, по углам — высокие серебряные шандалы с массивными восковыми свечами. Из всех присутствовавших сидел только Жюльен. Опершись о деревянный подлокотник, он заслонял лицо ладонью. Рядом, положив руку на спинку его обтянутого парчой кресла, стоял Огюст.

На некотором расстоянии позади господ стояла прислуга. Все — в траурных ливреях. Многие беззвучно плакали. В тишине было слышно, как тикают настенные часы. То и дело прибывали посетители, со скорбным видом выражали Жюльену соболезнования. За несколько часов здесь перебывало множество народу, по большей части привлеченного ореолом сказочного богатства «американца», который устроил незабываемый бал-маскарад, пригласив на него пол-Парижа.

Уже к вечеру, когда истекали сутки с момента убийства Виктора, кто-то незаметно подошел сзади к креслу Жюльена. Появление нового посетителя застало врасплох даже бдительного Огюста. На плечо Жюльена вдруг опустилась рука, на мизинце которой блеснул перстень с бриллиантом. Одновременно над ухом прозвучал негромкий голос:

— Мои соболезнования, мсье.

Жюльен узнал сначала трость с набалдашником из слоновой кости, а затем и широко поставленные маленькие глазки, веснушчатые щеки и зачесанные в художественном беспорядке волосы. Он резко встал и в упор взглянул на виконта де Меневаля. Их лица разделяло расстояние вытянутой руки. Огюст, не зная, чем завершится противостояние, впился ногтями в спинку кресла. Однако Жюльен справился с собой. Он опустил глаза и перевел их на лежавшего в гробу Виктора.

— Ваша печаль столь велика, что я осмелился бы сравнить ее со скорбью сына, потерявшего отца, — добавил виконт.

— Во многих отношениях он и был мне отцом, — парировал Жюльен, не отводя глаз от покойного.

— Увы! В таком случае вам в утешение остаются прекрасные воспоминания о почившем. В целом свете не найдется ничего более драгоценного. В сравнении с ними все богатства мира — прах! — В словах виконта слышалась издевка.

Жюльен вновь повернулся к нему и пронзил взглядом, излучавшим такую ненависть, что улыбка мигом слетела с лица виконта. В душе Жюльена совершалась борьба. Он прекрасно понимал: Жиль провоцирует его, и если он даст волю чувствам, неминуемо останется в проигрыше.

Напряженный как натянутая струна, Огюст продолжал наблюдать за ходом беседы, стараясь не упустить ни одной детали.

— Весьма сожалею, виконт, но вынужден возразить вам. Имеется и нечто более существенное… Я имею в виду счастье от сознания того, что он любил меня и гордился мною. Такие чувства, как вам несомненно известно, редко испытывают даже к сыну.

Лицо Жиля побелело.

— Очевидно, в Париже вам не во всем сопутствует удача, мсье, — не сразу заметил он. — Однако хочу пожелать, чтобы ваши наиважнейшие дела не встретили здесь неодолимых препятствий.

Жюльен не успел отреагировать на очередной выпад, поскольку в тот момент к нему приблизился старый нотариус Рошамбо и произнес тихим голосом, выдававшим искреннее участие:

— Мсье Ласалль?

— К вашим услугам, — Жюльен оторвал взгляд от виконта.

— Примите мои соболезнования. И когда будете располагать временем, нам с вами нужно заняться срочными делами. — Рошамбо похлопал ладонью по папке, которая находилась у него подмышкой. — Я имею в виду имущественные распоряжения, сделанные почившим, — он обернулся на гроб, — незадолго до смерти. Если не возражаете, мы могли бы встретиться еще до окончания текущей недели.

Жюльен горько улыбнулся и, видя, что нотариус откланивается, сказал:

— Позвольте, я провожу вас до вестибюля. — Жестом предлагая ему идти впереди, он добавил, повернувшись к Жилю: — Прошу извинить, виконт. Речь идет о последней воле моего отца.

На короткий, почти неуловимый миг виконт оказался не в состоянии скрыть бешенства, которое обратил на свою трость, едва не переломив ее пополам. Затем пронзил Жюльена яростным взглядом и сдавленным голосом, в котором прозвучала не меньшая по силе ненависть, прошипел:

— Старик испустил дух с моим именем на устах!

И стукнув тростью об пол, быстрым шагом направился к выходу.

С решимостью, выдававшей его намерения, Жюльен ринулся было за виконтом, но Огюст схватил его за плечи и удержал.

— Не здесь и не сейчас, — шепнул он Жюльену. — Это не лучшее место, да и момент не самый подходящий.

На следующий день после похорон зарядил нескончаемый дождь. Жюльен с утра уединился, достал трубку, и вскоре комната наполнилась дымом, который всегда приносил ему утешение. Он курил, лежа на диване и не замечая бега времени, следил за тем, как дождевые капли сливаются в ручейки и струятся по оконным стеклам, то и дело сотрясаемым мощными порывами ветра.

Виктор умер. Жюльен привез его в Париж из Нового Орлеана, вдохновленного надеждой на встречу с сыном, но не скрасил ему старость и не продлил жизнь. Более того: не мог уберечь от гибели! Тогда, склонившись над Виктором и коснувшись ледяных рук умирающего, он явственно ощутил тонкий запах, принадлежавший человеку, который присвоил себе имя Меневаль. Этот запах, неуловимый для остальных, для Жюльена был столь материален, что в тот роковой момент, когда Виктор попросил его дать невыполнимое обещание, он почти физически ощущал присутствие Жиля.

Ему хотелось верить, что виноват во всем один Жиль. Однако главным виновником он считал себя. Ведь это он уговорил Виктора сменить беззаботную жизнь в Америке на непредсказуемый Париж. Во имя чего или кого? Ради Виктора? Или ради себя?

Получалось, что все дело в нем, Жюльене, в его упрямстве, неостановимом стремлении найти свой путь и восстановить собственное имя. Он мысленно сокрушал сейчас всех и вся. Но особенно он ненавидел себя. И вдруг в голове у него пронеслась мысль… Он рывком вскочил с дивана и велел вызвать экипаж.

Когда Жюльен уже застегивал накидку, в вестибюль вышел Огюст.

— Куда ты? — Он жестом приказал подать накидку и ему.

— Я должен немедленно видеть ее, — Жюльен выглядел как одержимый.

— Я с тобой.

— Нет, я поеду один! — И он исчез под проливным дождем.

На Новой Люксембургской улице Жюльен нашел нужный дом и отпустил извозчика. Поднявшись на крыльцо, позвонил. Дверь отворила растерянная служанка, в которой он узнал женщину, что принесла Саре шаль.

— Мадмуазель нет дома! — сообщила служанка.

— Я подожду! — Жюльен повернулся и стал спускаться с крыльца.

— Она будет поздно, мсье.

— Ничего. Я подожду, — бросил он и, перейдя на противоположную сторону улицы, принялся расхаживать взад-вперед по тротуару.

Дождь не утихал, было холодно и мерзко. Толпа зевак, собравшихся у Тюильри поглазеть, как отправляется в изгнание Людовик XVIII, разошлась. Наконец Жюльен, промокший с головы до ног, вновь позвонил в дверной колокольчик. Служанка вышла к нему со свечой в руке, в спальном чепце и халате, наброшенном поверх ночной рубашки.

— Ради бога, уходите! Мадемуазель не вернулась. Возможно, она уехала. Ее нет… Уверяю вас, ее нет! — повторила она встревоженно.

Придержав дверь, чтобы служанка не захлопнула ее сразу, Жюльен решительным голосом сказал:

— Передайте, что я никуда не уйду, пока не увижу ее. Вы меня поняли? Так и скажите!

Он неспешно пересек улицу и встал под зажженным фонарем напротив дома.

Ждать он мог сколько угодно — терпеливо, без волнения или раздражения, как это умеют делать только те, кого никто на всем белом свете не ждет и чье отсутствие никогда не замечают. А он был одинок. И всегда сознавал свое одиночество. Хотя, как знать, вдруг все может перемениться? Ради этого он не пожалел бы и жизни, поскольку иных причин жить не находил. И поэтому сейчас, безропотно и смиренно выжидая под потоками дождя, он ни на что не отвлекался и благоговейно ждал, точно от его выдержки и способности выстоять под хлябями небесными зависела вся его жизнь.

В доме напротив, за окном с муслиновыми занавесками, всю ночь напролет не смыкала глаз молодая женщина. Весь прошедший день она ничего не ела, а за всю ночь ни разу не встала со своего кресла. Только время от времени тайком посматривала на улицу.

Час за часом продолжалась ее упорная борьба с самой собой. Она пыталась обмануть себя доводом, что поступает так исключительно во имя высшего блага, полагая, что интересы Отчизны и ее друзей совпадают. Убеждала себя, что отказывается от встречи с Жюльеном потому, что он не годится на роль исполнителя благородной миссии, ведь по существу, он — уголовный преступник, промышляющий заказными убийствами. Однако почему в тот момент, когда ей в самых лестных выражениях рекомендовали Чародея, не зная, кто скрывается за этим именем, она, ни минуты не сомневаясь, приказала привлечь его к участию в заговоре? Она убеждала себя, что мистер Коббет, человек честных правил, вряд ли одобрил бы то, что его приемная дочь отомстила за него, прибегнув к услугам наемного убийцы. Оправдывала свою позицию тем, что она стоит во главе неких республиканцев, которые совместно с противниками тирана из других партий стремятся к осуществлению общей цели, и в силу этого обстоятельства на ней лежит ответственность за сотни человеческих жизней и судеб. Да, в ту бесконечно долгую ночь, бодрствуя в тиши спальни, она заставляла себя думать так, но доводы, рожденные рассудком, заглушала волна тревоги за его жизнь. Она боялась за него как никогда ни за кого другого. Скажи ей кто-нибудь: «Послушайся голоса сердца!», — и она тотчас распахнула бы настежь разделявшую их ненавистную дверь, выбежала бы под проливной дождь и бросилась к нему, ища защиты в его объятиях. Господь, может быть, простит ей — так ли это ужасно? Или то, что она испытывает, — низменное чувство? Она вдруг со всей ясностью поняла, что, надумай он уйти (хотя было очевидно, что он не привык отступать перед препятствиями), она не станет дожидаться ничьих советов и немедленно, почти мгновенно окажется рядом с ним и, захлебываясь рыданиями, будет спрашивать: «Почему? В чем причина? Что заставило тебя стать тем, кем ты стал?»

Он не собирался уходить. Он по-прежнему стоял под проливным дождем и ни разу не бросил даже мимолетного взгляда на ее окно.

Наступило утро следующего дня, и по заведенному распорядку седая служанка вошла в опочивальню мадмуазель, обнаружив, что Сара сидит в кресле и смотрит на улицу, теребя у подбородка платочек.

— Мадмуазель, ради всего святого! Вы даже не прилегли? Вам надо отдохнуть. Ложитесь-ка поспать, я сейчас постелю. И приготовлю что-нибудь на завтрак, вы со вчерашнего дня ничего не ели… — Но на все ее уговоры Сара отвечала, отрицательно качая головой, не отводя взгляда от окна, не отнимая платка от губ. Тогда старая женщина приблизилась к ней и, сложив руки словно для молитвы, тихо проговорила: — В таком случае, мадмуазель, сжальтесь над ним. Он уж столько времени стоит там на холоде…

Сара бросила на нее взгляд, полный глубокой грусти, и сказала:

— Я поступаю так ради всеобщего блага.

Утро понедельника тянулось невыносимо долго, правда дождь наконец прекратился.

А днем в Париже начались приготовления к встрече Бонапарта, который в сопровождении многотысячного эскорта быстрым маршем двигался со стороны Фонтенбло. На улицах возобновилась и бойко пошла торговля невесть откуда взявшимися оловянными медалями с профилем императора. Над дворцом спустили флаг Бурбонов и подняли триколор. Вместо придворных короля в кабинеты вселялись прежние сановники Наполеона. Из тронного зала исчез ковер с лилиями, взамен которого тотчас расстелили другой, с трудягами-пчелками, символом императорской Франции. С каждым часом, приближавшим вступление Наполеона в столицу, на площади Карусель и прилегавших ко дворцу улицах росли многолюдные толпы почитателей императора, занимали позиции солдаты и офицеры из числа ветеранов.

Пробило девять вечера. На Новой Люксембургской улице, под фонарем, стоял мужчина в черной накидке с поникшей головой. И хотя в его фигуре уже не было той несокрушимой стойкости, что сутки назад, его намерения оставались неизменными: с этого места он не сдвинется ни на шаг, скорее без сил рухнет на землю.

В это мгновение в спальню Сары без стука вошла седая служанка. Мадмуазель сидела в кресле, вокруг сгущался мрак. Яркий свет принесенной служанкой свечи заставил ее на секунду зажмуриться.

— Мадмуазель, заклинаю вас всеми святыми! Ради вашей матушки, которая смотрит на вас с небес! Ради мистера Коббета, любившего вас как родную дочь! Пустите его. Хотите, стану перед вами на колени? Или вы предпочитаете увидеть, как на колени падет он?

Сара почувствовала, что сознание вот-вот покинет ее. Усилием воли заставила себя выпрямиться и выглянула из окна. Он все еще стоял внизу, под фонарем, который уже снова зажгли. Не раздумывая больше ни минуты, она поднялась из кресла, быстрым шагом вышла из спальни, спустилась в прихожую и распахнула дверь. Несмотря на холод, ночь была чарующе прекрасна. Улица казалась пустынной.

В это же самое время Наполеон вступил в Париж. У Тюильри его ожидали более двадцати тысяч горожан, самыми восторженными среди них были ветераны его военных кампаний. Когда карета подкатила, и дверцы открылись, старые вояки бросились к любимому полководцу и на руках, под ликующие возгласы соратников, средь моря толпы верноподданных, с величайшей осторожностью, торжественно пронесли своего кумира по ступеням парадной лестницы дворца.

У Сары не хватило духу спуститься с невысокого крыльца, и она, замерев на месте, взглянула на Жюльена. Когда же он поднял голову и наконец осмелился посмотреть ей в лицо, у девушки перехватило дыхание.

Жюльен был похож на усталого путника, вернувшегося после долгих странствий, утратившим все на свете, кроме веры в свой идеал. Он приблизился нетвердой поступью, и Сара потянулась к нему со ступеней. И вот, как много лет назад, в другой, далекой жизни, когда оба были еще детьми, легким движением Сара прикоснулась к его глазам. И Жюльен опустился на колени и прижался к ней лицом, обхватив за талию руками. И боль, и усталость, и раны, — все разом отступило.

В течение следующих недель Жюльен занимался разработкой плана действий. Он подготовил пять возможных вариантов, хотя ни один из них не был вполне надежен. Между тем стало очевидно, что времени для практического осуществления акции потребуется больше, чем предусматривалось сначала. Тем более что, как и предвидела Сара, за ее домом было установлено круглосуточное наблюдение.

У Сары имелось достаточно веских оснований полагать, что руководит теми, кто за ними следит, де Меневаль. Из своих источников, а может — и из личного опыта (сведениями о происхождении информации подобного рода она с Жюльеном не делилась) ей было известно, что виконт — один из самых доверенных секретных сотрудников Фуше.

Однако основной помехой для осуществления плана было отсутствие координации между агентами, не успевавшими вовремя передавать информацию о передвижениях императора, который до последнего момента никого не извещал, куда и каким маршрутом отправляется. Учитывая это, Сара пыталась уговорить Жюльена отказаться от роли исполнителя, но в конце концов он ее переубедил.

— У тебя есть личные мотивы? — спросил она.

— Это моя судьба, — ответил он, не вдаваясь в подробности.

И больше к этому разговору они не возвращались.

Согласно сведениям, добытым Огюстом, император входил в свой рабочий кабинет в шесть утра и продолжал трудиться до вечера. Ежедневно, изо дня в день. Когда же что-то нарушало привычную рутину, Жюльену об этом доносили слишком поздно, в лучшем случае — через несколько часов. Ничуть не помогло и то, что поначалу казалось неожиданной удачей: ввиду отсутствия придворной жизни Наполеон перенес резиденцию из Тюильри в относительно небольшой Елисейский дворец. Однако полиция и ее секретные подразделения, судя по всему, были в состоянии повышенной готовности.

Однажды император вдруг нагрянул в легендарный Мальмезон — дворец, где он жил с Жозефиной, когда состоял с ней в браке. Чтобы прибыть туда к девяти утра, Бонапарт выехал из Парижа в семь вечера. Но уникальный шанс упустили, поскольку о поездке Жюльен узнал… на следующие сутки.

Значительно более предсказуемы были шаги Наполеона в сфере политики. В международных делах он бросил все усилия на то, чтобы добиться мира, внутри страны демонстрировал готовность к общению с представителями любых кругов. Например, пригласил Бенжамена Констана составить новую конституцию. Еще недавно один из самых яростных хулителей Бонапарта, Констан с удовольствием принял лестное предложение.

Однако Европа единодушно отвергала мир с узурпатором. Наполеон использовал серьезные рычаги влияния, чтобы привлечь на свою сторону того, кого ему более всех недоставало, — Талейрана. Но бывший его министр находился теперь в прекрасных отношениях с королем, а значит, стал опасным противником, чьи хитроумные ходы подчас не могли разгадать даже его нынешние соратники. Что же касается Меттерниха, фактического правителя Австрии, то он даже не удосужился распечатать конверт с письмом Наполеона и в таком виде вернул послание. Письма, которые император без устали писал своей супруге Марии Луизе и сыну, все до единого перехватывались, не доходя до адресатов.

Наполеон занялся фортификационными мероприятиями и реорганизацией армии. На горизонте замаячил призрак неминуемой кровавой войны. Союзники не собирались отказываться от вторжения во Францию, и катастрофу могло предотвратить только чудо.

В тот вечер Жюльен просматривал у себя в кабинете последние донесения, когда в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он.

На пороге стоял Огюст, который был в жилетной тройке, а перед ним — в не менее элегантной одежде — подросток лет тринадцати. Жюльен оставил перо в чернильнице и, скрестив руки на груди, с любопытством оглядел парнишку. Плутоватые глаза, лицо со следами оспин… В костюме он чувствовал себя явно неловко, стоял неспокойно, двигался неуверенно. Не вязалась с благородным одеянием и обувь — грубые, нечищеные башмаки.

— Привет, вот и мы! — радостно, словно солдат, вернувшийся домой из похода, возвестил Огюст.

— Я вижу, — сдержанно кивнул Жюльен, который никого не ждал.

Если б не кое-какие детали в поведении младшего персонажа, эти двое вполне сошли бы за добропорядочных отца и сына. Хотя, подумалось Жюльену, его другу возможность подобных отношений вряд ли приходила когда-либо на ум.

Огюст легонько ткнул парнишку локтем в спину и произнес:

— Расскажи-ка господину, что ты рассказывал мне.

Парень скорчил недовольную мину, почесал себе ногу ниже колена, затем неожиданно с врожденной грацией провел рукой по волосам.

— Ну же, перестань артачиться, давай, говори, — Огюст хитро улыбнулся и наградил упрямца новым тычком.

На сей раз тот не остался в долгу и, разразившись громким хохотом и оставив в стороне приличия, двинул Огюста локтем в живот.

— Уж и не знаю, чего здесь такого важного, — начал парень. — Я ведь рассказал это просто так. Думал, можем посмеяться вместе.

Огюст стряхнул с рукава несуществующую пылинку и укоризненно глянул на своего юного спутника, который, совершенно осмелев и развеселившись, залепил ему кулаком в плечо. Однако Огюсту это показалось ужасно смешным.

Жюльен склонил голову набок и выгнул бровь дугой. Ему еще не доводилось видеть своего друга в состоянии расшалившегося школяра, и он приготовился досмотреть сценку до конца. Огюст, вдоволь насмеявшись, перевел взгляд на Жюльена, тут же посерьезнел и, как бы извиняясь, пояснил:

— Этот юноша разгружает мешки с картошкой на кухне Елисейского дворца, — и понизив голос, вновь обратился к парню: — Ну, рассказывай!

— О бритье, что ль?

— Ну же! — подтвердил Огюст полушепотом.

— Да чего там… Хорош император, который сам скоблит себе физиономию, — изрек парень, глядя на Огюста, который подбадривал его жестами. — У него нет ни цирюльника, ни слуги-брадобрея, который бы его побрил. Вот так! Ему пособляет только этот… Рустам, ну, мамелюк, телохранитель. Держит ему зеркало. Тоже мне, император! Дошел до того, что бритвы выписывает из Англии, с перламутровой ручкой… Говорит, дескать, тамошняя сталь лучше французской. Да где это видано! Чтоб император брился не нашенской, а вражеской бритвой! Дворцовые кухарки — они обычно рта не закрывают, — по секрету рассказали мне про эту его привычку: мол, он лучше сам изрежется английским железом, чем позволит руке француза перерезать себе глотку! — и рассмеялся своей же шутке.

— Как тебе рассказ? — спросил Огюст. — Не интересно разве? — И, видя, что Жюльен облокотился на стол и принялся барабанить кончиками пальцев, поторопился объяснить: — Вообще-то я пообещал этому молодому человеку показать дом своего друга, прежде испросив у него разрешения. Ты позволишь?

— Конечно, — ответил Жюльен, не меняя положения рук, и когда они уже переступали порог, крикнул вдогонку: — Огюст, одну минуту!

Огюст что-то сказал парнишке, успевшему выйти в коридор, с улыбкой вернулся в комнату и затворил дверь.

— Откуда те бритвы? — поинтересовался Жюльен.

— Из Бирмингема, — вспомнил Огюст.

— Жаль, война совсем близко. Посылка из Англии вызовет, конечно, подозрения. Но нет худа без добра: бритвы надо заказать нашим умельцам. Сейчас, по-моему, подходящий момент для перехода на бритье французской сталью, как ты считаешь?

— Разумеется. Это будет патриотично.

— Мастерская производителя на всякий случай пусть находится как можно дальше от Парижа. Незачем давать им время для наведения справок. Лезвия должны быть из лучшей стали, рукоятки — из перламутра высшего сорта. Наши бритвы должны стать подлинным шедевром. Чтобы английские не выдерживали с ними сравнения. А в остальном положимся на гордыню Бонапарта.

— Все будет исполнено, как ты говоришь.

— Действовать следует быстро. Деньги — скажешь изготовителю — не проблема. Половину заплатим вперед. Готовый заказ сюда не присылать ни под каким видом. Насчет адреса получателя нужно подумать, но лучше, чтобы это было за пределами Парижа.

— Так оно будет надежнее.

— Огюст, — Жюльен понизил голос, — идея переодеть его, — он кивнул на дверь, — прекрасная уловка, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Правда? Но ему-то я объяснил иначе. Сказал, что в дом, куда мы идем, принято приходить в костюме. Так что не думаю, чтобы за нами следили, — с победным видом произнес Огюст.

— Но кое-чего ты не учел. — И поняв по застывшей гримасе на лице друга, что тот не понимает, о чем речь, уточнил: — Ты упустил из виду обувь… На нем его старые башмаки.

Не скрывая досады, Огюст повернулся на каблуках и исчез за дверью.

Через несколько дней виконт де Меневаль получил у себя в особняке на Сент-Оноре короткое письмо. Скорее — записку, в которой его приглашали принять участие во встрече. Указывались время и место, где она состоится, а также — ее цель. Внизу, рядом с подписью, стояло ненавистное имя. Жиль не раздумывал ни минуты. Отдал соответствующие распоряжения агентам, наблюдавшим за домом Жюльена, и на следующее утро спозаранку отправился в карете по приведенному в записке адресу.

Жиль прежде избегал эту улицу, и сейчас, выйдя из коляски, почувствовал, как в глубине его практически бесчувственной души что-то защемило. Входная дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, скрипнули давно не смазывавшиеся петли…

Внутри все было как прежде — как десять и пятнадцать лет назад. Дом будто законсервировали, а вместе с ним — воспоминания, что хранили его стены. Все те же прихожая, лестница, светильники… Только везде толстым слоем лежала пыль, да в застоявшемся воздухе пахло нежилой сыростью. Жиль вдруг поймал себя на мысли, что все это похоже на дурной сон, и словно собираясь бежать от наваждения, обернулся к двери. Его даже всего передернуло, но он тут же взял себя в руки и, опираясь на трость, направился в цокольный этаж.

Внизу горел яркий свет. Жюльен, в черном сюртуке и рубашке с белым жабо, на котором четко выделялся серебряный медальон, сидел на стуле и пристально смотрел на спускавшегося по лестнице человека с тростью.

— Не думал, что тебе хватит смелости прийти, — не вставая с места, произнес Жюльен. — Страх — веская причина для неявки.

— Это почему же я должен бояться ублюдка без роду и племени? Кстати, предупреждаю тебя — дом со всех сторон окружен, — возразил Жиль голосом, в котором тем не менее слышалась тревога, и вынув носовой платок, смахнул им пыль со стула, прежде чем сесть.

— Не дай я обещания твоему отцу, с тобой все уже было бы кончено.

— Мой отец… — вздохнул Жиль и положил платок в карман. — Он хоть умер как настоящий отец — с именем своего сына на устах.

— Ты ошибаешься, Жиль. Он умер несколько позже.

— Пусть так, не вижу, что это меняет. Однако, полагаю, Безымянный, ты пригласил меня не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Или теперь я тоже должен величать тебя «мсье Ласалль»?

— Как у тебя поднялась рука совершить это чудовищное злодеяние?

— Справедливое возмездие ты называешь чудовищным злодеянием? Вообще-то семейные проблемы, конфликты между представителями разных поколений, — это не твое дело. Но так и быть, я удовлетворю твое любопытство. — Жиль устроился на стуле поудобнее, расправил кружевные манжеты. — Перед бурным завершением нашей последней встречи старик сообщил мне, что половину состояния оставляет тебе. Какого состояния? Впервые я слышал от отца, что он, оказывается, богат. Думаю, это признание немало изумило бы мою покойную мать. Однако предчувствие неминуемой смерти, по-видимому, настраивает на исповедь, даже если приходится признаться родному сыну в убийстве его матери. Короче говоря, старик сознался, что не только обманул свою жену, обрек ее на нищенское существование, но и отравил ее. Тебе это не кажется достаточным основанием для вынесения смертного приговора?

Выдержав паузу, Жюльен сказал:

— В доказательство доброй воли я в этот дом, некогда бывший твоим, пришел один. И на встречу с тобой, чтя память Виктора Муленса, явился безоружным.

В подтверждение сказанного он положил на стол руки открытыми ладонями вверх. Затем взял лежавший рядом свиток, перевязанный шелковым шнурком. Развернув бумаги, перелистал документ и протянул его Жилю:

— На, ознакомься!

Жиль алчным взглядом впился в текст. Через оконце под потолком, как в былые времена, пробивались косые лучи дневного света. Жюльен тем временем расхаживал вдоль полок, кончиками пальцев водил по заросшим пылью колбам и мензуркам. Здесь все было связано с Виктором, каждая мелочь рождала воспоминания о нем, повышая давление в котле ненависти, кипевшем в груди у Жюльена. Как бывает в схватке не на жизнь, а на смерть, в душе его не осталось места милосердию. В какой-то миг он вдруг почувствовал, что к его ненависти примешивается ностальгия, а на глаза наворачиваются слезы. Понял — надо срочно взывать о помощи к своенравным богам Гран-Перл, иначе он бросится сейчас на Жиля и голыми руками свернет ему шею.

— Негодяй! — молвил Жиль, глубоко потрясенный смыслом прочитанного. — Обладая таким богатством, он заставлял нас жить в нужде!

— Ты в нужде никогда не жил. У тебя было все, что только может пожелать ребенок.

— Ты прав, — он поднял глаза от завещания. — Мы были обеспеченными буржуа. И рос я не в борделе, меня не воспитывали шлюхи, все это так. Мне никогда не приходилось спать на конюшне, и всегда было кому ночью заботливо поправить на мне одеяло… Так что красть чужого отца мне было ни к чему.

Жюльен сделал вид, будто продолжает осматривать содержимое полок, и ограничился коротким замечанием:

— Он знал тебя, как никто другой. И не говорил тебе о своем состоянии, потому что всегда тебя боялся.

— Он украл то, что должно было принадлежать нам. Деньги и все, что на них можно купить, все, чего мы достойны: удобную и красивую жизнь, уважение, власть… Я желаю получить наследство своего отца! Разумеется, целиком. И без проволочек!

— Ты совсем ничего не понял, — по-прежнему не оборачиваясь, сказал Жюльен. — Он оставил часть принадлежавшего ему состояния своему сыну, а не виконту де Меневалю. И для вступления в право наследования должен явиться Жиль Муленс.

— Этот человек, — Жиль бросил бумаги на стол и сжал кулаки, — этот человек мертв! Но и ты, и я, — мы-то ведь знаем, что я жив!

— Почитай внимательно, — Жюльен резко повернулся на каблуках и подбородком указал на завещание. — Твой отец все хорошо продумал и предусмотрел. В случае возвращения его без вести пропавшего сына тот наследует половину. В противном случае все отходит Жюльену Ласаллю, причем для этого даже не требуется официально подтверждать смерть Жиля Муленса. Таким образом, перед тобой дилемма: либо ты получаешь половину наследства, но для этого тебе придется признать свое настоящее имя и совершенные тобою преступления; либо продолжаешь оставаться под именем Меневаль, а следовательно, наследство в полном объеме переходит в мои руки. Хочу также заранее уведомить тебя, что если будет официально объявлено о смерти Жиля Муленса, я передам его часть наследства в дар госпиталю Сальпетриер.

Жиль углубился в содержание документа, а когда закончил, небрежно отбросил его на стол и разразился смехом. Затем, с силой упершись руками в подлокотники стула, порывисто встал, взял трость и прошипел:

— Ты окончательно сошел с ума! Ты, укравший у меня отцовскую любовь, сейчас хочешь украсть еще и наследство? И полагаешь, что я допущу такое? В последний раз предупреждаю: если ты добровольно не отдашь мне то, что является моим, рано или поздно я возьму это сам! Так что давай договоримся…

— И речи быть не может ни о каком договоре! — Жюльен впервые за все это время повысил голос и, глядя в упор на Жиля, от которого его отделял стол, завершил свою мысль: — Я — человек неблагородных кровей, но с шакалами в сговор не вступаю.

— Отлично! — Жиль пронзил его таким взглядом, как будто метнул нож. — Да, чуть не забыл, — добавил он со вздохом и, изображая улыбку, продолжил: — Твоя подружка замечательная барышня. Но уж слишком очевидно, что вы с ней замышляете нечто грандиозное. Так что пока не пришел твой черед, будь счастлив и береги тех, кого любишь.

Он направился к лестнице, но, ступив на первую ступеньку, вдруг обернулся и с ухмылкой спросил:

— Кстати, Ласалль — это действительно фамилия твоего отца?

— Это фамилия моей матери.

— Ну да, фамилия. А имени у нее не было? Как у тебя?

— Ее звали Клер-Мари, — произнес Жюльен невозмутимо.

— Гм, Клер-Мари, — Жиль начал подниматься, — Клер-Мари Ласалль, — повторил еще раз, словно вслушиваясь.

Где он встречал это имя раньше? Невольно его взгляд упал на небольшой шрам на ладони — след от пореза разбитым бокалом. Жиль вздрогнул, вспомнив, где и при каких обстоятельствах это произошло.

— Чем же я обязан неожиданному удовольствию видеть вас, виконт? — поинтересовался Фуше, не изъявляя при этом никакой радости.

— Я принес вам добрые вести, — ответил Жиль.

— От вашего внимания, конечно, не укрылось, ситуация у нас весьма деликатная. — Фуше откинулся на спинку кресла.

— Да, ваше превосходительство. Но труды в конце концов приносят результаты.

— Говорите.

— Заговорщики завербовали наемного убийцу.

— Заговорщики — расклад из известных нам имен?

— Совершенно верно. Все те же наемники англичан и монархисты.

— Хорошо, а кто профессионал?

— Британский агент, специалист по ядам.

— По ядам! Под каким именем он проходит?

— У него нет имени.

— Вы смеетесь надо мной?

— Ваше превосходительство, нигде не фигурирует имя, по которому его можно идентифицировать. Мы, однако, располагаем сведениями, что его родители были французами и что сам он долгие годы жил в Англии, — не моргнув глазом, лгал Жиль.

— У вас имеются доказательства? Дата покушения, по крайней мере, известна?

— У меня надежные сведения о нескольких вариантах. Но пока определенной даты нет.

— И ваши добрые вести ограничиваются этим?! — воскликнул Фуше, поднимаясь с кресла. — Император проведал о моих контактах с Меттернихом, а вы в столь ответственный момент меня подводите!

— Но ваше превосходительство… — Жиль вскочил.

— Он приказал бы арестовать меня, если б не опасался, что общественность воспримет это как тревожный сигнал ослабления его правительства.

— Осмелюсь напомнить, ваши тайные сношения с австрияком носили в высшей степени рискованный характер.

— Виконт, вы собираетесь учить меня, как делать высокую политику? Сейчас важно избежать войны и добиться отречения Наполеона. Но даже если он удержится — я останусь в выигрыше. А если уйдет, у меня есть доказательства, что я — друг нового правительства. Однако устранение Наполеона путем покушения в нынешних условиях не отвечает моим интересам.

— Доверьтесь мне. Я не допущу, чтобы произошло нечто подобное.

— Довериться вам? Я доверяю вашему благоразумию, но не вам. А посему постарайтесь запомнить хорошенько, что предотвратить заговор — значит не уничтожить, а захватить его организаторов и исполнителей и доказать их причастность к делу. Это реабилитирует меня в глазах императора и станет сильным козырем против моих врагов. Кроме того, продемонстрирует всей Европе мою добрую волю И готовность к поиску мирного выхода путем переговоров.

— Вы, как всегда, все прекрасно рассчитали.

— В том числе и ваши расценки, виконт. Однако есть нечто, о чем считаю должным предупредить вас…

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щель осторожно просунулась голова секретаря. Его превосходительство незаметным движением руки дал ему знак приблизиться. Секретарь, прошептав что-то на ухо Фуше, тотчас удалился.

— Вынужден покинуть вас на некоторое время. Располагайтесь. Прежде чем вы уйдете, нам предстоит обсудить еще один вопрос.

Такие внезапные отлучки нередко случались и прежде. Едва Фуше скрылся за дверью, ведущей в библиотеку, Жиль незамедлительно принялся действовать. В лихорадочном темпе отыскал во втором ящике письменного стола ключ, открыл им створку шкафа, где хозяин кабинета хранил конфиденциальные документы.

На полках располагались десятки папок. Однако узнать среди них нужную было для него скорее детской игрой, нежели проблемой. Из всех он, не колеблясь, выбрал одну-единственную и, придерживая рукой другие, лежавшие сверху нее, вытащил из стопки. Папка была из наиболее объемистых. На обложке — явные следы пристрастия его превосходительства к табаку в виде вызывающей отвращение россыпи мелких пятен. Преодолевая брезгливость, Жиль дрожащими пальцами распутал завязки. Теперь начиналось самое сложное — перебрать ворох бумаг и найти письмо. Это займет несколько минут. В случае чего он надеялся, что, заслышав шаги, успеет спрятать папку обратно. Верил в свое везение, и потом знал по опыту: встречу с ним могло прервать только нешуточное дело, а стало быть, Фуше будет отсутствовать не менее получаса.

В любом случае момент был критический. Хотя сам Фуше и показывал ему многие из этих документов, сейчас Жиль испытывал судьбу. Доверие, которым шеф отличал виконта, улетучилось бы мгновенно, застань он своего агента роющимся в его архиве. Секретные списки, шифрованные донесения, письменные признания, имена зарубежных друзей роялистов, тайных осведомителей, — за такие сведения многие не пожалели бы отдать все, чем владели.

Но вот и оно! Письмо лежало внутри согнутого пополам листа бумаги, на котором значилась дата, а также кратко излагались обстоятельства изъятия. Когда он увидел адрес, где при проведении обыска был обнаружен документ, у него исчезли последние сомнения — бордель на улице Сен-Дени.

Не дожидаясь звуков шагов, Жиль схватил письмо, аккуратно сложил и спрятал во внутреннем кармане сюртука. Лист бумаги, служивший обложкой, оставил в папке, водрузил ее на прежнее место, закрыл шкаф, а ключ отправил обратно в ящик письменного стола и, проделав все эти операции, уселся в кресло дожидаться его превосходительства.

Вернулся тот нескоро.

— Все крайне срочно, все безотлагательно, а главное, ситуация постоянно усложняется, — затворив за собой дверь, будто жаловался Фуше, пока не спеша приближался к Жилю. — У нас ведь осталось что-то недосказанное, не так ли? — вопрос был задан явно неслучайно.

— Вы намеревались, я полагаю, предупредить меня о чем-то.

— Ну да, хотя в вашем случае это, быть может, излишне, — произнес Фуше. — Чистая формальность. Примите мои слова как совет покровителя, более того — друга. Я знаю вас, виконт, как человека не допускающего небрежностей в работе, и тем не менее в этом деле невозможна даже малейшая оплошность. От вас не должна ускользнуть ни крупица информации, которая может быть мне полезной. Иначе разочарование мое будет окончательным и бесповоротным, вы меня понимаете?

— Прекраснейшим образом, ваше превосходительство.

Фуше величественным жестом дал понять, что аудиенция закончена.


Неожиданное открытие | Яд для Наполеона | Постоялый двор «Разочарование»