home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Июньское покушение 1815 года

Утро первого июня было столь же безоблачным, как и во все дни торжеств и празднеств в жизни императора Франции, за исключением только тех, что предшествовали началу русской кампании.

Разбуженный адъютантом в пять минут седьмого, он накинул на себя халат, сунул ноги в домашние туфли из марокканской кожи, выпил чашечку настоянной на флердоранже воды и бегло просмотрел корреспонденцию. После этого погрузился в горячую ванну, в то время как адъютант читал ему газеты.

Ванну он принимал в течение часа, то и дело открывая кран с горячей водой и наполняя помещение паром. По окончании водных процедур надел байковое белье, брюки и халат, затем нанес на лицо мыльную пену, пахнувшую душистыми травами, и открыл лезвие бритвы.

— Сир, — произнес мамелюк-телохранитель, державший ему зеркало, — прежде я не видывал подобных бритв. Даже те, что обычно использует ваше величество, не выглядят лучше. Эти поистине достойны императора.

Вещица действительно отличалась изяществом формы и роскошной отделкой. Но что особенно пришлось по душе императору, ручка из перламутра — как у английских бритв, которыми он любил бриться, была вдобавок инкрустирована серебром и ляпис-лазурью.

— Сталь выплавлена во Франции, — Бонапарт любовался бритвой, держа ее на ладони и покачивая. — Я воспринимаю это как дар нашего народа. Как доброе предзнаменование, мой верный Рустам.

Он поднес бритву к лицу, натягивая другой рукой кожу на щеке.

И тут на миг задержал лезвие, рассматривая отраженные полированным металлом стального оттенка серые миндалевидные глаза, которые с меланхолическим выражением взирали на него, будто чужие. Нет, глаза были, конечно, его, но будто не верили тому, что видят. Миндалевидные серые глаза взирали на него недолго — блестящая поверхность стали моментально затуманилась от дыхания. Тогда он перевел взгляд на зеркало, стер ребром ладони со стекла осевшие на нем капельки пара и придвинулся ближе. Окунул лезвие бритвы в тазик с горячей водой, стоявший рядом, и привычным движением провел им сверху вниз по натянутой коже щеки. И тотчас почувствовал легкое жжение в области скулы.

Было семь с четвертью утра.

Он дотронулся до места, где жгло, — на кончике пальца отпечаталась кровь.

— Как ты думаешь: он уже побрился? — выпалил с порога неожиданно появившийся Огюст, целиком и полностью одетый и готовый.

— На данный момент, полагаю, он уже должен приступить к этой процедуре, но ему не хватило времени довести ее до конца, — ответил Жюльен, промывая ранку.

— А что если он не порезался?

— Тебе при бритье часто удается избежать травм? А здесь будет достаточно самой незначительной царапины. Меньше, чем этот порез, — Жюльен промокнул скулу краем полотенца. — Даже невидимой невооруженным глазом.

— Ты уверен?

— Я использовал сильнейший яд. А по словам некоего юноши, пользующегося твоим доверием, император выскабливает лицо на совесть.

К девяти часам они вышли на прогулку. День выдался на редкость ясным, без единого облачка. Улицы были полны народа. Все направлялись на Марсово поле, где предстоял грандиозный парад. Ни для кою не было секретом, что торжественное зрелище задумано императором с целью настроить французов на боевой лад в связи с надвигавшейся войной. Бонапарт желал воодушевить, более того — опьянить людей предчувствием грядущей схватки. Ибо война — дело не одной лишь армии, в войне участвует вся страна. И именно народу будут салютовать залпами артиллерийских орудий батареи, расположенные в пяти точках Парижа: на Йенском мосту, близ Дома Инвалидов, на Монмартре, у Венсенского замка и на Марсовом поле. Гром патриотической канонады, как предусматривалось программой, был призван пробудить сердца к историческим свершениям.

Чуть позже подтянулись цепи копейщиков в ярко-красных мундирах и конная гвардия. Герольды в шитых золотом фиолетовых мантиях с орлами возвестили приближение кортежа; в каретах, запряженных лошадьми, украшенными пышным плюмажем, проследовали высшие должностные лица государства и придворные чины. Наполеон, согласно сценарию, должен появиться в последнюю минуту, в сопровождении маршалов, ехавших верхами, а также множеством пажей, конюших и стременных. Всем присутствующим предписывалось приветствовать императора овацией и скандированием приветственных лозунгов. Таким образом, война в глазах народа стала бы практически признанным и освященным средством достижения мирного будущего.

На Марсовом поле высилось специально возведенное многоярусное ступенчатое сооружение — увенчанный троном помост и трибуны для сановников императорского двора. Без пяти десять, когда члены правительства рассаживались по местам, в гуще народных масс, собравшихся на площади, вдруг пробежал слух, что император задерживается.

В десять пятнадцать заерзали и начали проявлять беспокойство представители духовенства — облаченные в торжественные одеяния кардиналы, архиепископы и епископы. Под беспощадными лучами солнца застыли по стойке смирно в ожидании полководца пятьдесят тысяч солдат. Всюду реяли знамена. Со всех сторон продолжал стекаться народ.

Жюльен и Огюст решили ждать развязки на подступах к Йенскому мосту, смешавшись с простым людом.

Именно здесь, через Йенский мост, проследовал бы кортеж, если бы Наполеон вдруг остался цел и невредим. Жюльен, однако, такой исход исключал. По его прогнозам, вскоре должны были объявить о трагедии и отменить торжества. Тем не менее время шло, и с учетом стоявшей на кону ставки он начал допускать возможность иных вариантов. В частности — проведения мероприятий без Наполеона. Отсутствие императора могут объяснить неожиданным недомоганием — тем самым будут формально соблюдены внешние приличия. Но какой смысл продлевать агонию режима? В чем Жюльен был безоговорочно уверен, так это в яде. Никаких неожиданностей. Никаких надежд на спасение. Никаких отсрочек — час истины пробил.

Стрелки показывали четверть одиннадцатого. Вне зависимости от того, коснулось ли кожи лица Бонапарта отравленное лезвие, судьба к этому времени — как бы ни обстояли дела — свое веское слово уже сказала. Бонапарт, по военной привычке, брился всегда на рассвете.

Жюльен пристально всматривайся в противоположный берег Сены. Пока, судя по всему, кортеж из Елисейского дворца не выезжал. В толпе уже обсуждали: не слишком ли долго томят ожиданием народ? Огюст искоса наблюдал за другом, пытаясь угадать ответ на мучивший его вопрос, но по непроницаемому виду Жюльена определить что-либо было невозможно. Еще чуть-чуть, еще полчаса, и они могут быть абсолютно уверены в успехе предприятия.

Хотя Жюльен в том и не признавался, в глубине души он все же допускал третий вариант: чье-то вмешательство сорвало отравление. Но как это могло произойти, если каждая деталь плана разработана и исполнена с максимальной точностью?..

Во дворец посылка с бритвами поступила точно в рассчитанный срок и была принята на основании указанных ими сведений об изготовителе. Через своего человека при дворе они удостоверились, что после соблюдения необходимых формальностей бритвы попали в руки Маршана, личного камердинера Бонапарта.

Жюльен сжал в руке медальон. Все шло в соответствии с задуманным. Провал в его планы не входил.

— Мои самые искренние поздравления, мсье, — произнес знакомый голос прямо под ухом Жюльена.

Обернувшись, он лицом к лицу столкнулся с Жилем, который стоял, опираясь на свою неизменную трость. На нем был жакет, отделанный по бортам белым кружевом. Из кармана замшевого жилета на ленточке свисал золотой ключ. Жиля сопровождали три здоровенных субъекта. По их виду Огюст тотчас понял, что встреча не сулит ничего доброго.

— Немногим выпадает удача заполучить в жены такую красавицу, — завершил Жиль начатую мысль.

— Что вам угодно, виконт? — справившись с первым удивлением, спросил Жюльен. — Ведь вы отлично знаете, что я никогда не рад вас видеть. В том числе и сейчас.

— Сударь, у меня к вам срочное дело. Нам нужно переговорить. И сегодняшний день как нельзя лучше для этого подходит. Если память мне не изменяет, при нашем последнем свидании я посоветовал вам беречь тех, кто вам дорог, — произнеся эти слова, Жиль поднял вверх указательный палец, и его приспешники тут же растворились в толпе.

Посмотрев на Огюста выразительным взглядом, в котором тот прочел просьбу без промедления отправиться домой и позаботиться о безопасности Сары, вслух Жюльен сказал другу:

— Это касается исключительно его и меня. И будь что будет, я не хочу, чтобы ты вмешивался.

Затем, оставшись наедине с Жилем, обратился к нему:

— Если ты тронешь мою жену хоть кончиком пальца и по твоей вине хоть один волос упадет с ее головы, ничто не спасет тебя, даже обещание, данное мною твоему отцу.

— Тронуть? Ее? Да если б мне такое и пришло на ум, то, наверное, в самую последнюю очередь. — Жиль, развернувшись, встал рядом с Жюльеном и посмотрел в сторону Елисейского дворца. — Однако ты меня удивляешь. Говоришь так, словно ты чем-то лучше меня. — Не глядя на Жюльена, вынул из кармана жакета сложенную бумагу. — У меня для тебя две новости. Сначала хорошая: можешь больше не тратить время на ожидание — твой план удался.

— Не понимаю, о чем ты!

— Должен отметить: ты ловко все устроил. Бритвы, яд… Признайся, ты всерьез думал, что никто не догадается? Не беспокойся, я тебя не выдам… Но на этом с хорошими новостями покончено. Перейдем к плохому, — добавил он, протягивая Жюльену бумагу. — На, читай, — и в его взгляде блеснуло нечто зверское.

Снедаемый тревогой и нетерпением, Жюльен жадно вчитывался в каждое предложение. Дойдя до последней строки письма, почувствовал себя оглушенным. Потом вернулся к началу, вновь прочел от первой до последней строчки и поднял глаза на криво ухмылявшегося Жиля. В глазах у Жюльена потемнело, будто перед ним вдруг опустили черный полог. Ноги стали ватными. Голова шла кругом. В который раз он ошеломленно перечитал в обращении имя матери, но главное — то имя, которым письмо было подписано…

— Ты, конечно, обратил внимание на подпись? — вернул его к действительности Жиль. — Письмо написано двадцать шесть лет тому назад. Тогда он еще был обыкновенным лейтенантом артиллерии и носил свою итальянскую фамилию.

— Откуда у тебя это письмо? — спросил Жюльен, но губы плохо его слушались.

Пропустив вопрос мимо ушей, Жиль язвительно заметил:

— Ну, и какая же теперь между нами разница? — и вырвав бумагу из рук Жюльена, нанес решающий удар: — Сегодня утром ты убил своего отца.

Не дав Жюльену опомниться, Жиль предложил ему проследовать в стоявший неподалеку конный экипаж. Потрясение было столь велико, что Жюльен, утратив способность адекватно реагировать на события, выполнял все требования — безучастно, но сохраняя достоинство и не позволяя дотрагиваться до себя. Сил у него осталось ровно столько, чтобы дойти собственными ногами до кареты, сесть в нее и закрыть глаза.

За время, пока они ехали в коляске, никто не проронил ни слова.

— О, мадам, они все чудесные! Я, право, не знаю, какое выбрать! — Мими понемногу справлялась с замешательством, охватившим ее при виде вороха роскошных платьев, разложенных перед ней.

— Ты можешь примерить все. — Сара, теребя на груди подвеску, стояла у окна.

— О, мадам, — голос Мими звучал приглушенно от душивших ее чувств, — мсье Жюльен не забыл о мечтах Мими-Печальницы. Ах! Какие элегантные платья! У этого юноши золотое сердце…

Сара, опасаясь, что не сумеет скрыть тревогу, которую в ней рождала неопределенность, предпочла остаться в особняке. Она и Жюльена хотела убедить, чтобы он никуда не ходил, но он стоял на своем. С недавних пор молодая женщина чувствовала опасность так ясно, как никогда прежде.

— Извини, Мими. Что ты сказала? — переспросила Сара.

Именно в этот момент, ровно в одиннадцать утра, загрохотали батареи орудий. Сара вздрогнула. Растянувшаяся длинным шлейфом процессия под восторженные возгласы толпы вступила торжественным маршем на городские улицы. Глазную карету сопровождала верхом четверка маршалов, на чьих лицах застыло выражение необычной серьезности. Они скакали, исполненные печали от знания того, что, несмотря на внешний блеск и помпу, нынешнее утро знаменует необратимый поворот в судьбе Франции.

Огюста грохот канонады застал в другой части города, а именно — поблизости от дома 145 по улице Сент-Оноре, то есть возле резиденции виконта де Меневаля. Громовые раскаты усилили беспокойство друга Жюльена, ибо могли означать что угодно.

Огюст понял по-своему немую просьбу Жюльена, обращенную к нему. Он не отправился к его дому, поскольку был уверен — опасность Саре не угрожает. Некоторое время следил издалека за телохранителями Жиля и, убедившись, что те ходят кругами без определенной цели и никуда не спешат, решил переключить внимание на Жюльена и не отходить от него далеко. Просчет состоял в том, что Огюст не сумел верно оценить развитие ситуации и к моменту, когда суматоха и бурление многолюдной толпы достигли апогея, окончательно потерял из виду тройку головорезов. Увидев, как его друг садится вместе с Жилем в карету, вскочил в первый проезжавший мимо фиакр и последовал за ними. Так он оказался у особняка де Меневаля, где и пребывал в дозоре, снедаемый нетерпением.

В пять минут первого кортеж императора прибыл на Марсово поле, и все взгляды обратились к остановившейся карете.

В те же самые мгновения в подвале особняка на улице Сент-Оноре, в сыром каменном мешке, надежно укрытом от внешнего мира железной дверью, замок которой открывался золотым ключом, виконт де Меневаль распорядился привязать Жюльена к стулу.

Три костолома, приехавшие раньше шефа и силой затащившие пленника в подземелье, мастерски справились с этим заданием, после чего возможность исполнять главную роль предоставили виконту. Под левым глазом у Жюльена уже переливался фиолетово-багровыми цветами кровоподтек: Жиль, не считая более нужным пускаться в объяснения, нанес беззащитному противнику прямой удар кулаком в лицо. Затем вынул из рукава кружевной платочек и, поднеся его к разбитому носу Жюльена, из которого хлестала кровь, сказал:

— Можешь кричать сколько угодно. Тебя никто не услышит. Стены здесь вдвое толще, чем наверху.

— Ты жалкий трус и подлец, и всегда был таким.

— Итак, ты решительно настроен не подписывать, — Жиль побарабанил пальцами по бумаге, лежавшей перед ним на столе. — Гм, на документе, конечно, нет числа, признаю. Но когда ты вступишь во владение имуществом моего отца, мы сможем проставить дату. Нотариус заверит это, и все необходимые формальности будут соблюдены, — Жиль убрал платок от лица Жюльена.

У того кровь продолжала ручьем литься из носа. Несколько крупных капель упали на серебряный медальон, который привлек к себе внимание Жиля. Он резким движением сорвал цепочку и продолжил:

— В конце концов, ты сам видишь: я провел фундаментальное исследование. Здесь приведен подробный перечень того, что отписывает в мою пользу даритель, то есть Жюльен Ласалль, являющийся, как нам известно, презренным наемным убийцей. В список включена, разумеется, и весьма доходная сахарная плантация близ Нового Орлеана. Ты уступаешь ее мне, равно как и все прочее, в качестве дара, — Жиль сосредоточенно рассматривал медальон. — Это будет справедливо, ты не находишь? Сначала ты все отнял у меня, а теперь мы меняемся ролями. Что ж ты не хорохоришься? — Жиль, словно оценивая, подкинул на ладони медальон. — А ведь это еще далеко не самое страшное, что с тобой произойдет, если ты не подпишешь бумаги.

И пока один из его приспешников снимал с себя и аккуратно развешивал жакет, другой уже принялся за дело. За ударом в солнечное сплетение последовали два не менее мощных удара в лицо. Жюльен, ловя воздух широко раскрытым ртом, не сложился пополам и не упал на землю лишь потому, что был накрепко прикручен веревками к стулу.

— Ах, какой же он славный!.. — в который раз отметила Мими, со вздохом примеряя третье платье. — Этот юноша достоин всего самого лучшего на свете, мадам. То, что помнят о никому не нужной старухе, такой, как я, — любуясь в зеркале платьем из крепа, она обеими руками схватилась за голову, — уже одно это, мадам, наполняет радостью мою горькую жизнь.

— Мими! — воскликнула вдруг мгновенно побледневшая Сара, не отводя взгляда от окна. — Случилось что-то ужасное!..

Внизу, из остановившейся напротив полицейской кареты высыпала группа вооруженных людей и оцепила входную дверь.

Между тем Огюст продолжал караулить у особняка де Меневаля. Сколько длилось его дежурство? — он не смог бы ответить и сам. Может, два часа, а может — три… Пушки давно отгрохотали, тем не менее никакой ясности, в том числе и относительно дальнейших действий, так и не наступило. Кто же знал, что времени у него будет достаточно, чтобы собрать здесь хоть целую армию? Но теперь оставить пост даже ненадолго он не мог. Проверив, что пистолет на месте, — за поясом на спине, Огюст собирался уже было идти к входной двери и в случае необходимости силой прорываться внутрь, когда вдруг увидел полицейских, окруживших особняк…

— Ты ничего… не добьешься… от меня, — бормотал Жюльен, с трудом произнося слова, ибо говорить для него стало сущей пыткой. — Верни медальон…

Он был весь залит кровью, лицо разбито, глаза едва открывались.

— Ну зачем тебе какая-то ничем не примечательная серебряная вещица, когда ты близок к тому, чтобы потерять абсолютно все? — небрежно поигрывал медальоном Жиль. — Послушай меня. У тебя лишь два варианта. Если подписываешь — лишаешься только имущественных благ. А если отказываешься подписать, я забираю у тебя все. Ты понимаешь, о чем я?

Голова Жюльена упала на грудь. Если бы не еле заметное подергивание рук, можно было подумать, что сознание покинуло его, в то время как он пытался незаметно избавиться от пут или найти такое положение рук, в котором веревки причиняли бы меньше страданий.

Жиль отступил в сторону и взглядом приказал занять свое место одному из подручных, бретонцу со свирепой физиономией и внешностью профессионального убийцы, которого изгнали из полиции за применение недозволенных методов дознания. Жюльен, интуитивно ощутив приближение палача, приподнял голову и, насколько мог, открыл глаза. В тот миг, когда он пытался сфокусировать взгляд на убийце, его потряс сокрушительный удар в лоб, после которого он отключился.

— Отвяжите и убедитесь, что он готов, — распорядился Жиль.

Удар оказался столь сильным, что стул с привязанной к нему жертвой опрокинулся и его пришлось поднимать. Когда распутали узлы и сняли веревки, безжизненное тело сползло на пол, а из проломленной головы натекла лужа крови.

В ту же минуту послышался осторожный стук в дверь.

— В чем дело? — спросил Жиль, не открывая.

— Там двое полицейских, мсье, желают вас видеть, — ответил из-за двери нерешительный голос.

— Скажи им, я сейчас, — Жиль, подбросив медальон, не стал его ловить, а потом, повернувшись к подручным, поторопил: — Ну, быстрее, что с ним?

— Мертвее не бывает, мсье, — похвастал бретонец.

— Если через полчаса я не вернусь, вы и без меня знаете, что делать.

Уходя, Жиль зацепился взглядом за медальон, который при ударе об пол раскрылся. Секунду подумав, он поднял украшение и положив в карман.

Поднимаясь наверх, Жиль за пару секунд прокрутил в голове возможные причины появления полиции. Наиболее вероятным представлялось, что покушение прошло успешно (убеждая в этом Жюльена, сам он фактических подтверждений не имел), и логично было предположить, что его вызывает Фуше, а полицейские присланы для сопровождения и охраны. Нервы у Жиля были столь взвинчены, что, приняв данную версию за основную, он все же подумал, не лучше ли ему скрыться. Но все же прогнал дурные мысли, — бегство скомпрометировало бы беглеца, косвенно свидетельствуя о причастности к чему-то предосудительному, и в худшем случае могло означать добровольный отказ от всех личных планов. Да и чего ему бояться? Позиции его надежны, будущее — безоблачно, ну а личное состояние, даже если не удастся заполучить отцовское наследство, все равно будет расти. Уж об этом-то он сумеет позаботиться.

К тому же виконт де Меневаль пользовался покровительством самого могущественного, после Наполеона, человека Франции. А что касается похищения письма или определенных результатов профессиональной деятельности, которые он в личных интересах иногда утаивал от шефа, за это опасаться не стоило. Да, действительно, выяснив во всех деталях план покушения на Наполеона, он практически способствовал его совершению. Вплоть до вчерашнего дня, когда посылку с бритвами передали в руки камердинеру императора, он шел по правильному следу. Однако жажда мщения пересилила в нем лояльность Жозефу Фуше, ибо месть Жиль рассматривал как акт правосудия и восстановления справедливости собственными руками. Фуше, скорее всего, располагал лишь теми сведениями, что ему сообщил он, его лучший секретный сотрудник. Но даже если министр и получил дополнительную информацию из других источников, у него, в сложившейся ситуации, было более, чем у кого бы то ни было, оснований молчать.

Обдумав все это, Жиль спокойно вышел в гостиную. Но когда ему предъявили ордер на арест, подписанный самим министром полиции, он изменился в лице.

— Надеюсь, ради вашего же блага, что вы ничего не напутали, — заявил он лишь для того, чтобы последнее слово осталось за ним, поднимаясь на ноги, вынул из кармана и положил на стол медальон.

Мими, которую при одном только слове «полиция» охватила мелкая дрожь, тем не менее взяла инициативу в свои руки. В какую бы историю (какую именно — до этого ей нет дела) ни оказались замешаны ее друзья, она считала себя обязанной помочь им спасти свои головы.

— Откройте! Полиция!

Мими отворила дверь. Перед ней стояла группа вооруженных до зубов полицейских.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила она, не приглашая войти.

— Мы прибыли по приказу его превосходительства министра полиции. Дом окружен. Сопротивление бессмысленно.

Мими провела незваных гостей в малый салон, была с ними обходительна и в меру разговорчива — не болтала без умолку и не молчала как рыба, а вполне убедительно объяснила, что мадмуазель надо дать время, чтобы одеться. Руки держала так, чтобы не было видно, что они дрожат, и вообще старалась ничем не вызвать подозрений. В частности, выходя из салона, намеренно оставила дверь открытой.

Мими бросилась в комнату Сары, захватив по пути узелок со своими обносками, которые не выбросила, а только велела прислуге постирать. Напялила свое платье на Сару, наспех обкорнала ей ножницами роскошные локоны, растрепала, лицо вымазала каминной сажей собиралась уже вести девушку к черному ходу, когда та решительно произнесла:

— Теперь твоя очередь, Мими.

— Но… кто-то должен остаться, мадам.

Не слушая возражений, Сара помогла Мими обрядиться в старое тряпье. Прежде чем бежать через одну из задних дверей, Сара дала наставления верному слуге:

— Не дай схватить его. И скажи, что я буду ждать. Ты запомнил название постоялого двора? Я буду ждать сколько потребуется.

Сара и Мими, совсем как пара нищих побирушек, вышли из дома ни кем не узнанные.

Когда Огюст увидел, что Жиль в сопровождении двух агентов садится в полицейскую карету, он остолбенел. Первым его порывом было прорваться в особняк. Однако он помнил о подручных Жиля. А что если они находились там все то время, пока он стоял у дома? Подождав еще немного и не наблюдая никакого движения, он направился к входной двери.

В тот самый момент в боковом переулке показалась фура. Огюст отпрянул к стене и, вжавшись в нее, замер. На вид это был обычный воз, груженный сеном и сверху накрытый куском парусины. Он был в двух десятках метров — достаточно близко, чтобы распознать в ехавших на нем мужчинах подручных Жиля. Двое сидели на козлах, а третий — у заднего борта из продольных жердей. Огюст вдруг понял, что это может означать. Он уже знал наверняка, что Жюльена в доме нет.

На перекрестке повозка продолжила движение направо, удаляясь от особняка. При повороте, из-за резкого крена, с копны упало немного сена, и по тому, как засуетился тот, что сидел сзади, как тщательно стал оправлять парусину, Огюст понял, что не ошибся, и бросился за извозчиком.

Три дня спустя, 4 июня, состоялся всенародный праздник. На Елисейских полях в тридцати шести фонтанах били струи вина, накрытые тут и там столы ломились от яств. Под открытым небом давали представления актеры и играли оркестры. Толпы гуляющих стали разбредаться по домам лишь поздней ночью, когда отгремел фейерверк на площади Согласия.

Уже под покровом ночной темноты некто, никем не узнанный, прибыл в Консьержери.

Посетителя провели по лабиринту тюремных коридоров к тесной одиночной камере. Перед ее решеткой, взяв у одного из тюремщиков масляный фонарь, он приказал оставить его наедине с заключенным. Потом, подняв светильник, открыл лицо.

— Ты меня разочаровал, мой друг. А я ведь предупреждал тебя: этого делать не следует, — голос звучал убаюкивающе мягко.

— Ваше превосходительство!.. — воскликнул Жиль, ибо это был он.

Он был в той же одежде, в которой его арестовали три дня назад, но уже заметно потрепанной и грязной. Поднявшись с тюфяка, валявшегося прямо на полу, он подошел к толстым прутьям решетки.

— Ваше превосходительство, это недоразумение! Я не знаю, что вам на меня наговорили, но клянусь Богом — я не мог предотвратить его гибели.

— Чьей гибели?

— Императора.

— Глупец, император жив и здоров! Причем чувствует себя гораздо лучше, чем ты или я, и готов идти войной против всей Европы. Но мне думается, что высокая политика тебя уже не должна занимать.

— Жив? Император жив? — переспросил пораженный Жиль.

— И как никогда полон грандиозных замыслов. В то самое утро, когда я не дал ему побриться… а точнее, предотвратил использование им для бритья отравленного лезвия, в то утро мы переговорили наедине. Император был спокоен. Покушение, как известно, способствовало его восхождению на престол, и я посоветовал ему воспользоваться нынешним покушением для отречения. Церемония на Марсовом поле очень подходила для подобной цели. И если бы он принял мой совет, на троне воцарился бы его сын, и войны удалось бы избежать.

— Но как вы узнали, когда состоится покушение?

— Мне вовремя доложили. И я успел, когда император — в данном случае лучше и не скажешь — находился на волосок от гибели. Излишне говорить, что все участники покушения уже за решеткой… за исключением тех, кто мертв. Это страшное расточительство — сохранять жизнь заговорщикам! А что касается тебя… увы! Тот, кого не существует, не способен ни за что нести ответственность, не так ли? Мелкая кража, которую ты совершил из моего секретного архива, — ее одной уже достаточно, чтобы остаток жизни провести за решеткой. У предательства есть свои пределы. И своя цена.

— Но ваше превосходительство… ваше превосходительство… — взмолился Жиль, бросаясь грудью на решетку и устремляя руки к Фуше, так что тот даже отступил. — После стольких лет…

— Теперь трудные времена для предателей, и похождения виконта де Меневаля, подошли к концу. Никто, ни сегодня, ни завтра о нем не вспомнит. Отныне ты — безвестный узник, лишенный всего на свете.

— Умоляю, ваше превосходительство! — уже стонал у решетки Жиль. — Пощадите! Мне известно гораздо больше, чем вы думаете. Я могу вам пригодиться. Используйте меня, как вам будет угодно. В противном случае…

Фуше накинул на голову капюшон и вновь поднял фонарь.

— Мне неясно лишь одно: за каким дьяволом тебе понадобилось письмо?

Жиль, цепляясь обеими руками за прутья, медленно сполз по ним вниз и рыдал, прильнув лицом к холодному железу решетки.

— Тюремщик! — кликнул посетитель в капюшоне и, не произнеся более ни слова, растаял в конце коридора.

Жиль остался один в кромешной тьме. Прошло немало времени, пока он встрепенулся, словно что-то вспомнив. Не переставая всхлипывать и сетовать на незавидную долю, он лихорадочно обшарил карманы, а затем на четвереньках отполз в дальний конец камеры. Нашел там спрятанные письмо и записку. Стоя на коленях, Жиль держал два отсыревших листка — и шепотом повторял:

— Богатство… Вот оно, несметное богатство… Теперь ему нет цены…

— Сара, — войдя в комнату, сказал кюре, — тебе следует поесть.

— Спасибо, падре, я не голодна, — Сара оперлась на руку Огюста.

Священник и его сестра, мадмуазель Барро, испытывали к молодой женщине не только искреннюю привязанность, но и — с недавней поры — глубокую благодарность. Денежная помощь Сары пришла к ним как нельзя кстати, отведя угрозу разорения. Жером и Батист, которые остались здесь, избежав участи бесприютных бродяг, и подавно считали свой долг неоплатным и всячески старались быть полезными постояльцам и благодетелям, особенно сейчас — в час беды.

Доктор, осмотрев больного, он неожиданно резким движением повернул голову Жюлена из стороны в сторону. Сара одной рукой прижимала к губам платок, а другой опиралась на плечо Огюста, бледного как полотно и небритого, со свежей раной на щеке.

— Сознание никак не возвращается к нему… — то ли спросила, то ли констатировала Сара.

— Весьма сожалею, но дела обстоят именно так, — врач поправил прикрывавшее Жюльена одеяло и поднялся.

— Разве такое возможно? Ведь прошло уже двое суток, — вступил в разговор Огюст.

— Глотательный рефлекс присутствует. Со стороны функций дыхательной системы и деятельности сердца изменений тоже не наблюдается. Его забытье сравнимо с глубоким сном, — задумчивый тон доктора выдавал бессилие медицины; уставившись в пол напряженным взглядом, он словно находил там нужные умные слова, материал для своей наукообразной речи: — В ряде случаев, в результате травмы мозга у пациентов сохраняется цикличность смены сна и бодрствования, пациент способен самостоятельно дышать и даже производить спонтанные глотательные движения, однако самопроизвольная ментальная активность, равно как и моторика отсутствуют. Возможны лишь спазматические сокращения, подергивания конечностей. Жюльен сейчас именно в таком состоянии.

— И сколько времени он может в нем пробыть? — спросила Сара.

— Никто не знает.

— Бедный юноша! Какое несчастье! — пробормотал себе под нос кюре.

— Если вы верите, — добавил лекарь, — молитесь за его выздоровление. Мои знания и опыт подсказывают: остается только надеяться и ждать.

— Я провожу вас, — кюре пропустил лекаря вперед, затворив за ними дверь.

— Во всем виноват я…

— Ты не должен так говорить. Он… он обязательно выздоровеет, — и Сара уткнулась лицом в подушку Жюльена.


Постоялый двор «Разочарование» | Яд для Наполеона | Самозванец