home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Детальный план

Примерно в тех же самые дни Жиль пичкал свою жертву последними дозами мышьяка. Они были «ударными» по сравнению с прежними, и самочувствие Наполеона резко ухудшилось, что сопровождалось классическими симптомами: сухим кашлем, тошнотой, мучительной рвотой, холодным потом, болезненной светочувствительностью, жжением в желудке, пожелтением кожного покрова, слабостью, окоченением ног, неутолимой жаждой… Еще через несколько дней Жиль, как и задумывал, прервал фазу перманентной интоксикации, или, иными словами, после продолжительного применения прекратил давать мышьяк и стал ждать, когда врач, корсиканец Антоммарки, пропишет то, что медики прописывают при подобных симптомах, не будучи в состоянии поставить определенный диагноз: каждый из перечисленных симптомов в отдельности мог свидетельствовать о различных болезнях, однако в совокупности они представляли весьма противоречивую картину и не позволяли сделать однозначный вывод относительно характера заболевания. Сонливость неожиданно сменялась бессонницей. После периодов полного отсутствия аппетита на Наполеона вдруг нападал неутолимый голод. К каким последствиям это могло привести? Что за недуг заставлял страдать императора, мучая его день за днем? Язва желудка, болезнь печени? Антоммарки пребывал в растерянности.

Тем не менее признаваться в своем профессиональном бессилии не спешил. Он добился разрешения императора на то, чтобы тот позволил ему проконсультироваться с коллегами, выбрав из числа находившихся на острове медиков наиболее компетентного. Антоммарки переговорил с доктором Арноттом, хирургом второго британского полка. Описал ему симптомы и течение болезни. Военный врач порекомендовал прогревать брюшную полость большой грелкой, ставить на лоб уксусные компрессы и принимать слабительное.

Император отрицательно отнесся к советам англичанина и тем самым закрыл дебаты по поводу методов лечения.

Жиль, в свою очередь, видя, что Антоммарки не спешил прописать пациенту то, что диктовал обычай, начал подозревать его в какой-то собственной игре. Тем более что тот был корсиканцем, как Бонапарт, и ни у кого на службе не состоял. Это обеспечивало ему независимость, хотя, с другой стороны, заставляло осторожничать. Жиль попытался убедить императора в том, что Антоммарки не достоин доверия и его надобно заменить на французского доктора.

Наконец Антоммарки все-таки отреагировал так, как и ожидалось. Начался второй акт драмы под названием «Отравление».

Жиль знал, что в случае длительных желудочных расстройств врачи обычно прописывали Tartarus emeticus , рвотный камень. Других средств не существовало. Практика эта сложилась давно и имела широкое хождение, в том числе во времена маркизы де Бринвилье. «Тартарус эметикус» своим неприятным вкусом вызывал позывы на рвоту, а вместе с ней, как тогда думали, организм очищался от вредных веществ. Итак, в лице доктора Жиль обрел невольного пособника.

Со рвотной массой из желудка удалялись остатки мышьяка, которые вполне могли быть обнаружены при посмертном вскрытии. А во-вторых, рвотный камень, воздействуя на ослабленный организм, приводит к притуплению, а затем и исчезновению нормального рвотного рефлекса, — естественной защитной функции желудка, лишившись которой организм становится как никогда уязвим.

Бонапарту прописали прием рвотного двумя дозами в день с промежутком в двенадцать часов, и результаты не заставили себя ждать. Все шло в точности, как рассчитывал Жиль. Император выказывал ему такое же доверие, как и прежде, и, видимо, был уже внутренне готов к тому, что заключительная часть его жизненного пути будет погружена во мрак. Но самое главное — он все чаще стал говорить о завещании. В этом Жиль усмотрел знак, что настало время ускорить процесс. Успех находился на расстоянии вытянутой руки, и теперь его беспокоило лишь одно, — опасение, что кто-то может ему помешать.

Кто из окружения императора мог о чем-нибудь догадаться, когда все столь тщательно продумано? Маршан? Бертран? Монтолон? Монтолона, который дольше других находился у ложа Наполеона следовало опасаться в первую очередь. У Жиля не выходил из головы случай, когда граф чуть было не увидел, как он подмешивал мышьяк в бочку с вином. Или все же увидел?..

Император, часто жаловавшийся на жгучую жажду, пристрастился к оршаду — напитку, который готовили из сладкого миндаля и флердоранжевой воды для придания апельсинового вкуса. Жиль вознамерился приготовить оршад по всем правилам, то есть с добавлением горького миндаля, но в пропорции, соответствовавшей скорее рецепту маркизы де Бринвилье. Однако на острове Святой Елены достать горький миндаль представлялось делом весьма сложным. Тогда Жиль вспомнил, что его можно заменить косточками персика. Их ядра в составе оршада производили эффект, подобный маслу горького миндаля.

В тот день, когда он отправился в сад за персиками, к нему неожиданно подошел граф де Монтолон.

— Вы так увлечены сбором фруктов, Жиль…

Жиль обернулся.

— Персики нужны для приготовления оршада, мсье. Вместо горького миндаля.

— Вместо горького миндаля? Любопытно.

— В Джеймстауне горького миндаля не купишь, а косточка персика вполне может его заменить.

— Понятно. Но отчего же вы ничего не сказали раньше? Я сегодня же обращусь к губернатору, чтобы нас обеспечили горьким миндалем.

— Благодарю вас, мсье.

— Не стоит благодарности. Хотя я нахожусь здесь с единственной целью — служить императору, но принимая во внимание вашу близость к нему, буду стараться по возможности удовлетворять и ваши просьбы, вы понимаете меня?

— Отлично, мсье.

— Да будет вам известно, ваша беззаветная преданность его величеству, ваше беспокойство о его здоровье очень трогают меня. Вы можете быть уверены, что никто, кроме меня, не способен в должной мере оценить ваши усилия.

— Вы делаете мне честь. Однако прошу простить, меня ожидает его величество.

— Полно, Жиль. В дальнейшем дела, подобные сбору урожая, поручайте попечению прислуги.

Жиль, коротко кивнул, повернулся и быстрым шагом направился к дому. Он был взволнован.

Оказывается, Монтолон не только осведомлен о делах Жиля, но и хочет, чтобы тот об этом знал. «По-видимому, в этом театре ужасов на краю света я невольно стал исполнителем роли, уготованной Монтолону», — мелькнуло в голове у Жиля.

С наступлением ночи к нему вернулось присутствие духа. Не позволяя страхам взять верх над разумом, он заново взвесил все обстоятельства. Если его не схватили за руку раньше, почему это должно случиться теперь, когда остается нанести лишь один — последний и решительный — удар? К тому же не следует сбрасывать со счетов то обстоятельство, что Бонапарт недавно составил завещание и граф, судя по некоторым признакам, включен в число облагодетельствованных. Окончательный ответ на этот вопрос содержался в трех объемистых пакетах, обвитых лентами и запечатанных сургучными печатями с оттиском герба императора. Жиль видел их собственными глазами, но вот теперь они исчезли из поля его зрения.

Спустя несколько дней губернатор прислал в Лонгвуд-хаус коробку горького миндаля.

А буквально на следующий день до ушей Жиля дошла тревожная информация из совершенно неожиданного источника — от генерала Бертрана, самого верного и самого несчастного из находившихся на острове соратников императора.

Анри Бертран был примерно одного возраста с Наполеоном и служил у него еще с Египетской кампании. В ранге гофмаршала двора он управлял делами во дворце Тюильри, затем разделил с императором изгнание на остров Эльба и вот теперь оказался на Святой Елене. Бертран прослыл человеком педантичным до мелочей, необщительным, скрытным и не особенно деликатным в суждениях о людях. Он каждый божий день непременно бывал у императора, хотя жил — с женой Фанни и четырьмя детьми — на некотором удалении от Лонгвуд-хауса. Это расстояние с течением времени стало непреодолимым препятствием — Бонапарт охладел к Бертрану в пользу Монтолона, который после отъезда семьи делил с императором кров и всегда был к его услугам. Бертран так и не смог примириться с тем, что почетное место приближенной особы перешло Монтолону — аристократу с сомнительным прошлым и с не менее сомнительным моральным обликом.

Итак, Бертран, переживавший момент слабости (ему уже не менее, чем его супруге, хотелось отсюда уехать), поведал Жилю, что император потерял рассудок и невозможно даже себе представить, чтобы он, с его помутившимся разумом, самолично составил завещание, так что, возможно, его последняя воля написана под диктовку де Монтолона. И это говорил один из трех душеприказчиков! Двумя другими были все тот же Монтолон и главный камердинер Луи Маршан.

Жиль серьезно обеспокоился судьбой своей доли в наследстве. Незадолго перед тем он уже испытал неприятные ощущения, когда Наполеон не назначил его душеприказчиком. Однако то, что сказал Маршан, породило в нем самые мрачные предчувствия.

Состояние здоровья императора продолжало неумолимо ухудшаться. Он все реже вставал, не ел почти ничего, кроме супа, иногда — яйца или кусочка печенья. Зато жадно пил вино с ложки, равно как и напиток из горького миндаля, которым Жиль обильно поил его для утоления жажды.

Те, кто знавал Наполеона в расцвете сил и могущества, содрогались от ужаса, видя слабость и немощность великого человека. В отдельные моменты, балансируя на грани помрачения рассудка, он мог долго выспрашивать об одном и том же, как обычный смертный, преследуемый навязчивой идеей или потерявший память.

С учетом всех этих обстоятельств Жиль счел наиболее полезным для себя ускорить развязку. Этот вывод он сделал в ночь с первого на второе мая 1821 года.

В тот самый час, когда Жиль принял решение ускорить приближение кончины императора, корабль, на борту которого находился Жюльен Ласалль, под всеми парусами шел курсом на остров Святой Елены. Широко расставив ноги и заложив руки, еще не полностью восстановившие чувствительность, за спину, под фалды теплого сюртука, сын Наполеона стоял на шканцах и вглядывался вперед, в неведомую даль.

— Капитан заверяет, что при сохранении благоприятного ветра мы можем быть на острове самое позднее через четыре-пять суток, — сообщил, подойдя, Огюст.

— Передай капитану, что он получит вознаграждение, если остаток пути одолеет за три дня, — ответил Жюльен, не повернув головы.

Около трех часов ночи Жиль приступил к исполнению заключительной части плана. Удостоверившись, что в салоне, куда ради удобства окружающих перенесли больного, нет никого, кроме их двоих, он распахнул настежь окно, открыл ставни и снял со спящего Бонапарта одеяло, оставив его на самом сквозняке. Этого оказалось достаточным, чтобы наутро у императора началась лихорадка.

Как и следовало ожидать, Антоммарки не удовлетворился только своими наблюдениями и выводами, но подстраховался, обратившись за консультацией к доктору Арнотту и двум другим английским врачам — Шорту и Митчеллу. Эти трое, действуя с ведома и по прямой указке Хадсона Лоу, проявили единодушие и предписали пациенту десять гран каломели, растворенной с сахаром в воде. Каломель, сильное слабительное, применялась для лечения простудных заболеваний в малых дозировках, в сорок раз меньших, чем предписанная консилиумом. Антоммарки было воспротивился такому назначению, однако англичане аргументировали свое решение тем, что в безнадежном случае если что-то и может помочь, то только в ударных дозах. Кроме того, для Бонапарта, по их мнению, была предпочтительна именно каломель, которая могла благотворно воздействовать как на катаральные явления, возникшие на фоне общего ослабления организма, так и на его хронический запор.

Жиль вздохнул с облегчением. По крайней мере стало ясно, что Монтолон знал не только его планы, но и рецепт профессиональных отравителей минувших эпох — безотказную схему, которой пунктуально следовал Жиль: сначала — мышьяк, вводимый малыми дозами и постепенно; затем — рвотное для ослабления защитных функций желудка; и наконец — питье на основе горького миндаля плюс каломель. Лишь этим можно объяснить положительную реакцию Монтолона на просьбу медиков утвердить высокую дозировку каломели.

Каломель широко использовалась в лечебных целях и считалась чуть ли не панацеей. Ее прописывали от различных недугов — и от насморка, и от запора. Тем не менее профессиональные отравители, в отличие от лекарей, знали, что каломель, сама по себе безобидная, в сочетании с горьким миндальным молоком становится смертельно опасной, поскольку разрушает стенки желудка и вызывает мускульный паралич.

Здоровый желудок отвергал комбинацию горького миндаля и каломели посредством обычной рвоты. А если он утрачивал способность к защите от губительной смеси, она действовала на организм с сокрушительной силой.

После Монтолона Жиль также одобрил дозировку каломели, но Луи Маршан, главный камердинер, который должен был подать раствор императору, вдруг заупрямился, ссылаясь на то, что император запретил подавать ему напитки, которые Маршан не одобрил самолично. Генерал Бертран вдруг поддержал медиков:

— Речь идет о крайнем средстве. Нашу совесть не должны мучить угрызения, что мы не сделали всего возможного, дабы попытаться его спасти.

Если верный Маршан кому и доверял, то только генералу Бертрану, и этот довод прозвучал для него достаточно убедительно. Когда терзаемый жаждой император в очередной раз попросил пить, Маршан помог ему выпить препарат. А Бонапарт вдруг сочувственно спросил:

— Неужели и ты меня обманываешь?

Этих слов, произнесенных 3 мая 1821 года, Маршан потом никогда не мог забыть.

Сутки спустя в Джеймстауне стал на якорь торговый корабль «Эксельсиор».


Обряд взывания | Яд для Наполеона | Лицом к лицу