home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Великий ученик

Лицемер Луи писал в своей книжонке, что начал ее еще во время подготовки к отвоеванию своего алтаря от скуки. И в этом я ему верю. Превращение Эльзы в нежить далось мне нелегко. Конечно, будь у меня время на полноценный ритуал, все вышло бы гораздо проще. Ритуалы, заклинания, магические письмена — это как рычаг. С ним легче передвинуть камень. Я был вынужден действовать голыми руками, грубой силой. Мать говорит, это не каждому по плечу.

Вот и еще одна мысль для тех, кто считает Мир несправедливым: если тебе не дали великой силы, ты можешь компенсировать ее знанием. Если же у тебя нет силы воли зубрить древние формулы, то можешь и дальше скулить над своей судьбой. Ты — не человек. На Плутоне мы называем таких чиэр. Оболочка, не несущая в себе ничего. Хуже зверя. Существование чиэр подчинено только ублажению плоти. Удовлетворение четырех самых низменных потребностей. Настоящий дайх поймет, о чем я говорю. А как все поймут чиэр, меня не интересует.

Кто такой дайх? Слышали о темном обычае — праве дайх-ша. Это право истинных людей решать за чиэр, которые идут за ним. Дайх — это тот, кто не смотрит в землю, кто не устает делать себя совершеннее и совершеннее во всем, к чему он способен. И уж собственная жизнь для него всегда идет по самой низкой цене.

Хансер был дайх, Луи — тоже дайх, моя мать дайх, потому что она сумела пожертвовать многим ради священного права мести. А вот Эльза — чиэр. Ее жизнь была подчинена поиску удовольствий. Именно потому охоту на нее я назвал работой. Подобраться к ней было слишком просто. Позавчера я вступил в банду ее отца, вчера впервые встретился с ней, а сегодня работа уже выполнена. Дайх всегда поймет, на какие точки надо нажать, чтобы чиэр плясал под его дудку. Только противник-дайх имеет настоящую цену. Тогда это будет борьба равных. Только победа над дайх преумножает твою славу и делает тебя сильнее.

Я над своей жизнью никогда не трясся. Все умрут раньше или позже. Стоит ли унижаться из-за нескольких веков, лет или дней отсрочки? Мой отец слишком высоко взлетел, потому что знал: то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я миновал Паучатник. Я родился на широких просторах Плутона, в местах, покрытых густыми чащобами непролазных лесов. Единственный город был не так далеко. Он никак не назывался, просто Город. Ни с чем не спутаешь. Моя мать оказалась слаба против планеты убийц. И она нашла себе защитника. Ансельм, «не знающий преград» с Темной стороны. Как он попал сюда, мы не знали. И он этой темы не любил, хоть мать сразу рассказала ему, что сама она была взята в плен викингами Северного домена и отдана в уплату за очередного бьющего один раз.

Гораздо позже я пришел к выводу, что Ансельма отдали сюда свои, потому он никогда не говорил, из какого он домена. С четырех лет под его руководством я постигал Тени. Мать умно поступила, выбрав в защитники именно его. Никто не нападет на меркурианца без особой нужды. А если и устроит охоту, то больше ради знаний.

Меня Ансельм не любил. Это и понятно. У них с матерью было два амулета, а значит, и пищу они получали на двоих. Я для не знающего преград был всего лишь нахлебником, да к тому же еще и тем, кого ему приходилось обучать, тратя на это все свободное время. Но он хотел быть с моей матерью.

Тогда же я получил первые уроки манипулирования. Ансельм был чиэр, моя мать могла добиться от него всего, чего хотела. Она, словно паучиха, запутывала не знающего преград в свои сети. Желание отомстить жгло ее, придавало сил совершить невозможное. В конце концов Ансельм открыл мне сокровенное — тайну меркурианской свободы в Тенях. После этого он был уже нам не нужен. В десять лет я взял свою первую жизнь. Для Плутона это слишком поздно. Мать не была уверена, что получится. Ансельм мог развоплотиться. А я верил, что по-другому просто не может быть. И человек, который был мне вместо отца, сколько я себя помню, умер…

На его же теле я прошел другое испытание — на умение поднимать мертвых. Не так, как я сделал с Эльзой. Этот ходячий труп действовал, пока его вела моя воля. Душа безвозвратно отлетела. Это было трудно для десятилетнего пацана, но это меня не убило.

Теперь я стал защитником своей матери. Она обучала меня премудростям Юпитера. Пока был жив Ансельм — тайком, после его смерти — в открытую. У нас теперь имелось два амулета и целая планета, через войну с которой я должен пройти.

* * *

Вошла мать. Ее приход оторвал меня от первых записей в моем дневнике. Сейчас мы перебрались поближе к Городу. Когда-то какой-то низший поселился здесь, построил дом. Его не трогали — он выращивал странную вещь под названием хлеб. Я не знаю, что это такое. Мать пыталась объяснить, как и из чего его готовят. По рассказам получалось — это гадость редкая. Но скорее всего, я не так понял, потому что этого низшего охраняли сразу три банды за то, что он отдавал половину своего хлеба их главарям. Но гораздо больше осталось тех, с кем он не делился, так что однажды его убили.

А дом остался — хорошее приземистое жилище. Крыша если и протекает, то, по крайней мере, не везде. Большой подвал, где раньше этот хлеб хранился, да еще и с подземным ходом. Прежнего хозяина это не спасло, но я — не он. Мы поселились в этом доме.

Мать ходила к кормушке ,[2] вернулась с обычным набором: солонина, кое-какие овощи, сушеные фрукты, рыба. Также в него входили непонятные сушеные травки и порошки, непохожие на специи, известные моей матери. Их мы просто выбрасывали. Словом, рацион рассчитан так, чтобы с голоду не передохли. К счастью, на Плутоне хватало дичи для охоты. Только здесь даже у оленей были клыки, как у хищников. И агрессивность у всех зверей не уступила бы людской. Даже охота — бой за выживание. А мясо жесткое и противное, но хоть какая-то еда.

И еще небольшая подлость: еду кормушка давала по амулетам, сразу недельный запас, но ее общее количество было равно не числу амулетов, а числу живых людей, владеющих ими. Так что какой-нибудь бьющий один раз, собравший пяток амулетов, мог получить пятикратное количество, а те, кто приходили последними, остаться без еды.

Я уже молчу о том, что само по себе посещение кормушки являлось делом опасным. Какой-нибудь изголодавшийся чиэр сунет нож в спину — и подохнешь, как собака, за кусок мяса. Врагу такой судьбы не пожелаю. Разбросаны кормушки были по Городу и в его окрестностях кольцом, внешний край которого проходил через Паучатник. Разный народ жил там. Ближе к Городу — одиночки в потайных схронах, подобных моему, достаточно сильные, чтобы позаботиться о себе. Дальше — сформировался ряд диких племен.

— Сильно вымотался? — спросила мать.

Она не спрашивала, справился ли я с работой. Раз я здесь и живой, значит, все получилось.

— Это труднее, чем я думал.

— Может, ты неверно оценил ее? — предположила мать. — Сильные духом могут сопротивляться долго и отчаянно. Новичку такого сложно победить.

— Нет. Она была слаба. Это я неопытен. В следующий раз пойдет гораздо легче.

— Это никогда не бывает легко. Привычно, обыденно — да, но не легко.

— Если ты не принадлежишь к Некромантскому домену, — заметил я.

— У них есть какая-то тайна, — согласилась мать. — Они действительно могут поднять тысячи и тысячи, а мой предел — два десятка марионеток. Как ушел? Чисто? — сменила она тему.

— Не волнуйся, никто меня не заподозрит. Под конец я устроил им веселье.

— Ты же собирался не поднимать шума, — нахмурилась она.

— Планы изменились. По-моему, кто-то видел меня с этой Эльзой.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Я нашел парня моего сложения, оглушил, напялил на него мои шмотки и устроил ему огненную смерть. Лицо обгорело, но одежду опознать можно.

— Думаешь, ты провел их?

— Не знаю, увидим. То, до чего додумался я, может прийти в голову и кому-нибудь другому, — перевернулся я на бок. Тело болело, руки и ноги были как не мои. Я был выжат досуха. Огненное заклинание отобрало последние силы. Мать неодобрительно покачала головой:

— Ты мог бы и домой не доползти. Я уже не спрашиваю, путал ли ты следы. Ясно, что нет. Ты не с Юпитера и тем более не с Сатурна, игры с чарами для тебя слишком сложны, тем более с боевыми.

— Все прошло нормально, — нервно отмахнулся я. В последнее время этот нравоучительный тон начал меня раздражать.

На душе все-таки было гаденько от того, что я сделал. Но нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Цель оправдывает средства. А это еще один шаг к моей цели — к новому Миру, который будет лучше старого. Ради этого можно пожертвовать жизнью и душой какой-то чиэр.

— Придется менять убежище, — продолжала ворчать мать.

— Оставь меня в покое, — раздраженно бросил я. — Устал как собака, а тут еще и ты со своим ворчанием.

Убежище, тоже мне важность. Даже если исполнение моего плана затянется, за Городом у меня на примете была нора. Правда, сейчас она занята. Там жила одна курица . Весьма симпатичная особа. Я познакомился с ней возле кормушки . Сперва дело чуть не дошло до ножей. Впрочем, на Плутоне это нормально. Место отличное, туда приходят с амулетами, а значит, можно отобрать не только провизию, а и сам амулет. А потом я решил отработать на ней приемы обольщения. Курица оказалась с норовом. Она прошла через Паучатник, а значит, хорошо умела пускать кровь. И все же мне удалось ее укротить.

Конечно, я не какой-то там чиэр, готовый забыть все при виде женских округлостей. В свое время напробовался этих деликатесов. Мать словно бы поощряла все мои постельные похождения, чтобы перебесился в юности и потом женщины не имели надо мной власти. Привлекла она меня другим. Хотелось узнать больше о Паучатнике, понять тех, кто через него прошел. Понадобилась всего лишь неделя, чтобы я очутился не просто в ее логове, а в постели. Признаться, оказалась эта курица весьма неопытной, но довольно пылкой. Жила не одна. Под ее защитой обитал «сотрясающий Вселенную». Молоденький, неопытный. Она не сочла нужным даже убить его, прежде чем забрать амулет.

Сперва это навело меня на мысль, что она — сука .[3] Но оказалось, не так. Сотрясающий был единственным мужчиной в ее окружении. Свой кусок мяса зарабатывал тем, что зачаровывал одежду. Да-да, делал из нее ту самую, которая сама заращивает дыры и выводит грязь. За одни штаны или рубаху можно было запросить недельный запас провизии, а то и больше. Меня же она рассматривала лишь как возможного союзника, прекрасно понимая, что подчинить не удастся. Впрочем, для женщины оказалась весьма умна. Жаль, я так и не выяснил, как ее зовут. А впрочем, какая разница? Женщина — и все тут, курица . Остальное не имеет значения.

Жаль, но, чтобы занять ее жилище, хозяйку и ее спутника придется убить. Хотя… и здесь жалеть не о чем. В постели она — так себе. К тому же плутонская «любовь» с рукой на рукояти ножа оставляла какое-то чувство неудовлетворенности. Ни о каком доверии и речи не шло. Переспали — разбежались, слава Тьме, живы остались.

* * *

Расчет мой был прост. Отец Эльзы Герхард — главарь одной из городских банд. К тому времени у нас с матерью набралось уже по десятку амулетов. Их наличие служило пропуском в Город. У некоторых банд были проходы в катакомбы, к наставникам — высшим других школ, которые платили своими знаниями за пищу и постоянную защиту. Мне не хватало подготовки сокрушающего врагов. После похождений моего папочки высшие стали проще относиться к запрету на обучение плутонцев вершинам своего мастерства. Нет, заставить их поделиться секретами совсем нелегко, но мать хорошо научила меня быть убедительным.

Отец Эльзы был опасным противником. Его сломал мой отец. Банда Герхарда участвовала в плутонской охоте на Хансера, и ее вожак стал первым, кто отказался от этой затеи. Еще бы, он не без оснований полагал, что станет шестой жертвой моего отца.

А главной его слабостью была его семья. Жена и три дочери. Младшая, Эльза, уже не в счет. Так или иначе, когда его любимая малышка начнет бросаться на людей и пожирать их еще живую плоть, папаша запаникует. И тут появимся мы с матерью, упокоим нежить, а в качестве платы возьмем право прохода в катакомбы к наставникам.

Плутон. Увы, эта планета слишком однобока. Иначе мой план не удался бы. Внешность моя слишком заметна. Судя по описанию отца у Луи, я похож на него. Все — и форма лица, и цвет глаз, и нос с горбинкой, кстати сказать, природной, а не как следствие переломов. Вот только не хотел я походить на него. Бледная, как у матери, кожа, конечно, отличала нас. Так же, как и он, я никогда не носил ни бороды, ни усов, а вот волосы на голове извел очень давно — как только освоил первые уроки моей матери. На затылке у меня красовалась татуировка в виде светлого шестикрылого херувима… с черными кожистыми крыльями и глазами — провалами мрака.

Сами понимаете, внешность заметная. Пришлось скрыть ее под камуфляжем с добавкой магических иллюзий. И никто не догадался сотворить заклинания истинного зрения. Может, потому, что был этот мой ход слишком простым и наглым.

Правда, даже если меня раскроют, оставался запасной вариант. Я пригрожу Герхарду, что подобная участь постигнет всех его дочерей. Сомневаюсь, что он сможет отнестись к моим словам трезво: страх за детей помешает.

Но это потом, потом. Спешка — последнее дело. Она заставляет ошибаться.

Мать растопила печь. Простенькое заклинание на трубе делало дым невидимым. На стенах заплясали причудливые тени. Простой домик, сложенный из дикого камня. Жилище без всяких украшений. Построившему его низшему приходилось трудиться в поле не покладая рук — здесь не до облагораживания дома. Четыре стены да крыша есть — и то хорошо. Я поморщился. Жизнь земляного червя. К чему она была прожита? Вечно все идет по кругу. И ведь этот чиэр, наверно, за нее цеплялся до последнего. Жалкое ничтожество ценит свое убогое существование больше, чем любой дайх свою жизнь. А ведь я слышал, что уже примерно полгода назад группа плутонцев с другой стороны Города распахала солидный кусок земли. Мать видела этих горе-пахарей. Как тягловый скот они использовали кастрированных быков. Это сильные и яростные твари, но, если взять их живьем, оглушить и лишить «самого главного», становятся вялыми и послушными. Мясо у них, конечно, дрянь, даже по нашим меркам, а вот по силе с ними никто не сравнится.

Что такое с Тенями? Они словно живут собственной жизнью, не завися от породившего их огня. Странно, никогда раньше такого не замечал. Словно дикие звери притаились по углам, выжидают, наблюдают, скалят клыки, но пока не нападают, остерегаются. Что это? Я же знаю их лучше, чем этот мир. Нет, восторгов Луи не разделяю, но по-своему люблю ту легкость, которую они дарят.

Где-то далеко прогремел гром. Усталое тело требовало сна, но я не мог заснуть, хоть и хотел. Обжитой схрон вдруг превратился в чужое жилище, где я — случайный гость, причем нежеланный. Потолок словно бы стал ниже, стены надвинулись, как будто пытаясь меня раздавить. Я балансировал на грани Мира Видений, боясь провалиться в него. БОЯСЬ?!! Это же мой мир! У меня же редкий дар — быть в нем своим. Так почему я боюсь?

Это из-за того, что сегодня впервые я манипулировал чужой душой. Сотворил противоестественное… Нет! Если бы любому из трех известных мне Миров это было чуждо, они просто не дали бы мне этого сделать. Или сегодня я переломил их? Я, слабый человек, заставил их допустить то, что им не нравилось. Значит, возможно и большее! Значит, моя цель достижима. Я смогу…

…Тьма окружает меня. Привычная защитная сфера. Но все инстинкты буквально орут об опасности. Плохо отточенные, слепые и глухие, они все же что-то учуяли, они не хотят… умирать? Погибнуть вместе с моим телом?

…Размытая тень. Тело в черных одеждах, вытянувшееся в прыжке, удар ладонью в грудь.

…Рука проходит сквозь Тьму. Там, где она соприкасается с моей защитной сферой, вспухает пожар боли.

…Два горящих глаза. Я тянусь к оружию, пытаюсь вскочить на ноги. Мечи рассыпаются в прах от одного прикосновения лучей Света из бездны глаз. Боли нет…

…Есть что-то другое — то, что болью именоваться не имеет права, потому что оно больше ее, как тигр больше котенка. Боль ранит тело, а ЭТО — все, что составляет меня, все, что в совокупности носит имя Миракл.

Я проснулся рывком. Холодный пот заливал глаза. Сквозь узкие щели окон пробивались лучи солнца. Рассвет. Никогда не думал, что буду ему рад настолько. Я все же забылся сном, оказывается. И не просто забылся. Я был на границе иллюзий, творимых уставшим человеческим мозгом, и Мира Видений. И он вернулся. Только раньше каждый раз он просто стоял и сверлил меня пламенеющим взором, а сегодня… Что это?

Мир Видений населен странными существами. Иногда они любопытны, иногда злобны, иногда хотят помочь, но никто и никогда не нападает. А если бы и хотели — что они могут сделать? Я — существо Материального Мира. Мой дух неразрывно связан с телом. Но раньше защитная сфера всех отпугивала…

Матери не было. Рядом с моей лежанкой из старых шкур стояла миска с похлебкой, еще теплой. Мать всегда тонко чувствует время, через которое я проснусь. Значит, ушла она недавно. Значит, странный бой занял не так много времени, как мне показалось, иначе мать почувствовала бы и разбудила меня.

Мечи висели на стене надо мной. В одном странное существо, напавшее на меня, было право: их давно пора менять на нечто более подходящее. Хлам из плохой стали — я уже пару лет как перерос его. Только найти хорошего кузнеца непросто. Большинство из них контролируется какой-нибудь бандой. И стоят их услуги не менее пяти амулетов, не считая тех, что затребует сама банда. Наверно, пора достать то, что я не трогал все эти годы…

* * *

После смерти Ансельма Мир, видимо, что-то заподозрил и нанес пробный удар. Точно помню, что пришел он с севера. Таких людей я еще не видел. Капюшон зеленого плаща и полумаска скрывали лицо. Были видны только глаза, и я сразу понял: передо мной не чиэр. Я уже неплохо обращался с клинками, топорами, копьями, но с его оружием я бы не управился. Тогда я еще не знал ни о друидах, ни об их серпах-мечах.

Готов был бежать, но чувствовал — от этого не скроешься. В нем была сила и вера. Нет, правильнее — вера и сила, потому что первое давало ему второе. Уж я-то, сын и ученик познавшей таинства, понимал, до каких высот вера может тебя вознести. Только этот друид верил в кого-то высшего, мудрого, великого, которому он служил, а я — только в себя, потому был свободен.

Он пришел за мной, это я тоже понял сразу по цепкому взгляду неестественных лиственно-зеленых глаз. Они словно бы ощупали меня, залезли в душу и наткнулись на мою сферу Тьмы. Тогда я только научился воздвигать ее. И мать, почувствовавшая это, научила меня маскировать ее. Были на свете люди, глядящие глазами души. Без сферы я был бы для них открытой книгой. Точно так же обычные чиэр не могут сейчас ничего утаить от меня. А есть и такие, для которых скрывающийся за щитами Тьмы — враг. К счастью, большинство дайх в этом мире далеки от противоборства извечных противников. Они не отрицают, что Тьма и Свет воюют между собой, но считают это не своим делом. У них тоже есть защита, но она гораздо слабее.

Тогда мне была доступна маскировка только под их щиты. Однако для друида этого хватило. И его серп-меч не покинул ножен. Да, он действительно искал меня. Как истинный дайх, он предпочел ползанью по земле самоубийственный рывок за чем-то большим с очень мизерным шансом на успех. И, как истинный дайх, он своего добился.

Он был вторым человеком, от которого я услышал имя своего отца. Круг друидов и демоны искали ребенка Хансера. Кто-то — на Земле, лелея слабую надежду на успех, кто-то — в Зеленом домене, тоже без особых шансов, но с гораздо большей опасностью для себя. А Гаэлтан предположил, что кто-то мог остаться на Плутоне.

Он сам предался в руки (какая ирония!) все тем же викингам из Северного, и те отдали его в уплату Конклаву. Я не знаю, как он надеялся вернуться назад. Может быть, собирался вступить в состязание за доменовский заказ в замке Конклава. В конце концов, представителям других школ это не запрещено, просто шансов у них нет.

Да, аколит Гаэлтан нашел меня. Он почувствовал во мне силу, но не уловил ее цвета. Он был слишком самоуверен. И в какой-то мере оправданно. Он же стал самым ценным моим учителем. И мать здесь оказалась ни при чем. О, она, казалось, может соблазнить даже монаха. Любой мужчина сначала капитулировал перед ее обаянием, а потом, глядишь, уже барахтался в ее сетях. Гаэлтан оказался крепче монаха. У него была цель, все остальное либо помогало ее достижению, либо мешало. Мать мешала.

Друид чувствовал, кто она такая, не внешне, в душе. Она была из тех, кто не склонит своей головы перед высшими силами, не подставит шеи под чужое ярмо. Удивительно ли, что и в своем ребенке она хотела воспитать ту же свободу? Гаэлтан же мог только служить. Он шел за чужими идеями. Наихудшее зрелище — раб-дайх.

Но не его убеждения были мне нужны, а его знания. И он начал мне их давать скупой рукой. Так я познал суровую школу друидского обучения. И она мне понравилась. Жесткость без жестокости, наказания без злости и поощрения без излишеств. Чем-то это было похоже на Плутон и в то же время совсем другое. Друиды умели закалить характер. Их приемы боя были не такими, как у высших. И благодаря им умный аколит мог победить в поединке глупого сокрушающего врагов. Я это видел, чувствовал и постигал с жадностью, впитывая науку как губка.

Магия Гармонии мне не понравилась поначалу. Слишком много оговорок, слишком сложна. Тогда я не любил сложных загадок. Вкус к ним мне тоже привил Гаэлтан. И я увидел истинную силу друидских чар. Познавший гармонию может практически все. Он чувствует, какой камешек нужно столкнуть, чтобы на его врага обрушилась порожденная им лавина. Но увидеть и постигнуть — не одно и то же. Тогда я впервые испугался. Не врагов, вооруженных смертоносными клинками и неодолимой магией, не неизвестности, таящейся в темных углах. Я испугался Гармонии.

Она влияла на сознание, исподволь, с неумолимостью времени, она пыталась изменить меня, потушить огонь ярости, пылавший в душе. Но кто я был без этого огня? Чиэр? Нет, хуже. Потому что любой чиэр лучше, чем дайх, сложивший оружие, позволивший кому бы то ни было взять над собой верх.

Друид. По-своему я даже привязался к нему. Он нравился мне. Наверно, мне не хватало отца, которого так и не смог заменить Ансельм. Гаэлтан не открывал мне многого, в том числе и тайны звериного перевоплощения. Чего-то ждал. А мне становилось все страшнее, потому что я стал понимать его и, что еще хуже, где-то в глубине души принимать его побуждения.

И однажды я почувствовал, что подошел к последней грани. Что завтра я проснусь, и это буду уже не я. Что утром я ступлю на ту же тропу, что привела моего отца к бесславному концу, но для меня подобный исход уже не будет казаться бесславным — наоборот, единственно возможным в подобных обстоятельствах…

* * *

Серп-меч был там же, где я его спрятал. Под лежанкой одна из досок пола вынималась. Перед тем как залезть в свой тайник, я обезвредил все ловушки. Только я знал, в каком месте надо поддеть доску кинжалом, чтобы он не соскользнул и рука не напоролась на еле заметный шип, смазанный ядом. Только я знал, как вынуть из тайника иглы, покрытые тем же ядом, и не поранить себя. Только я знал, как развернуть мешковину, скрывающую клинок, и не уколоться натыканными в нее шипами.

Изогнутое лезвие, покрытое серебром. Меч был тонок, но очень прочен. Я готов был поспорить, что он превосходит большинство из изделий доменовских мастеров. Ширина лезвия у рукояти — пальца четыре, а после изгиба к острию оно сужается завораживающе плавно. Я, наверно, был единственным плутонцем, умеющим обращаться с подобным оружием… хотя нет, не единственным, но сейчас это не так важно. Серебро блестело в солнечных лучах. Наследие Гаэлтана. С этим клинком можно выйти против любого меняющего форму и против нежити, а может быть, и против неупокоенного духа.

Я встал, попробовал взмахнуть мечом, пошатнулся и чуть не упал. Да, не рассчитал я сил с этой маленькой дурочкой. Еле дошел до лежанки. Два шага — но как они тяжелы! Хотелось упасть и ползти, но я не покорился слабости. Это не самое сложное испытание. Сегодня будет только хуже — я понимал. Силы продолжали истекать. Словно я своими действиями нанес себе рану. Только ее нельзя перевязать. Можно лишь ждать, пока затянется, и терять силы, терять.

Два комара влетели в мое убежище. Жужжащие надоеды. Мать рассказывала о комарах других планет. Они отличаются от плутонских. Наши раз в пять больше, а их укус несет в себе страшный яд. Одно-два насекомых — еще не проблема. Но зачастую это — разведчики. За ними прилетит вся стая. Впрочем, как и от всех тварей на этой жестокой планете, от комаров была своя польза. Если тебя укусит один, ты будешь долго болеть, но следующий укус обойдется легче. Так наши тела приучаются к яду. Некоторые, обретя устойчивость к ним, отдаются на растерзание целым стаям. Со временем сама их кровь превращается в страшнейшую отраву, в оружие, которое все время при тебе. Но по мне, это извращение.

Я безжалостно прихлопнул обоих летунов. Пусть мне они уже безопасны, но воевать со стаей не хотелось. Завести, что ли, какую-нибудь птичку. Ту же ласточку. И в бою она лишней не будет. Внешние края ее крыльев остры как бритва. Опытного бойца убить — не убьет, а внимание отвлечь может.

Снаружи странный шум. Словно тихий шелест. И какой-то стон. Не одного человека. Пусть тело повиновалось слабо, но чувства оставались живы. Снаружи не меньше шести… кого? Я принюхался. Тянуло тухлятиной. Мать подняла живых трупов охранять меня? Да, так оно и есть. Стражники из них хреновые, честно сказать. Это не легендарные мертвецы Некромантского домена. Медлительные, неповоротливые. Правда, чтобы остановить их, надо изрубить на куски. Да и чары на них действуют хуже. Но свалить их без лишнего шума нельзя. Они задержат напавших, буде такие заявятся, и дадут мне время на подготовку. Конечно, тратить силы на поднятие полноценных зомби мать не могла.

Я лежал, глядя в потолок. Наверно, следовало бы поспать, но я опасался новой встречи со старым знакомым. Там, где его ладонь коснулась моей груди, пульсирует болью синяк практически черного цвета, как от удара дубиной. Нет, я слишком слаб, чтобы противостоять ему, этой твари, сотканной из Тьмы и Света… Нет, только из Света. Тьма в нем, конечно, есть, она есть во всех, но над ним она почти не имеет власти.

Кто ты, противостоящий мне? Почему ты способен на то, что прочим недоступно? Почему моя защита — ничто для тебя? И если ты так силен, почему я все еще жив? Значит, мои жизнь и смерть — не в твоей власти. А синяки и раны — это всего лишь боль плоти, то есть ничто. Значит, мой страх перед тобой не имеет права на существование. Сейчас я усну, а ты, если хочешь, приходи. Потешь свое бессилие. То, что нас не убивает, делает сильнее, а ты меня убить не можешь.

С этими мыслями я и заснул.

* * *

Пробуждение было внезапным. Вроде бы только что закрыл глаза, краткий сон без сновидений — и острая игла, медленно входящая в затылок. Опасность. Нет, это не марсианское Предвидение. Обычные чувства. Я что-то услышал, и мозг, натренированный отсеивать обычные звуки от враждебных, дал сигнал измученному телу. Что же, что меня разбудило? Звуки снаружи изменились. Я потянулся к Теням. Нет, по-прежнему не хотят мне подчиняться. Можно, конечно, заставить, но нет ни сил, ни желания.

Три еле слышных тупых удара, как ножи, входящие в дерево… или мертвую плоть… Шаги зомби сбиваются с ритма, они словно поменяли направление движения. Звук падения тела. Ого, кто-то свалил зомби, и без шума почти. Умелец. От другого грохоту было бы столько, что и в Городе все услышали.

Тени, проклятые предательские Тени. Неужели вы обладаете собственной волей? А если так, неужели вы думаете, что вы — единственное, что у меня есть? Стихии-то никуда не делись, и им все равно кому служить. Простенький трюк с воздухом — я часто использовал его, чтобы заглянуть за угол. И сил у меня вполне на него хватит. Воздух сгущается перед моим лицом, образуя что-то вроде круглого зеркала, но я в нем вижу не себя, а то, что творится за окном.

Два неподвижных тела, все верно. Я не говорю «мертвых тела», потому как те четверо, которые двигались, были не живее двоих, которые лежали. Мать вдохнула в них лишь видимость жизни. Четверо целеустремленно шли куда-то, медленно, преодолевая оцепенение смерти. Я чуть не пропустил момента появления у них за спиной человека в черном. Он вынырнул из Теней и метнул три кинжала. Один вошел в основание шеи ходячего мертвеца, второй — под левую лопатку, третий — в позвоночник чуть выше пояса. Еще один из моих охранников обмяк. Человек метнулся к нему, подхватил и плавно опустил на землю, почти бесшумно. При этом он успел забрать свои кинжалы. Трое оставшихся мертвецов повернулись к нему, и в этот момент он быстро юркнул в Тени.

Я рассеял заклинание. Все было и так ясно. Мать подняла мертвецов, вливая в них часть своей силы словно бы по невидимым каналам. Три канала для каждого, у нас это называют «зомби с опорой на три точки». Незваный гость своими кинжалами перерубал эти каналы. Ясно, что кинжалы непростые — на лезвия явно нанесены магические руны, — да и ковались они с применением специальных ритуалов.

Но понял я и другое: пришедший был мастером, он чувствовал, куда и чем надо ударить, чтобы избавиться от ходячего мертвеца. Но такие умения достигаются путем долгой работы над собой, а значит, оттачивая одни способности, он пренебрегал другими. Наверняка, будь я в полной силе, справиться с ним не составило бы труда. В его движениях не чувствовалось той грации и четкости, которая отличает бойца. Проблема в том, что и из меня сейчас боец никакой.

Не отвлекаясь от своих мыслей, я отметил звуки, говорившие, что еще двумя стражниками стало меньше. Попытался расслабить тело. Дергаться смысла не было. Не столь это желанный гость, чтобы встречать его на пороге. Впрочем, и препятствовать ему войти — смысла нет. А он молоденький, пятнадцать-шестнадцать лет, судя по фигуре. Либо — девчонка. Впрочем, это не принципиально. Последние три глухих удара. Мать, конечно, чувствует, что здесь происходит, только толку с этого немного. Не успеет она, принимать гостя придется самому.

Все-таки какой-никакой опыт у него был, у этого странного убийцы, хорошо натренированного против мертвых, но плоховато — против живых. Он не сунулся в дверь дуром, впрочем, ни один уважающий себя плутонец так не сделает. Как-никак даже пятнадцать лет — возраст солидный. И через Тени он не пошел. Видимо, знал, с кем имеет дело, знал, что в Тенях я его в бараний рог скручу. Не знал только, что они меня сейчас отвергают, — впрочем, репутация — тоже оружие. Он выскочил из Теней где-то над верхним краем дверного проема, нырнул внутрь ногами вперед, собираясь приземлиться на корточки и тут же уйти в перекат. Я чуть не опоздал, и это «чуть» было гранью между жизнью и смертью, гранью толщиной в волосинку. Я ударил пяткой по краю лежанки, вкладывая в этот удар гораздо больше сил, чем требовалось…

Ну те, кто читал книжонку маркизика Луи, помнят ловушку, расставленную Гюрзой для Хансера. Там, конечно, без преувеличений не обошлось. Луи наверняка не знал о самовмуровывающихся ловушках, описал все как мог. Ну и конечно же отнес эти произведения искусства на счет сотрясающих Вселенную с Луны. Ничего подобного. На самом деле плутонцы — они разными бывают. Образ убийц — самый популярный. Но и испытания в замке Конклава рассчитаны именно на таких ребят, ведь в доменах они — самые востребованные. На самом деле у нас хватает людей с различными талантами. Есть очень близкие к марсианам, зато напрочь лишенные прочих умений (рубаки , как их зовут на Плутоне). Есть великолепно постигшие всевозможные ритуалы, мы их зовем шаманами . А есть практикующие магию — куцую, обрезанную, слабую, но магию — колдуны . Всех их объединяет немногое: умение уходить в Тени, «инстинкт убийцы», а также то, что все их умения все равно ориентированы на убийство. Так вот, самовмуровывающиеся ловушки — детище колдунов , а отнюдь не доменовских сотрясающих Вселенную.

Эти ловушки невозможно заметить, пока они не сработают. А уж принципы, по которым они работают… Нет, как сильно Вселенную ни тряси, а мозги у доменовцев не так устроены, чтобы понять и воссоздать даже самую простую из них…

…И стена надо мной выплюнула арбалетный болт. Я — не колдун , понятия не имею, откуда он там берется, знаю лишь, что следующий появится только через неделю, сам собой. Конечно, уж в собственном доме я ловушку пристрелял, не пожалел времени. Вот только слабость дала себя знать. Промазал. Вместо груди болт вошел в живот несостоявшегося убийцы, прервал его прыжок на середине, отбросил обратно в дверной проем. Враг попытался встать — и не смог. Нижняя половина тела не шевелилась. Стальной болт словно сломал его пополам.

А может, оно и к лучшему. Серп-меч все еще лежал рядом. Я рывком сбросил себя с лежанки и пополз к несостоявшемуся убийце, волоча за собой друидский клинок. Всего несколько шагов — вечность боли и слабости. Меч — неподъемная тяжесть. Он пытался нащупать свои метательные кинжалы, но боль уже ввинчивалась в его тело, рвала хрупкую плоть своими кривыми когтями. Рывком я перебросил меч на его горло. На какой-то миг он вздохнул с облегчением — изгиб серпа-меча пришелся точно на еще по-мальчишески худую шею. Лезвие, спорящее остротой с любой бритвой, замерло на волосок от плоти. А потом я потянул клинок на себя. Он вошел в тело ровно настолько, чтобы перерезать сонную артерию. Какое-то время плоть сопротивлялась неизбежному. Этого времени мне хватило подползти еще ближе, приподняться над ним. Фонтанчик крови ударил мне в лицо. Я поймал его губами.

Не соленая красная жидкость, но сила, сила покидала его тело, и я пил эту силу, пил так жадно, как не мог бы пить воду путник, заблудившийся в пустыне и на третий день скитаний нашедший вожделенный родник. Он умирал — я оживал. Это было то, чего мне не хватало. Да, есть ритуалы, позволявшие превратить кровь в чистый напиток силы, но сейчас я вполне обходился и без них. В желудке словно бы разлилось озеро пламени, оно жгло больнее, чем огненное заклинание. Но это уже ерунда. Мой несостоявшийся убийца окончательно обмяк. Жизнь в нем уже еле теплилась, и я оторвался от иссякающего алого родника. Нельзя пить кровь после смерти жертвы — это вам любой скажет, даже самый занюханный чиэр в глухих дебрях плутонских джунглей.

Не в силах сопротивляться боли, мои руки подогнулись, я упал на остывающее тело. Надо потерпеть, совсем чуть-чуть потерпеть. Я знал, как это бывает: рассудок повис на грани. Огонь в желудке, почуяв, что сопротивления больше нет, хлынул бурными потоками по всему телу, искорками достиг мозга. Потом, через века, уместившиеся в три удара сердца, мое тело взорвалось. Меня размазало по всей лачуге — по крайней мере, так казалось. И тут же разрозненные кусочки стали собираться в то существо, которое все называли Мираклом. Но в моей сущности уже не было той раны, через которую утекали силы. Живот свели мучительные спазмы. Меня вырвало кровью прямо на труп, только теперь эта кровь стала почти черной. Мертвая кровь — я вытянул из нее все силы души моего так и не состоявшегося убийцы.

Да, ритуал позволил бы избежать боли, всех побочных эффектов, но мы — плутонцы, мы знаем: чтобы выжить, все методы хороши, а то, что нас не убивает… впрочем, это я уже говорил. Память чужой души бродила по мне. Ко мне вдруг пришло ясное и четкое осознание, что неправильно я делал, метая кинжалы. Я знал рецепты зелий и те обряды, которые надо провести над ними, чтобы смазанное ими оружие стало опасным для разных видов поднятых из могил существ. Я знал, как каждое из них действует в бою, как разбить стаю зомби, отделяя и упокоивая их по одному. Я знал, какими словами, жестами и усилиями воли оборвать нити, скрепляющие воедино кости ходячего скелета. Я знал, чем и какие узоры нанести на тело, чтобы стать невидимым для вампира. Я знал, как вести себя в бою против познавшего таинства, чтобы он не мог пустить в ход своих чар.

Как жаль, что держаться этим знаниям во мне не больше суток. Потом все начнет постепенно забываться. Руки забудут, как правильно метнуть кинжал из любого положения — и точно в уязвимое место. Названия трав и слова ритуалов сотрутся в памяти. Такие четко представляемые сейчас жесты станут простым рукомашеством без смысла и цели. А жаль, ой как жаль. Много интересных и тайных знаний скопил в себе этот паренек. Действительно, собирал по осколкам, обломкам, крошечкам и крупицам.

«Знание — сила», — говорил Гаэлтан. При этом он всегда добавлял: «Меч тоже сила, особенно против тех, у кого меча нет. Но мало иметь меч — надо еще уметь им пользоваться»…

* * *

…Я проснулся, и меня пробил озноб осознания. Наставник спал рядом. Как я был слеп!!! Вот сейчас мы спим в лесу, вдали от моего тихого жилища. И ведь мне это нравится! А сперва меня очень бесили такие ночевки под открытым небом. Сперва я пытался понять лишь, что и как Гаэлтан делает, говорит, а сейчас главный вопрос: «Зачем?» Изначально я хотел перенять лишь знания друида, но сейчас пытаюсь понять, прочувствовать его мотивы, цели, побуждения. Понять — не всегда значит принять. Но я вдруг с особой четкостью осознал, что готов именно принять.

Он спал, мой учитель, спал крепко. Так может спать лишь человек, уверенный, что все идет в точности так, как он задумал. Ах, хитрец-друид. Ты учил меня драться и исподволь вкладывал в своего ученика понимание, ради чего стоит драться, свое, будь оно проклято, понимание. Ты учил меня обращаться со стихиями — и при этом вкладывал любовь к Гармонии. Ты рассказывал мне чудесные истории о людях, которые меняли мир, — и тихонько толкал меня идти по их пути. По Пути служения. Дайх-раб, что может быть хуже? Конечно же ты спишь спокойно. Твой труд почти закончен. Я — это уже почти ты.

Вот только почти победа — это еще не победа. И толку в ней не больше, чем в несбывшемся предсказании…

Твоя наука усвоена…

Дальше я пойду сам, хотя с тобой было бы проще…

Рука легла на рукоять кинжала, воткнутого в землю, дабы, в случае чего, не насторожить врага шелестом извлекаемой из ножен стали, как ты учил…

Вдох, замереть, как ты учил…

Ты никогда не знаешь до конца, на что способен твой враг, потому пусть твои намерения будут скрыты втайне от него так долго, как это возможно. Тогда у него меньше шансов на успешное сопротивление. Бросок с места, без подготовки — до самого последнего момента непонятно, будет этот бросок или нет, как ты учил…

Удар по горлу, слева. Кровь фонтаном. Тот самый удар, от которого почти нет спасения, как ты учил…

Пока противник ошеломлен, кинжал входит в глаз. Обе руки на рукояти, давить, пока острие не упрется в затылочную кость черепа, как ты учил…

А после смерти — слиться с природой. Звери-птицы тоже есть хотят, потому я оставил твой труп не погребенным, как ты учил…

Прощай, аколит Гаэлтан. Ты был очень хорошим учителем. Я никогда учителем не стану: ведь величайшая победа учителя — превзошедший его ученик, как ты учил…

* * *

…Да, старый учитель, ты научил меня думать. Научил лучше, чем убитый мной меркурианец, у которого вроде бы логика — одно из основных достоинств. Снаружи хлестал ливень. Его косые струи заштриховали мир, сделав все нечетким, размытым. Во мне бурлила сила, чужая, ворованная, становящаяся моей. Опьянение схлынуло так же быстро, как и пришло. Осталась какая-то нереальная четкость восприятия. Все чувства необычайно обострились. А мысли так и порхали, при этом услужливо подставляя свои хвосты. И я не преминул ухватить одну из них.

На меня началась охота. Я не мог позволить себе роскоши взять первого из подосланных убийц живым. Жаль, но жизнь все-таки дороже. Обыскать. Кинжалы — просто отличные, всего три штуки. Конечно, при его мастерстве зачем брать на дело лишние? Короткий меч. Неплохой клинок, лучше моих старых. Вот и обновка. Амулетов нет. Досадно. Хотя предсказуемо. Ни один уважающий себя плутонец не носит всех амулетов с собой. Я иногда задумывался: а сколько их валяется в забытых тайниках, к которым никогда не вернутся хозяева, встретившие более сильного, более ловкого или более удачливого врага?

Так, что дальше? Такие малолетки не атакуют схронов. Это удел более опытных. Каждому сопляку на Плутоне известно: убежище любого плутонца полно ловушек. По сути, многие из них — настоящие крепости, где хозяин способен достойно встретить целую банду, хорошенько проредить ее ряды и спокойно уйти, когда по-настоящему запахнет жареным. Все это — прописные истины. Следовательно, этого юнца наняли. Нанял кто-то, кто следил за мной, знал, что я прикован к лежанке, мать ушла, а дом охраняет несколько неповоротливых зомби. Вот и послали… Стоп. Но ведь и они должны были предполагать, что мне удастся отбиться, даже в таких проигрышных условиях. Значит, вперед бросили кого не жалко. А настоящие убийцы придут следом. И времени у меня в обрез.

Итак. Через дверь они не полезут — это точно. Эти должны быть настоящими, а не всякой шушерой — все-таки определенная репутация у меня есть. Тени? Сомнительно. В этом плане моя репутация еще определеннее. Я бы на их месте попытался либо выманить противника из логова, либо дождаться, пока сам вылезет. Но тогда и малого вперед пускать не стоило. Значит, настоящие убийцы появятся с минуты на минуту. Духи — плутонцы, делающие упор именно на Тени. Некоторые из них могут вдвоем даже противостоять меркурианцу в его родной стихии. Последний для них становится не то чтобы видимым — скорее, размытым, прозрачным силуэтом. Все же лучше, чем ничего. Да, это — самый вероятный сценарий: трое духов , атака через Тени.

Так хотелось выйти наружу, подставить лицо тугим струям дождя, промокнуть до нитки, смыть с себя память о недавней слабости. Я люблю дождь. Именно наш, плутонский, хотя других-то я и не видел. Но почему-то кажется, что на Луне или Земле дожди не такие, нет в них той дикой страсти, с которой потоки воды хлещут поверхность Плутона. Говорят, над Паучатником дождь не идет никогда. Да это и понятно — ребенок под этим ливнем не выживет. Он, как и все на нашей планете, служит закалке тела и духа. Дождь вполне сравним с наказанием палками, а если град пойдет — так это уже побивание камнями в чистом виде. К счастью, глыбы льда падают не очень кучно. Достаточно ловкий человек вполне может от них уворачиваться. Зато какое пьянящее чувство победы над стихией переполняет тебя при этом.

Нет, выходить под дождь мне сейчас нельзя. Я должен быть сухим — ведь убили меня под крышей…

Я вполне вознагражден. Чувство победы в поединке разумов ничуть не хуже объятий ливня. Их было именно трое, они выскочили из Теней, словно там им пинка хорошего под зад дали. Я прекрасно видел их. Все тот же нехитрый трюк с воздушным зеркалом. Одно висело перед моими глазами, второе — в дальнем углу, где на двух неровностях стены лежал один из моих старых мечей. У всех под одеждой легкие кольчуги. Такая способна остановить метательное оружие, стрелу на излете, но не спасет от выстрела в упор или от хорошего удара клинком. На поясах мечи, а в руках — двойные арбалеты. Везет мне сегодня на хорошее оружие. Все трое припали на колено, оружие смотрит в разные стороны.

Один направил арбалет на вход, возле которого сразу заметил композицию из двух тел. Я лежал на своем несостоявшемся убийце. Острие его меча, пробив мой плащ, выходило из спины (на первый взгляд), очень красноречивая лужа выблеванной мною крови. Выпавший из руки серп-меч отлетел не так далеко, но быстро не дотянуться, и уж пальца на спусковой скобе арбалета точно не опередить. Конечно, при ближайшем рассмотрении халтура станет видна. Но шанса на это самое рассмотрение я им давать не собирался. Память четко зафиксировала положение всех троих. Один все еще целится в меня, двое других обшаривают взглядом поверх арбалетных болтов мое логово.

А вот теперь и мне надо действовать очень быстро. В тот момент, когда один из духов заметил мой меч в углу, держащийся на стене на честном слове, что совсем неестественно, и начал поворачиваться в мою сторону, одновременно уходя в прыжок с перекатом, мое воздушное зеркало исчезло. Легкий ветерок, возникший при этом, заставил меч упасть с громким звоном. Двое других резко развернулись на звук, одновременно разряжая арбалеты. Чужие, ворованные знания бурлили в моей крови. Я извернулся на полу, одновременно метая кинжалы с двух рук. Конечно, сам бы я такого провернуть не смог, зато это было по силам юнцу, расправившемуся с зомби.

Рука все-таки дрогнула. Левый кинжал вошел, куда я его направил: в шею с левой стороны. А вот правый смазался, ударил второго духа в висок рукоятью. Оба осели на пол, роняя арбалеты, в которых еще оставалось по болту. И тут третий мой гость разрядил свое оружие в меня…

* * *

…Да, я помню каждый свой разговор с Гаэлтаном на эту тему. Десятки раз за все время обучения я пытался вызнать у него, как же, черт их всех побери, эти трижды проклятые друиды превращаются в зверей. И только один раз я добился хоть какого-то путаного ответа, больше похожего на сказку.

— Учитель, почему ты не хочешь мне этого рассказать?

— Потому что это знание тебе сейчас не нужно, — отвечал он тихо и спокойно, без малейшего признака раздражения, хотя меня на его месте подобная настырность давно взбесила бы. — Обучение этому должно проходить под присмотром. Сам ты не справишься, не стоит и пытаться. Только дров наломаешь, да таких… Словом, ничего эти знания тебе не дадут.

— Но ведь ты сам говорил: «Ищи знания везде, где только можешь. Даже если сейчас они тебе бесполезны, может прийти время, когда они окажутся недостающей частью какой-нибудь головоломки». А теперь ты сам противоречишь всему, чему меня учил. Это умение осваивается так долго? Сколько? Год? Два?

— Нет, сын Хансера. Это происходит очень быстро. Мне хватило дня… Это не обучение, скорее, испытание.

— И ты узнал о том, как это происходит в день испытания? — У меня появилось чувство, что передо мной клубок спутанных ниток, и я наконец-то ухватился за тот кончик, с которого следует начинать его распутывать. Теперь главное — сильно не тянуть, иначе порвешь — и начинай поиски с начала.

— Нет. Я об этом знал где-то с середины своего обучения, — тяжело вздохнул он. — Но я — другое дело. Даже если бы с моим наставником что-то случилось, рядом оставались другие, кто помог бы мне. А на Плутоне я один. И эта планета не самое безопасное место, согласись, — подмигнул он мне, — меня ведь могут убить…

В ответ я рассмеялся:

— Так не бывает: у тебя здесь нет противников, ты сильнее всех. Разве что если кто из Конклава выйдет против тебя, но зачем им это делать?

— Я не знаю ВСЕХ, — именно так, с упором на это слово, сказал он, — кого могу здесь встретить, но, возможно, ты и прав.

Вот за это я его до сих пор уважаю. Конечно, свое мнение надо отстаивать всегда и до последнего, но не свои заблуждения. Кстати, этому великому умению не только слушать, но и СЛЫШАТЬ собеседника научил меня он, друид Гаэлтан. Я до сих пор стараюсь найти рациональное зерно в чужих словах, даже если на первый взгляд слышу полный бред.

— А возможно, это приблизит тебя к пониманию Гармонии, — добавил он. — В любом случае, думаю, плохого ничего не будет.

Я затаил дыхание. Вот оно, сокровенное. Когда Ансельм открывал мне секрет той грани, за которой обычный плутонский дух становится на один уровень с меркурианцем, я был слишком мал, чтобы оценить, какое сокровище пришло ко мне. Но сейчас…

— Итак, во-первых, ты должен понять, какой зверь отражает в большей степени твою душу. Это сделать не так просто. Каждый достигает этого по-своему. Некоторые пытались вывести общие правила, но, честно скажу, получалась ерунда. Единственное общее для всех — это медитация и погружение в себя. Ну а уж в какие формы твой мозг облечет эти поиски — про то узнаешь только ты. Во-вторых, когда узнаешь свой первый тотем, ты должен найти этого зверя. А найдя, победить и впитать в себя его сущность.

— А как это — впитать? — удивился я.

— А вот в этом и состоит настоящее испытание. Про это никто никогда никому не рассказывает. Лично у меня это было так же, как у моего наставника, но это совсем не значит, что у всех так же. Понимаешь?

— Да, учитель, понимаю, — серьезно ответил я. — Каждый человек — уникален. Если ты хотя бы намекнешь мне, как это делал ты, то уже навяжешь мне копирование твоих действий. А ты говорил, что копия всегда хуже оригинала.

— Вот именно. Это — путь назад. А мы, люди, должны идти только вперед, хотя это всегда труднее.

И в этом он был прав. Путь дайх — вперед, через неизведанные дебри. Это чиэр предпочитает идти по торной тропе, повторяя, копируя шаги прошедших до него. Я благодарен тебе, Гаэлтан. И если честно, мне немного жалко, что в день твоей смерти я был еще так мал и глуп. Я не мог беседовать с тобой на равных. Если бы я смог, может быть, сейчас ты был бы моим соратником. Возможно, я убедил бы тебя. Но тогда нож был единственным шансом спасти мою душу. Я не жалею о сделанном, но жалею о твоем уходе.

* * *

…У кого может быть нечеловеческая реакция, нечеловеческая скорость и нечеловеческая сила? Ясно, что не у человека. Дух с перепугу выпустил оба болта сразу. А я оттолкнулся от пола, одновременно перевоплощаясь. Плутонские тигры, по мне, самые красивые звери. Раза в полтора больше земных, как говорила мать, белые, с длинными верхними клыками, которые торчат из пасти ладони на три. Один болт пролетел подо мной, второй попал в левую переднюю лапу, пройдя вскользь. Порез глубокий, неприятный, жутко кровоточащий, но совсем не смертельный и даже не опасный.

Дух попытался встать на ноги и обнажить меч. Ничего у него, понятно, не вышло. Я ударил его в грудь передними лапами. Он упал, ударился затылком о край лежанки, и тут клыки, сверкнув ужасными ножами, сомкнулись на его горле. Наверно, я чуть-чуть перестарался. Что-то хрустнуло на зубах, кажется, позвоночник. Я тут же метнулся назад, принимая свой обычный вид. Оглушенный дух медленно приходил в себя. Он встал, потянулся за оброненным арбалетом, и тут я, подскочив, ударил его в нос. Под кулаком хрустнуло. Хорошо. Хорошо стоит — видимо, не через одну драку прошел. Обычно я бы добавил ему в живот, но сейчас не хотелось испытывать, что прочнее — мой кулак или сталь кольчуги. Поэтому — ногой в колено, у него подворачивается нога — и добить ударом в правую скулу.

Так, вроде бы уложил чисто. Проще добить его, но должен же я узнать, кто на меня охотится. В себя он пришел, по мне, слишком быстро. Крепкая голова. Но дурная. Ему бы лежать, не дергаться. А он вновь потянулся к оружию, на сей раз — метательному ножу, который отскочил от его виска и сейчас мирно лежал на полу. Я подождал, пока его пальцы коснутся рукояти, а потом наступил на руку и тем же самым ножом пригвоздил его кисть к полу. Впервые из его горла вырвался хоть какой-то звук — легкий стон. До того все происходило в тишине. Вот теперь все. Дергаться не должен. Не ожидал я такой стойкости и упрямства от духа . Обычно если первый удар не удается, они начинают юлить, изворачиваться, пытаясь спасти свою шкуру.

Теперь уже не спеша я поднял свой серп-меч, осмотрел клинки убитых. Средненькое оружие, хотя нет, пожалуй, выше среднего. То есть потолок для таких, как я, одиночек. Лучше я просто так вряд ли где достану. Взвел один из арбалетов, зарядил двумя болтами, отошел к выходу и навскидку всадил оба в ногу своего пленника. Один пробил лодыжку, второй попал чуть ниже колена. Да, арбалеты гораздо выше среднего. Жалко, что два из трех мне не особо нужны.

Я спокойно собрал все лишнее оружие и уложил туда, где раньше хранился серп-меч. Запас — дело нужное. Схрон конечно же теперь придется бросить в любом случае. Осталось только выяснить, кто за меня взялся — люди Герхарда? Если да, значит, я недооценил старого труса. Пожалуй, из плутонцев моего уровня подготовки в сегодняшней заварушке девять из десяти не выжили бы. При всем разнообразии моих талантов все висело на волоске. Все-таки приятно побеждать.

Я вышел наружу, подставил лицо под удары косых струй дождя. Весь в крови, своей и чужой, порез на руке. Наскоро заговорил кровь. Уж это любой уважающий себя высший должен уметь. Мало приятного — сдохнуть от потери крови, когда рядом не окажется ни одного лекаря. Рану чуть-чуть пощипывало. С моих слов все, наверно, решили, что на Плутоне и звери, и насекомые, и растения, и даже явления природы могут нести только смерть. Ошибаетесь. Здесь у нас все направлено на то, чтобы научить выживанию. Но и нежданная помощь изредка приходит. К примеру, тот же дождь вполне заменит прижигание раны. Хотя на вкус — вода как вода.

Вокруг простиралась пустошь. Лишь на горизонте виднелся лес, нечеткий за пеленой дождя. Стихия прибила к земле невысокую траву. В ясные дни отсюда легко можно разглядеть Город. Мне нравилась эта пустошь. Хороший обзор со всех сторон. А среди трав очень часто попадались лечебные или годящиеся в приправу к еде. И не скажешь с первого взгляда, что весь этот простор усеян землянками, тайными схронами одиночек. Таких не заметишь просто так, и даже тщательный поиск может не дать результата.

Дождь промочил меня до нитки, смыл кровь и липкий пот лучше, чем купание в речке. Все это время я краем глаза следил за своим пленником. Вряд ли он убежит, с пробитой в двух местах ногой он даже не сосредоточится настолько, чтобы скрыться в Тенях. А если и скроется… Проклятье!!! Я настолько привык пользоваться наукой Ансельма, что совсем забыл: Тени для меня закрыты.

В два прыжка я очутился рядом с духом , перевернул его на спину, особо не церемонясь. Он не издал ни звука. Плохо. Похоже, это — дайх. А дайх — волк среди овец. Он, даже умирая, рычит и не унизится до того, чтобы скулить и вымаливать себе пощады. Такого сложно допрашивать — он спокойно перенесет любую боль. Хотя нет, конечно же я преувеличиваю. Не любую. Умеючи можно расколоть каждого. Но этот будет держаться особенно долго. Возможно, так долго, что его явятся спасать. Конечно, сейчас я гораздо сильнее, чем был еще час назад, и все-таки этих троих я переиграл еле-еле — понятно, что те, кого пошлют следом, будут лучше подготовлены.

Хорошо, что у познавших таинства есть другие методы допроса. Я присел над ним на одно колено, взял за подбородок и развернул так, чтобы его глаза смотрели в мои. Сосредоточиться. Так, видимо, с опытом у меня это получается все быстрее и быстрее. Сфера Тьмы. А против меня серая Сфера, гораздо тоньше моей. Сразу видно — защита поставлена интуитивно. Человек не знает, как это делается, — просто он довольно силен духом. Я криво улыбаюсь, и часть моей сферы вытягивается в тонкий клинок, бьет в его защиту. Миг сопротивления — и я проникаю внутрь, тянусь к сердцу. Его глаза наполняются ужасом, а сердце бьется судорожно и часто, словно чувствует, что сейчас чужак стиснет его своей холодной хваткой. Вот так. Чуть сжать. Он хрипит, я ослабляю давление.

— Кто вас послал? — говорю тихо, в том ритме, в котором стучит сейчас в его груди хрупкий комочек плоти.

Он кривится в жуткой гримасе, а я вновь усиливаю свою хватку и повторяю вопрос, старательно следя за совпадением ритмов. По его вискам течет пот. Я знаю, вижу по вооружению, подготовке — их банда не из маленьких. А вожаки всех крупных банд известны каждому одиннадцатилетнему сопляку. Вырвать имя — и я смогу начать свою охоту, совсем как мой отец. Останется только превзойти Хансера в изощренности и жестокости, чтобы вспоминали не его похождения, а мои.

— Кто? Имя!!!

— Хантер, — хрипит он. Внутренним взором я вижу, как лопается с треском его Сфера, как осколки пробивают сердце.

Проклятье!!! Он почувствовал, что не устоит, и сумел убить себя, выплюнув всего одно имя. Хантер. Я слышал о нем впервые. Может, за последнюю пару суток в какой-то банде сменилась власть? Может, Герхарда убили? Но в его окружении я не знал парня по имени Хантер.

Кто? Проклятый дух умер слишком рано. И все-таки он был дайх. И ушел он как дайх. Бессильный победить, он добился того, что его противник почти не получил выгоды от своей победы. Что-то странное было в нем. Что-то знакомое, какой-то привкус… Он почему-то напомнил мне Гаэлтана. Совсем чуть-чуть, даже не намек, а тень намека, но это — то самое совпадение, которое не может быть случайным. Как будто… нет, сам друид ни при чем. Но словно тот, кто обучал Гаэлтана и этого духа … нет, даже не они сами, а несколько поколений учеников, ставших учителями, и где-то в конце эти две цепочки сходятся к одному наставнику.

* * *

Город. Единственный город на Плутоне. Зачем ему имя, если он один? И так ни с чем не спутаешь. Меня всегда занимал вопрос: кто его строил? Нет, конечно, способности древних высших были не те, что у теперешних, и все же — все же сомневаюсь, что с помощью магии можно возвести настоящий город. Какую-нибудь имитацию — пожалуйста, с одинаковыми домами, улицами под линейку и так далее и тому подобное. А вот плутонский Город со всем его архитектурным разнообразием, катакомбами, кривыми улочками и широкими проспектами, трущобами, особняками, садами и парками, нынче в основном большинстве заброшенными, — это нужна творческая мысль мастерового, а не мощь сверхчеловеческих способностей.

Вопрос, кто его разрушил, не столь сложен. Разрушил не весь, понятно, но некоторые районы — сплошные руины. Иногда даже можно угадать: здесь поработало особо мощное заклинание, а вот здесь — банальный таран. Где-то бушевало магическое пламя: там даже песок превратился в стекло. Одно ясно — никакой бой одиночек не приведет к подобным разрушениям. Здесь сталкивались если не армии, то серьезные отряды высших.

Хотя… сейчас мне приходит в голову, что раз уж древние были столь могущественны, то, скажем, перенести с Земли на Плутон уже готовый город их сил хватило бы. Впрочем, к чему забивать голову всякой ерундой? Даже найди я ответы на эти вопросы, это не прибавило бы мне сил. Прошлое мертво. А я живу сейчас. Я стою перед Герхардом.

Добиться встречи было непросто. Конечно, главарь одной из самых сильных банд был в панике. Если дать ему время, он успокоится, начнет рассуждать логически и предпримет правильные действия. И меня, несмотря на весь мой маскарад, вспомнят, вычислят, объявят войну… ну а дальше — как пойдет. В любом случае для меня это будет испытание еще то. Кто-то говорил, что одиночка никогда не сможет победить организацию. На Плутоне, конечно, это правило не работает. Любая банда держится на одном: на воле вожака. А вожак — человек. У человека есть голова, которую можно отрубить, сердце, в которое можно всадить арбалетный болт. Тогда наследники, все, кто посчитает себя достойными, сцепятся в борьбе за власть — вот и нет организации. Только провернуть это крайне сложно.

В любом случае опомниться я Герхарду не дал. Время поджимало меня. Схрон, прослуживший нам с матерью убежищем уже и не вспомню сколько лет, пришлось покинуть. Ночью мы пробрались в Город. Три дня, прятались в каких-то руинах. А когда пошел слушок о том, что Герхард покинул свой особняк из-за того, что там завелась какая-то нечисть, стало ясно: время пришло.

Если честно, я не думал, что он сразу ухватится за мое предложение встречи. Записка, привязанная к арбалетному болту, не располагает к доверию. Условия были четкими: при нем должно быть не больше десяти человек. Учитывая возможности его банды, целая армия. Во-первых, богатейший выбор бойцов, во-вторых, выбор снаряжения гораздо обширнее, чем у любого одиночки. При этих условиях десяток — настоящее войско.

Мы с матерью собирались прийти вдвоем. С одной стороны, безрассудно. Десяток опытных головорезов должны с легкостью скрутить нас, если вдруг переговоры пойдут не так, как надо. Но есть и второй момент. Сила сотрясающих Вселенную — в четкости и логичности, в уме. Построить сильное заклинание, создать его образ в голове, определить, как и на какую стихию воздействовать, чтобы получить нужный результат. Сила познавших таинства — в чувствах. Они понятия не имеют, как «оно» работает. Им главное — верить в конечный результат, очень хотеть его достигнуть — и все пойдет само. Те, кто читал книжонку Луи, думаю, помнят, что вытворяла Тайви, когда жизнь ее возлюбленного повисла на волоске. А теперь представьте, насколько глубже и сильнее связь матери с ребенком. Понимаете мой расчет? Если мне будет угрожать опасность, моя мать с легкостью разбросает не то что десяток — сотню высших.

При этом стоит добавить, что выглядела она сейчас моложе меня. Никто на Плутоне не знал, кем я ей прихожусь. Все думали — покровителем. Конечно, любой неплутонец держится за покровителя, коли уж повезло таковым разжиться, но отношения у них почти «хозяин — раб», так что и чувства замешены на ненависти и страхе. Ведь один хозяин всегда лучше, скажем, десятка. Поэтому познавших таинства в бою с их покровителями зачастую сбрасывают со счетов. Под ногами путается, но ничего смертельного сделать не может. Сами понимаете, для меня это еще один козырь в рукаве.

Мы стояли с Герхардом на руинах какого-то замка. Много камня — камня дикого, большие глыбы, такие без магии не обрушишь. Мать держалась чуть позади меня. За спиной Герхарда стояла старуха, совсем седая, но, как и все высшие в преклонных годах, вовсе не дряхлая. Шаманка. Ее звали Вещая. Говорят, именно она подсказала, что Герхарду сделать, чтобы мой отец оставил его в покое. Да и в других случаях спасала его не раз. Хорошо хоть, щедро наделенная даром предвидения, она была обделена остальными дарами. Иначе мои услуги не понадобились бы. Она сама не только расправилась бы с нежитью, но и легко определила, кто ее сотворил.

Остальных девятерых я уже вычислил. Они были рядом, наверняка с арбалетами. Хорошо, что я поддел под одежду одну из захваченных кольчуг. Маленькие арбалеты не так мощны, чтобы пробить ее с большого расстояния, а настоящие, боевые, используют редко. Да, мощны, но громоздки, и в городских стычках это, по сути, оружие одного выстрела.

— Твое лицо кажется мне знакомым, — первым заговорил Герхард.

А он сдал за эти дни. Морщин прибавилось чуть ли не вдвое, поседел, стал белее Вещей. Руки трясутся, а в голосе — вселенская усталость. Лучше бы уж похудел от всех этих волнений, это бы хоть пошло ему на пользу. Старый толстый бывший убийца. Конечно же бывший. Имея столько подручных, самому грязную работу делать необязательно. А навыки — как нож, без употребления ржавеют.

— Миракл, сын Хансера, — поспешил я подкинуть ему ложный след. Он вздрогнул, услышав имя. Вот и хорошо. Пусть лучше ищет в моем лице сходства с отцом, которого Герхард, судя по всему, до сих пор боится, чем с одним из своих людей, не так давно пропавшим.

— Того самого? — уточнил он.

— Ты знаешь другого? — усмехнулся я.

— Да, вы похожи, — кивнул толстяк. Видеть он мог только мое лицо. Я закутался в плащ, чтобы не показывать кольчугу и серп-меч на поясе. — Меня смутил твой бритый череп, — усмехнулся он. — Твой отец предпочитал длинные волосы. Да и посмуглее он был.

— Я позвал тебя не для обсуждения моей родни, — прервал я поток его воспоминаний.

— А для чего?

— А для чего ты пришел? Я не слышал, чтобы у столь уважаемых людей были в привычках встречи с не пойми кем, закинувшим стрелу с письмом. Значит, у тебя есть проблема, с которой ты не можешь справиться сам.

— Но ведь и ты знал, зачем шел, сын опасного даже в смерти? — проскрипела Вещая. — Ты ведь многое от него взял — гораздо больше, чем думаешь. Я не могу предвидеть твоих путей, а это — знак сильной души. Совсем как у него.

— Моя душа и мои предположения — это мое дело, — небрежно ответил я. — Не о них речь. Есть человек, который не может сам справиться с возникшими трудностями и у которого есть то, что надо мне. Почему бы не попробовать обменяться? А, Герхард?

— И что же у меня такого, без чего ты, одиночка, не можешь обойтись? — устало спросил он. — Назови цену твоим услугам.

— Еще не знаю, какова работа, — возразил я. — Боюсь продешевить. У тебя много чего есть…

— Не бойся. Если посчитаешь, что плата слишком мала, можешь или потребовать больше, или отказаться от дела. На цепь тебя никто не сажает.

— Хорошо. Мне нужен пропуск в катакомбы, к наставникам.

— Хм… — Герхард потер свой тройной подбородок дрожащей рукой, бросил взгляд на почти закатившееся за горизонт солнце, на вот уже второй день безоблачное небо. — Наставники… боюсь, вожаки других банд не оценят, если я пущу к ним чужака, одиночку. Сам понимаешь, по традиции банды недолюбливают таких, как ты. Чего скрывать, вы гораздо более живучи, чем любой из нас. Еще и хорошее обучение… Твой отец заставил нас с опаской относиться к хорошо обученным одиночкам.

— Не ты — так кто-нибудь другой, — пожал я плечами. — Банд много. Одиночка и познавшая таинства. Думаешь, такая пара не найдет чем заплатить?

— Познавшая таинства… — Он задумался, крепко задумался. — Бледная. С Темной стороны?

— Да, — только и бросила мать.

— С проклятиями работать приходилось?

— Да.

— С нежитью?

— Да.

— С вампирами?

— В бою встречалась с низшими, сама делать не умею, если ты об этом.

— Неупокоенные духи?

— Ерунда. — Мать презрительно скривилась.

Герхард переглянулся с Вещей. Та сделала какой-то знак рукой. Я напрягся, но это действительно был всего лишь знак, а не начало какого-либо ритуала. Язык жестов. И уж точно не сигнал окружающим нас людям к атаке. Иначе я бы уже был в гуще боя.

— Да, вы действительно ценные союзники, — согласился Герхард.

Он присел на камень. Видимо, ноги устали держать такую тушу. То, что я смотрел на него сверху, главаря нисколько не смущало. Ох, Миракл, расслабился ты, расслабился. Да, старый, да, толстый, да, измученный теми неприятностями, которые я на него свалил. Но от этого он не перестал быть опасным противником. Плутон — не место для слабых. Он пережил резню, устроенную Хансером. После такого всегда идет смена власти — ведь, по сути, он потерпел поражение в войне с одиночкой. Парочка молодых и предприимчивых наверняка в те времена решила, что Герхард уже не тот и пора бы его подвинуть, но он все еще главарь, а значит, его противники кормят червей. Ему хватило сил и ума продержаться очень долго. Это — уже достаточный повод опасаться его.

— А где гарантии, что ты выполнишь свою часть сделки? — с хитрым прищуром взглянул он на меня.

— Даже если не выполню, что ты теряешь? — небрежно спросил я. — Нет работы — нет платы, все остаются при своих. Никто ничего не теряет. Сам понимаешь, оплата такова, что задаток требовать сложно.

— Хорошо. А ты не боишься, что после выполнения работы я пошлю тебя куда подальше? Сам понимаешь, оплата такова, что силой ее не возьмешь.

— Ну… — Я выдал одну из своих кривых усмешек. — В нашей семье неплохие традиции. Мы знаем, что делать с главарями банд, которые переходят нам дорогу.

Он вздрогнул. Он понял — намек был слишком прозрачен. Даже не намек — я прямым текстом сказал: если что пойдет не так, то стану на путь отца. В этот момент мне показалось, что он готов подать своим головорезам знак уничтожить нас. Но нет.

— Ты знаешь, из-за чего началась охота на твоего отца? — устало спросил он.

— Нет, а какая разница?

— О-о-о, Миракл, разница есть. Твой отец проник в катакомбы и убил одного из наставников. Сокрушающего врагов — того самого, который поклялся убить его. Говорят, у них был поединок. Говорят, он как-то сумел обойти чутье марсианина, умение предсказывать действия противника. Говорят… эх, да много чего говорят. И пишут много чего. Но я не припомню, чтобы кому-то еще удавалось подобное, хотя способ известен. И еще… с тех пор катакомбы охраняются в десять раз серьезнее. Даже Хансер, вздумай он вдруг воскреснуть и повторить эту свою выходку, не сможет пройти. Так что… сам понимаешь, единственный способ попасть туда — это договориться о проходе.

— Так это я вроде бы и делаю, — позволил я себе тихо рассмеяться.

— И это правильно. Приятно иметь дело с разумным человеком.

— Тогда, может, к делу перейдем? Слухи — вещь ненадежная.

— Перейдем, перейдем. — Герхард опустил взгляд. — Все совсем не просто. Именно потому я с тобой и разговариваю. Вчера ко мне приходили двое, они тоже взялись за работу. Приступят завтра. Это так, между делом. Как вы между собой разберетесь — мне все равно. Вы их положите, они вас или договоритесь и будете действовать вместе. Мне все равно — пропустить в катакомбы двоих или четверых.

— В катакомбы? — заинтересовался я.

— Да. Они попросили в награду то же, что и ты.

— Понятно. Ближе к делу.

— Мою младшую дочь прокляли, — сказал он, как в воду прыгнул, словно болт арбалетный выпустил.

— Не прокляли, — проворчала Вещая. — Убили и превратили в нежить.

— Молчи ты, старая ведьма, — устало произнес Герхард.

— Прокляли или убили? — вмешалась мать. — Разница немаленькая, сам понимаешь.

Вот теперь он не сдержался, поднял взгляд. Наверно, так он умел смотреть когда-то давно, в далекой молодости, когда только становился вожаком. Я даже вздрогнул.

— Верните мне мою девочку, — прорычал он сквозь зубы. — Верните мне ее!

На миг мне показалось, что Герхард все-таки меня вычислил, специально согласился на встречу, чтобы самому убить. Усилием воли я сумел сохранить невозмутимость, не позволил вздрогнуть ни одному мускулу, не отвел глаз от полного ярости взгляда вожака.

— Сделайте это — и награда будет достойной, — уже спокойнее продолжил он. — Что там катакомбы! Я и все мои люди встанем как один против любого вашего обидчика. Я в жизни творил всякое. Это — Плутон, здесь не место слабости. Но никогда я не поднимал руки на семью моего врага. Если сын или дочь берутся за оружие — это одно, но вот так, в доме, без объявления войны… Я найду этих ублюдков, и они пожалеют, горько пожалеют. Есть тысячи способов заставить человека желать смерти. А вы — вы верните мне мою девочку.

Вещая вроде бы хотела что-то сказать, но передумала, махнула рукой и отвернулась. Герхард вновь опустил взгляд: иссякла ярость. И передо мной опять был тучный старик. Ненадолго его хватило. Мы с матерью переглянулись. Да, у меня даже слов не находилось.

— Я понимаю, почему ты спрашивал, разбираюсь ли я в проклятиях, — задумчиво произнесла мать. — Но к чему были вопросы про нежить?

— Да к тому, что у меня в доме завелась нежить! — Герхард вновь повысил голос. — Бродит везде, кидается на людей. Это были мои люди, а теперь они — ходячие мертвецы! И с ними надо как-то справиться. Они игнорируют любое оружие. Чхают на боевые заклинания. А тот, кого они укусят, со временем сам превращается в их подобие.

Мы с матерью переглянулись. В ее глазах я прочел всего лишь одно слово: «идиот». И предназначалось это слово явно мне. Теперь все становилось на свои места. Конечно, я должен был терять силы. Укус Эльзы превращал жертву в подобного ей ходячего мертвеца. А чтобы осуществлять такое превращение, она тянула силы из меня. Неуязвимость их тоже обеспечивалась мною. По сути, мне очень повезло. Связь прервалась, когда я выпил живой крови, — ведь в тот момент, когда чужая сила сливается с твоей собственной, в Мире Видений ты словно бы становишься другой сущностью, и все старые связи рвутся. Мне действительно повезло, иначе сейчас я бы и пальцем пошевелить не мог. Медленно умирал бы, оживляя новых и новых зомби. Вернись люди Герхарда сейчас в его дом — они заметили бы, что зомби хоть и по-прежнему невообразимо опасны, но вполне уязвимы.

А с другой стороны, чего она от меня хотела? Я — всего лишь плутонец, обученный некоторым приемам познавших таинства. Глупо требовать от меня ювелирной работы.

— Понятно, — задумчиво проговорила мать. — Я даже затрудняюсь сказать, что это за твари. Обычным ходячим мертвецам, которых называют «зомби», хотя к настоящим зомби они не имеют никакого отношения, несвойственно превращать жертву в себе подобного. С другой стороны, и из вампиров на это способны немногие, но вампиры боятся солнца…

— Эти твари не боятся солнца, — проскрипела Вещая. — Серебром мы их не проверяли. Они не утратили боевой сноровки, а неуязвимость сделала их страшными противниками. Мы хотели попробовать огонь, но горят они не очень хорошо. А плеснуть чем-нибудь горючим не решились — так и дом спалить недолго.

— Чем дальше, тем интереснее, — буркнул я. — Но прежде чем ударить по рукам, у меня еще один вопрос.

— Спрашивай, — кивнул Герхард.

— Если окажется, что прав не ты, а Вещая и твоя дочь уже мертва? Сам знаешь, воскрешать в этом мире еще никто не научился. Я не собираюсь гибнуть в твоем доме, пытаясь сотворить невозможное.

— Если вдруг так произойдет, — он словно бы подавился словами, голос сорвался, но тут же вновь стал твердым, — если твоя напарница определит, что это — не проклятие и моя предсказательница не ошиблась, тогда очисть мое жилище. И ты получишь свой проход в катакомбы.

Я прекрасно понимал, чего ему стоили эти слова, и все же уточнил:

— Ни о какой дружбе и помощи в этом случае речь, понятно, идти не может.

— Ты догадлив, — саркастически усмехнулся Герхард. — Очистка дома от нечисти — работа мусорщика.

— Тогда до завтра, — кивнул я.

— До завтра.

* * *

Надо было, наверно, поспать, но мне не спалось. В последнее время, стоило сомкнуть глаза, я проваливался в Мир Видений. И каждый раз одно и то же: размытая тень, имитация атаки… Он отступал, не нанеся удара. И это было еще хуже. Я пытался сопротивляться — он в корне пресекал эти попытки, но каждый раз отступал, не причиняя мне вреда. Словно пробовал на прочность, убеждался, что даже с друидским клинком я ему не ровня, и прекращал атаку, садился и просто сверлил меня своим пылающим взглядом. Кто он? Или она? И что ему от меня надо? Для себя я окрестил его «Дух Теней». Почему? Он нанес первый удар в тот же день, когда Тени закрылись для меня. Не знаю, связан ли он с этим… да и какая разница?

Мы стояли у ворот особняка задолго до рассвета. Во-первых, хотелось опередить конкурентов. Если поторопиться, можно сделать дело, а потом устроить засаду на тех двоих, что придут. Не люблю, когда кто-то становится у меня на пути. Да и меньше народу в Городе — легче дышать.

Вот странно, сейчас пытаюсь вспомнить, как выбирался отсюда, — ничего не выходит. А ведь тогда думал: все нормально, так и должно быть, просто много сил потерял.

Мать стояла, опираясь на посох. Она, как и я, была в легкой кольчужке, на поясе висел один из трофейных мечей. Не сказать чтобы она очень уж хорошо владела этим оружием — средненько. Плутон — он хороший учитель. Большинство познавших таинства вообще не знают, с какой стороны за клинок браться. Есть боевые сотрясающие Вселенную. Они сносно владеют оружием, ведь сама специфика их магии — преобразование физической силы в магическую в отличие от небоевых, так что хочешь не хочешь, а оружие осваивать приходится — это очень помогает и в колдовстве. Но никто не слышал о боевых познавших таинства.

— Входим, — тихо сказал я. — Держись чуть позади меня. Работа — плевая, но есть шанс, что наши конкуренты уже там. Сделай так, чтобы они могли подойти ко мне только по одному, — остальное на мне.

Она молча кивнула. Обычно мы так и действовали. Ничего нового. Я двинулся вперед, ступая бесшумно. Не стоит пренебрегать такими предосторожностями. Двери. Одной створки нет вообще, вторая висит на одной петле. Я быстро юркнул внутрь, стараясь держаться в тени. Ага, а вот и недостающая створка. Из-под нее виднеются человеческие руки и ноги, уже чуть-чуть тронутые тлением. Мы с матерью переглянулись. Все и так понятно. Кто-то, не понаслышке знакомый с магией, не просто вынес дверь, а буквально расплющил ею одного из ходячих трупов. И мне в голову приходил лишь один вариант: конкуренты. Загадочная парочка, подрядившаяся сделать нашу работу.

Шум со стороны лестницы наверх. Я быстро поднял взгляд. К нам спускалось то, что когда-то было человеком. Мать протянула в его сторону руку и резко сжала кулак. Я почувствовал легкий укол боли, а зомби осел прямо на ступеньки. Мать бросила в мою сторону очередной гневный взгляд и одними губами произнесла:

— Идиот.

Сложно с ней не согласиться. Я чувствовал, как внутри дома восстанавливаются связи с творениями моих чар. Отсюда и болезненный укол, когда мать уничтожила одно из них, но был в этом и положительный момент. Теперь я всех их чувствовал. Да, всех, семерых. Трое на первом этаже, четверо, включая Эльзу, на втором. Они тоже почуяли меня, но для них я был источником силы. Все семеро жадно присосались ко мне. Проклятье!!! Все четверо вели бой. Я чуть не вскрикнул от боли. Еще один неживой стал окончательно мертвым, при этом он хорошенько черпнул из меня, пытаясь выставить магический щит. Но то, что в него ударило, оказалось гораздо сильнее.

Я поднял один палец, а затем указал на внутренние помещения первого этажа и провел ребром ладони по горлу. Мать кивнула. Картина прорисовывалась все четче и четче. Дом я изучил хорошо. Похоже, двое живых вошли, сметя ненадежную защиту в виде одного зомби, начали обследовать первый этаж, дошли до второй лестницы, которая вела наверх из кухни, там напоролись на серьезное сопротивление. Один остался прикрывать, а его напарник бросился наверх. То ли заметил саму Эльзу, то ли знал, где искать ее комнаты. В любом случае, если у них хватит сил расправиться с ходячими трупами, — их тем более надо убить до того, как они покинут дом. Иначе я лишусь права требовать награды.

По моим прикидкам, зомби в доме должно быть штук на десять больше. Следовательно, недостающих уложили эти двое. А учитывая то, что твари мало чем уступали живым противникам, да еще и игнорировали многие способы физического и магического воздействия, сей факт внушал уважение к нашим конкурентам.

Мы бросились к кухне, продолжая двигаться бесшумно. Внезапная атака — лучшая атака, а Тени мне все еще недоступны. Еще два укола боли. Я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть и не сбиться с шага. Еще два маячка в виде моих творений перестали существовать. И оба — на первом этаже. Но это уже не столь важно. Я влетел на кухню, буквально стелясь над полом, тут же юркнул за перевернутый стол. Да, побоище здесь вышло знатное. Тел я считать не стал. Их было много — что толку от знания точного числа? И так ясно: напоролись мы на кого-то серьезного, уложившего всю эту уйму неупокоенных.

Наверху кто-то применил особо сильное защитное заклятие. Похоже, дверь запечатали. Видимо, второму приходится туго, он отступает. Ничего, Эльзу дверь надолго не остановит. Сейчас у этой мертвой сучки просто океан силы, бери — не хочу. Самое время ударить по живому. Я выглянул из-за стола.

Он стоял боком ко мне — высокий широкоплечий мужчина. Одет во все белое: легкие полотняные штаны, мягкие сапоги без каблуков, белая рубаха, свободные рукава на запястьях туго стянуты, чтобы не мешали в бою. Поверх рубахи белая же туника без рукавов, почти до колен, с капюшоном, который скрывает верхнюю половину лица. Удивительно, как он видит? Ткань плотная, хоть и белая. И еще — почему такая снежная белизна одежд? Он же только что из боя, и ни одного пятнышка. Ох не понравился мне этот противник.

Туника подпоясана алым поясом, а на поясе — нож в ножнах. Но это — не оружие. Даже при всем желании этой миниатюрной поделкой можно только хлеб или мясо нарезать. Сразу видно: лезвие короткое, тонкое, рукоять без гарды, то есть никакого упора для колющего удара. Он опирался на простой шест чуть больше роста хозяина. Да, метра два, не больше. Это — не оружие. Но и не магический инструмент, я-то чувствовал.

Все эти наблюдения уложились секунд в десять. В это время в руках моих возник арбалет (опять же спасибо давешним убийцам, вооружили они меня отлично). Против зомби это оружие бесполезно, а против живых — в самый раз. Белый, как я для себя назвал этого, с шестом, как раз направился к лестнице — наверно, тоже почувствовал, что напарник не справляется. При этом он подставил мне спину. Отличная мишень. Белые одежды хорошо видны в полумраке — наверно, только слепой промахнется. Я поднялся бесшумно, не спеша прицелился, задержал дыхание и плавно надавил на спусковую скобу. Раз и два, почти слитно. Болты в таком случае летят в одну точку один за другим. Так стрелять научил меня Ансельм. Как он говорил, если стреляешь в спину марсианину, он успеет отбить клинком один болт, но развернуть меч, чтобы отбить второй, не помогут даже его рефлексы, следовательно, он вынужден отбивать его вторым клинком, и в это время у напарника появляется возможность ударить его из Теней. Он настолько долго вбивал в меня эту науку, что теперь из двойных арбалетов я стреляю только так. Правда, есть другие способы уйти: увернуться в сторону, упасть на землю, но это в любом случае ухудшает положение противника, делает его более уязвимым.

Белый успел. Я не знаю, как он почувствовал мою атаку, — я был уверен, что не издал ни звука, только дважды звякнула тетива, но без этого уже никак. Он развернулся. Шест на миг превратился в сплошное колесо. Болты, жалобно звякнув, улетели в сторону. Он отбил, не видя выстрела, не видя самих болтов, ничего, разорви его черти, не видя. Теперь он стоял ко мне боком, приняв боевую стойку и опустив конец шеста почти к самому полу.

Мать что-то запела очень низким голосом, направив в Белого свой посох. Монотонная мелодия с рваным ритмом. Белый выставил ладонь левой руки ей навстречу. Мать вдруг сбилась с ритма, отшатнулась. И тут атаковал я. Атаковал в длинном прыжке, перекидываясь в тигра уже в полете. Что-то подсказывало мне, что с мечом против этого противника лучше не выходить. Он успел перехватить шест двумя руками и сунуть мне в пасть на вытянутых руках. Мы оба упали, я — сверху, но он каким-то образом смягчил падение. Я сомкнул челюсти: плутонскому тигру эта деревяшка — на один зуб. Но вместо брызга щепок из раздробленной рукояти — боль и чувство, что мне подсунули прут из закаленной стали. Я попытался выпустить когти и разорвать ему грудь, но тут сам получил сильнейший удар в бок. Меня отбросило. Короткий яростный рык надо мной, оскаленная морда пантеры, блеск клыков — и бросок, нацеленный мне в горло…

* * *

Мы подобрали ее весной. Недалеко от выхода из Паучатника это было. Там еще руины какой-то крепости. Тоже, кстати, странные. Крепость совсем целая, только ворота сгнили. Признаков штурма не видно, никто ее магией не рушил. Только скелеты во дворе. Много скелетов. Есть и откровенно детские, есть взрослые — самый широкий выбор. На любой вкус. И кто знает, что там произошло. Паучатник окружают неприступные горы, выход один — в лесистую долину, а уж на выходе из этой долины и стоит крепость. То есть ее никак не минуешь.

Известно, что где нет людей, там заводится всякая дрянь. Обычно дети из Паучатника идут отрядами и через ту мерзопакость, что завелась в крепости, пробиваются легко. А эта одна пошла. Маленькая, худющая, но жилистая, все предплечья в шрамах, а в кулачке зажат обломок ножа. Щеки запали, зеленые глазищи на пол-лица. Даже не совсем зеленые, а какие-то желтоватые в придачу. Черные, прямые волосы спутаны, на виске видна запекшаяся кровь. Одежда разодрана, сквозь дыры проглядывают свежие царапины. Четыре параллельные — видимо, удар лапы какого-то хищника. Я тогда еще не очень в этом разбирался. Мое обучение у Гаэлтана только начиналось.

Ее глазенки сразу сузились, она вся подобралась, готовая к прыжку. Вот ведь малявка! Сама еле дышит, но готова драться. На шее амулет, совсем новенький. Получить такой — мечта каждого, но до четырнадцати лет взрослые плутонцы не трогают малолеток. Это — закон, один из немногих, нарушение которого всегда карается. Часто их даже берут в обучение. Это — не закон, а обычай. Кто-то выучил тебя — верни долг. А с другой стороны, не так уж плохо иметь младшего товарища, который обязан тебе всем. Все-таки благодарность и Плутону не чужда.

К несчастью малявки, мне было всего одиннадцать, следовательно, я мог спокойно убить ее. Опять же к ее несчастью, в этот поход меня повела мать, а не Гаэлтан с его принципом: не убивать без крайней нужды. И все-таки она мне понравилась. Не как женщина — в одиннадцать об этом думать еще рано, — да и какая из нее женщина? Курам на смех. Дух ее мне понравился. Вышла в большой мир одна. В бою сломалось оружие, но ей удалось победить какого-то хищника. Не удалось бы — не выбралась бы. Бегать от плутонских зверей бесполезно. И сейчас она готовилась к драке, хотя противников двое, оба старше нее, оба сытые, хорошо одетые. А сама-то замерзает. Хоть и весна, а снег еще не сошел. А вон на снегу ее кровавые следы.

— Эй, иди сюда, — позвал я.

— Чего надо? — недружелюбно отозвалась она. Голосок хриплый, простуженный.

— Боишься? — Я презрительно скривился.

— Опасаюсь, — буркнула она в ответ. — Черт его знает, чего тебе надо.

Тут она права. Я и сам не знал, чего хочу. Мать стояла в стороне, не вмешивалась. После того как я зарезал Ансельма, она вообще вела себя так, словно из нас двоих я главный. Таков был обычай ее домена: мальчик, убивший человека, считался мужчиной, а мужчина всегда старше женщины. А может, таким образом уже тогда она приучала меня самостоятельно принимать решения и отвечать за них.

— А чего меня опасаться? Хотел бы убить — убил бы. — Я распахнул плащ, показывая ей короткий меч, бывшее оружие Ансельма. Она на миг задумалась, но все же встала и подошла. При этом она заметно хромала, а на левой ноге я заметил еще четыре кровавые полосы.

— Меня Миракл зовут, а тебя? — спросил я.

— Гюрза, — ответила она.

— И кто ж тебя так назвал? — Я рассмеялся. В последнее время это женское имя звучало все чаще. Вот ведь люди, не могут без кумиров. У мужчин хоть хватало совести не называть себя Хансером через одного.

— Я назвала, — насупилась она.

— Ты хочешь быть как Гюрза?

— Я хочу быть лучше нее.

— Тогда и имя ее брать не стоит. Ты знаешь, на кого похожа?

— На кого? — Она бросила на меня хмурый взгляд.

— На пантеру. Только маленькую. Это такая большая черная кошка, сильная и ловкая. Ты кошек видела?

— Видела.

— Хочешь быть моей сестрой?..

Гораздо позже я понял, что мной двигало. Я ведь, по сути, был еще ребенком. А детям хочется играть со сверстниками. Она была похожа на меня. Я почувствовал это. Уроки матери не прошли даром.

— А это как? — спросила она.

— Ну-у мы будем вместе жить, помогать друг другу, вместе учиться. Если кто-то нападет на тебя, я заступлюсь. А моя мать будет твоей матерью.

— А что такое «мать»? — спросила она.

Ну как объяснить слепому, чем красное отличается от зеленого?

— Мать — это мать, — недовольно проворчал я и показал: вот, она. — Так хочешь или нет?

— Хочу, — выпалила девчонка. Она ведь тоже, хоть и прошла Паучатник, была еще ребенком. Может, ей это казалось новой игрой. Тогда я не знал, а потом не спрашивал.

— Значит, теперь я — твой брат Миракл, а ты — моя сестра Пантера. — Я улыбался, я был рад. И она в ответ неумело улыбнулась. Это оказалось больше похоже на оскал. И мне подумалось: она действительно как маленькая пантера. — Вот и замечательно. А когда мы вырастем, то убьем пантеру, а ты будешь носить ее шкуру. Хочешь?

— Хочу, — уже смело заявила она.

— На. — Я снял с себя плащ и набросил ей на плечи. — А то совсем замерзнешь.

— Зачем? Ты разве должен его мне давать?

— Конечно, должен! Я же твой брат. Если тебе плохо, я помогаю тебе, а если мне будет плохо, ты поможешь мне. Весь мир против нас, а вдвоем мы гораздо сильнее.

— Мне это нравится, — кивнула она. Глазенки заблестели.

— На, поешь, — мать протянула ей кусок солонины и с какой-то ледяной улыбкой добавила: — Дочка.

Девчушка уже не отказывалась, впилась зубами в мясо как голодный зверек.

Она действительно стала хорошей сестрой и настоящей дочерью моей матери. Я в ней не ошибся. Сейчас, повидав разных людей, я понимал, как мне с ней повезло. Маленький человечек, голодный, замерзающий, но не сломленный, на волосок от смерти. Сокровище, на которое я наткнулся случайно и которого никто, кроме маленького Миракла, не оценил бы по достоинству. Она любила меня, искренне и беззаветно. Мы оказались неплохой парой. Пантера безоговорочно признавала мое верховенство, беспрекословно подчинялась. Но была в ее характере такая черта, что, если уж что-то втемяшится в голову, спорить и приказывать бесполезно. К счастью, такие вспышки случались редко. Но одной из них стало желание уйти, пожить какое-то время одной, испытать на прочность свои способности. Я не смог убедить ее остаться, хоть уговаривал, кричал, ругался, просил. Она действительно стала мне дорога. Я не представлял жизни без Пантеры, но она не сдалась. Мы расстались, когда ей было восемнадцать. И с тех пор я о ней ничего не слышал.

* * *

…Я ударил задними лапами, выпуская когти. Когда кошка на спине, ее еще попробуй возьми. А что есть тигр, как не большая кошка? Вот только мой противник тоже был большой кошкой. Он извернулся в прыжке так, чтобы миновать мои лапы, и тут же отпрянул назад, меняя облик. Девчонка в шкуре пантеры. Череп зверя прикрывает голову вместо шлема, передние лапы свисают на грудь. Это, конечно, не знаменитый медвежий плащ Орсо, а скорее для красоты. Я это знаю, потому что помогал его делать.

— Дура, — проворчал я, вставая уже в человеческом обличье.

— Братишка! — Она бросилась ко мне и повисла на шее. Белый все еще стоял с шестом наготове. Он, конечно, не дурак — понял, что взаимное истребление откладывается. Но все еще не понимал, как себя вести.

— Грешник, это свои, — успокоила его Пантера. — Это мой брат и моя мама.

Мать вышла из полумрака у стены, куда ее отбросил Белый. Хм, Грешник. Интересное прозвище. Мы на Плутоне все на праведников не особо тянем. Что же надо было натворить, чтобы заслужить имя Грешник?

— Мамочка, — вскрикнула Пантера, бросаясь к нашей матери. — Мамочка, родная.

Мать обняла ее, на губах играла теплая улыбка. Все-таки я был для нее прежде всего орудием, которое любовно закаляют и оттачивают. Пантера же стала именно ребенком, на которого принято изливать родительскую любовь. Всех троих такое положение дел вполне устраивало.

— Чему я тебя учила? — недовольно проворчала мать, отвешивая Пантере легкий подзатыльник. — Их наверху всего лишь четверо. Что за дилетантство? Уж тебе-то пяти минут должно было хватить.

— Мам, это не проклятие, — ответила она, нахмурившись. — Ее в неживую превратили и в какую-то странную.

— Знаю. — Мать неодобрительно покосилась на меня. — Есть тут один умелец. Тоже все, чему я учила, мимо ушей пропустил. Ну ладно — он, а ты? То, что это не проклятие, ты-то должна была определить за три удара сердца. А потом — элементарное упокоение.

— Мам, они сильные, — ответила Пантера. — И умные. Они поняли, что я собираюсь сделать, и атаковали все разом. Я просто не могла сосредоточиться. Они неплохие бойцы. Еще хорошо, что я в коридор успела отступить: там они могли нападать не больше чем по двое.

— Ладно, — сказал Грешник. — Вы, я смотрю, давно не виделись, вам есть что обсудить. Пойду я доделаю работу пока.

Голос ровный, абсолютно без эмоций. Вроде бы не очень хриплый, но все равно сразу возникла ассоциация с вороньим карканьем. И еще мне вдруг стало радостно, что здесь Пантера. И даже не потому, что я давно не видел сестру, а потому, что теперь нет необходимости драться с этим Белым Грешником.

— Грешник, подожди, все пойдем. Четыре на четыре — мы их быстро…

— Смысл? — перебил он и, закинув свой странный шест на плечо, направился к лестнице, словно считая, что уже все сказал и добавить к разговору нечего. Я двинулся было за ним, но Пантера перехватила меня за руку и отрицательно покачала головой. Когда Грешник скрылся наверху, она сказала тихо:

— Если он говорит, что сам, значит, сам.

— Кто он? — спросила мать. — Шаман или колдун ? Я так и не поняла.

— Не знаю. — Сестра как-то разом поникла. — Иногда он похож на одного, иногда на другого, а иногда вообще на рубаку .

— А на духа не похож? — съязвил я.

— Не знаю, — повторила она, не принимая моего шутливого тона. — Иногда он ныряет в Тени, как настоящий дух . А иногда атакует из них так, что у противника просто нет шансов. Но за все время, что мы вместе, а это — года полтора, я ни разу не видела, чтобы он убивал. Он может оглушить противника, мастерски пройтись по болевым точкам так, что враг оставляет любую мысль о сопротивлении, может взять в такой захват, что мне или тебе не снилось. А вот убить… и меня всегда, когда может, останавливает.

Мы с матерью переглянулись. Все это было настолько знакомо, что впору поверить в воскрешение Гаэлтана. Хотя нет, эту мысль я сразу отбросил. Гаэлтан — не одиночка, он аколит Круга друидов. Значит, получается, и Грешник — друид? Нет. И эту мысль пришлось отбросить. Друиды не убивают без крайней нужды, но, судя по тому, что рассказала Пантера, этот и в крайней нужде не убивал. Не убивал вообще.

Три укола боли. Три звука падающих тел. Практически одновременно.

— Где ты его откопала? — недовольно спросила мать. — Он похож на описания тех, кого на Луне называют демонами.

— Это не я его, это он меня откопал. Можно сказать, спас. Долго рассказывать, неприятная история. Но с тех пор мы путешествуем вместе.

— Сколько раз тебе говорила: никогда не иди на союз с тем, кто сильнее! Такой союз обернется рабством.

— Мам, все совсем не так. Он заботится обо мне, помогает — и ничего не требует взамен.

— Совсем ничего? — не поверил я. — Ты — красивая женщина…

— Мы не спим с ним, если ты об этом, — перебила Пантера. В голосе ее послышались нотки раздражения.

— Может… — Я положил руку на рукоять серпа-меча.

— И думать не смей! — вскрикнула сестра. — Говорю тебе, остолопу: я с ним добровольно! Это не клятва на крови и вообще не клятва. Он — мой друг, он — со мной!

— Ну если друг — тогда все ясно. — Мать спокойно кивнула. — Миракл, он будет неплохим союзником.

— Хорошо, — кивнул я. — Если ты, сестра, за него ручаешься, тогда не вижу смысла продолжать разговор.

— Конечно, ручаюсь.

— Эй, что делать с этим? — сверху послышался голос Грешника. Он спускался по лестнице. Перед ним, чуть нагнувшись вперед, шла Эльза. Шест Грешника был пропущен у нее под руками за спиной. Он удерживал неживую одной рукой.

Да, за те дни, что мы не виделись, красавица сдала, и серьезно. Следов разложения, правда, не было, но лицо неестественно белое, и красные глаза на нем выделялись особенно отчетливо. Мать спокойно подошла к ней и положила руку на лоб. Мгновенная боль и странное чувство, что внутри что-то порвалось. Я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть и не изменить выражения лица. Грешник высвободил свой шест, и теперь уже окончательно мертвая девушка упала. Мать отодвинулась в сторону. Труп скатился по лестнице. Работа была выполнена.

* * *

Все прошло как по маслу. Даже лучше — ведь делать-то ничего не пришлось. Грешник все сделал. Мало того, ко мне вернулась способность уходить в Тени. Все настолько хорошо, что впору задуматься, чего же я не заметил. Ну не верю я в бескорыстные подарки судьбы. Грешник. Я чувствовал исходящую от него опасность. Это явно был не обычный, средний плутонец. И меж тем все-таки плутонец. Странный, ни на кого не похожий. Он явно прошел Паучатник — этих я всегда умел выделять из общей массы. Он явно дайх, здесь и сомнений быть не могло. В нем чувствовалась просто чудовищная духовная сила. Мне о такой оставалось лишь мечтать. Достаточно просто краем глаза заглянуть в Мир Видений, чтобы понять. При этом я не мог определить цвета. Если я маскировался под серого, то он, видимо, не считал нужным от кого-то что-то скрывать. Но все равно невозможно было ничего разобрать в его сущности.

Да и оружие, одежда. По вполне понятным причинам все плутонцы предпочитают неброские тона. Преобладают черный и серый. Этот же щеголял во всем белом, причем снежно-белом. Казалось, грязь не липла к его одежде. Ни одного пятнышка. Оружие. Нет, я не спорю, шестом тоже можно прикончить человека одним ударом, если знать куда бить. Но ведь удобнее это делать чем-нибудь более острым или увесистым. Мы, плутонцы, всегда предпочитали клинки, причем даже рубаки , ребята, ориентированные на бой лицом к лицу, редко, крайне редко вооружались двуручниками. Во-первых, хорошей стали на Плутоне не так уж и много, и тратить ее так неразумно… А из плохой, сами понимаете, мечи придется менять чуть ли не после каждого боя. Останавливались обычно на одноручных длинных клинках. Остальные предпочитали вариации на тему сабель, палашей, коротких мечей, кинжалов всевозможных видов. Даже топоры и дубинки были не в чести. Шест — это вообще как из какого-то другого мира. Ну и всякая полезная в бою мелочь, которой начинена одежда любого плутонца. У Грешника не было ничего метательного, ничего, чем можно перерезать горло, ничего, хотя бы отдаленно похожего на стилет.

Конечно, в любом деле неожиданный поворот — это хорошо, очень учит не расслабляться раньше времени. Мы говорили с Герхардом. Я и разговора-то не запомнил. Слишком уж главарь на Грешника косился. А тот спокойно стоял в стороне, опираясь на свой шест. И мне вдруг подумалось, что нанял нас Герхард совсем не для чистки дома. Старый, опытный, многое повидавший плутонец тоже чувствовал исходящую от него опасность. Может, потому и пустил Пантеру в дом раньше, чтобы, когда мы придем, первая пара уже была завязана боем, чтобы мы избавили его от непонятного наемника. А ведь так чуть не случилось. Было ли у Белого что противопоставить мне в облике тигра? Несмотря на всю мощь звериного воплощения, думаю, было. Просто скрутил бы, как ту же Эльзу, и порвал пасть.

Конечно, наниматель был не очень доволен. Хотя и зол не был — скорее, измученный треволнениями последних дней старик. К тому же насмерть перепуганный. Он поспешил спровадить нас подальше от себя, дав каждому по медной пластинке, служащей пропуском в катакомбы.

Грешник, Грешник… А тебе-то это зачем? Что сможет добавить самый лучший наставник к тому, на что ты уже способен? Ты сделал всю работу, а награда достается мне с сестрой. Так тоже не бывает. Каждый ищет свою выгоду, так в чем же твоя?

Тер, как я иногда для краткости называл Пантеру, была одним из тех немногих людей, кому можно доверять. Сестренка. В детстве мы даже кровь смешали. Это, конечно, не было ритуалом в полной мере, скорее, символ, но тогда нам эта игра очень понравилась. Тер верит этому Белому Грешнику. А я — нет. Я ведь даже лица его полностью не видел, в глаза не смотрел. И тут мне вдруг пришла в голову мысль: я не очень-то и жажду посмотреть в его глаза. Страх? Нет, не то. Опасение какое-то. Это как чувствовать жар от очага — вряд ли кто захочет после этого сунуть руку в сам очаг.

Кто же ты? Ты не скрываешь своих способностей, что я бы вполне понял, но и не демонстрируешь их, дабы показать превосходство. Ты словно бы равнодушен к тому, за что большая часть плутонцев отдала бы полжизни. Кто выучил тебя всему этому — тому мизеру, который я видел, и той бездне, о которой только догадываюсь?

Тер, вся соль в ней. Да, тогда мне вновь подумалось: на каком же поводке сестра его держит? С другой стороны, пока это не имеет значения. Грешник — мой союзник, и это уже хорошо, это — зацепка. Думаю, со временем я смогу его понять и взять в оборот, накинуть на шею другой поводок. Хоть у женщин для этого гораздо больше возможностей. Может, пусть мать испробует на нем свои чары?

Подумал — и покрылся холодным потом. Вспомнился Гаэлтан. Грешник по манере поведения очень напоминал его. Да и движения в бою… Трое убийц — духов … Неужели они связаны? Не может же быть совпадением то, что за последние четыре дня я уже дважды встретил людей, напомнивших мне о Гаэлтане!

* * *

Катакомбы. Вот уж действительно их не с чем сравнить. Они мало похожи на пещеры, в которых мне доводилось бывать. Хоть некоторые и называют их рукотворными пещерами. Скорее, галереи какого-нибудь замка, только совсем без окон. Кое-где стены из дикого камня, иногда — кирпичные, а иногда — просто земляные. Идешь и удивляешься, как старый лаз до сих пор не обрушился. Кто их строил? Может быть, те же зодчие, что создали Город? А может быть, в старые времена сами плутонцы прорыли всю эту сеть крысиных ходов, подземных складов, водопроводов и жилых помещений.

Наметанный глаз сразу подмечал места, где удобно держать оборону, резервуары воды, предназначенные для того, чтобы утопить противника, если тот прорвется в тоннели, ловушки, пока неактивные. Может быть, плутонцы создали все это перед Войной Планет, когда все высшие ополчились против Плутона? Кто его знает.

От греха подальше, мы спустились в катакомбы на территории другой банды, самой мелкой в Городе. Не хотелось лишний раз встречаться с ребятами Герхарда. Он ведь мог оправиться от удара и начать думать, искать. Зачем зря рисковать? Наши пластинки долго и придирчиво рассматривали. Так же долго рассматривали нас. Наверно, прикидывали наши возможности в бою. И все-таки решили не связываться. Уж очень разношерстная компания — от таких никогда не знаешь, чего ждать.

Катакомбы зарывались в землю под Городом на много ярусов. А наставники жили где-то в самом их сердце. Вела нас Тер. Я, если честно, не знал, куда идти, в отличие от нее. Сначала были выложенные камнем стены, потом мы прошли земляные, при этом все спускаясь. Часа через два я спросил:

— Далеко еще?

— Нет, уже рядом, — ответила она. — Если бы входили с территории Хирото, за полчаса дошли бы.

— С Хирото предпочитаю не связываться, — проворчал я. — У них весьма специфическая банда.

— Да, традиции, — согласилась она.

— Какие? — Я мало знал об этих ребятах.

— Это Грешник лучше знает.

— Древние традиции, — прозвучал скрипучий голос Белого. — Традиции японских ниндзя. Они серьезнее любой банды в Городе. Кроме разве что… впрочем, это не имеет значения.

— Ударь в голову — любая банда распадется, — возразил я. — Это было доказано задолго до меня.

— Ты знаешь, как погиб предшественник Хирото, Йоритомо?

— Нет.

— Его убил Хансер. И заметь, в банде… хотя не стоит их бандой называть, это, скорее, клан… Так вот войны за власть не было. Дзенином стал Хирото.

— Кем?

— Так они называют своего вожака. Кстати, говорят, еще один клан скрывается где-то в горах. Опять же, по непроверенным данным, Хансер был у них, и только их наука позволила ему сражаться с Йоритомо на равных. Хотя мне кажется, совсем в других горах затачивал он свое мастерство.

Некоторое время мы шли молча.

— Ты неплохо здесь ориентируешься, Тер, — сказал я.

— Я всего лишь знаю дорогу к наставникам с территории трех банд, — ответила она. — Сама здесь, понятно, не была, но путь мне описали очень подробно.

— Кто, интересно? Насколько я знаю, такими сведениями просто так не делятся.

— Был один. — Она нахмурилась. — Он же мне и подсказал, к какому наставнику идти.

— Кто такой?

— Не знаю его имени, но дрался он как дьявол.

— Наверно, недостаточно хорошо, раз ты жива.

— Более чем достаточно. Он победил меня… Тогда я и познакомилась с Грешником. Это был лучший рубака , которого я знала. Даже Грешник с ним пару минут провозился. Этот рубака рассказал мне, кто его обучал.

— Перед смертью такие не очень разговорчивы, — понимающе кивнул я. — Долго ты его колола?

— Он ушел живым, — вмешался Грешник. — И рассказал все сам довольно-таки охотно. Может, и ему благодарность не чужда.

— Ты его отпустил? — От удивления я даже остановился.

— Да, — просто ответил Грешник, всем видом давая понять, что разговор окончен. Это у него получалось очень хорошо.

Вот это уже было немыслимо. На Плутоне просто нельзя оставлять врага в живых. Правило, которое знают и соблюдают даже дети. Я еле удержался от дальнейших расспросов. Лишь пристально посмотрел в спину Белому. Такую роскошь себе могли позволить либо очень глупые, либо настолько уверенные в себе, что… нет, таких, наверно, не бывает. Ничего третьего мне в голову не приходило. А уж Грешника можно было назвать как угодно, только не глупцом.

— Имени его никто не знает. — Пантера нарушила повисшее молчание.

— Кого? — тупо спросил я, еще не придя до конца в себя.

— Наставника, марсианина. Он называет себя Шут. И в ученики берет только тех, кого ему интересно учить. Я не знаю, чем его можно заинтересовать, но попытаться стоит — мы же ничего не теряем от этого.

— Вообще не пойму, зачем именно в него упираться, — заметил я. — Наверняка есть и получше учителя.

— Вряд ли, — вновь заговорил Грешник. — Я в этом кое-что понимаю. Судя по тому, что он сделал из своего ученика, лучше вряд ли найдешь даже на Луне.

— Если он так хорош, как на Плутон попал? — резонно возразил я.

— «Уметь» и «уметь научить» — разные вещи. Ты можешь быть лучшим в мире, но абсолютно неспособным передать свои знания и умения. А можешь великолепно обучить более талантливого, чем ты, ученика тем вещам, которые тебе самому не даются.

— Ладно, посмотрим, что это за шут такой.

Мы прошли места, где кладка была кирпичной, потом она опять сменилась диким камнем. А вскоре вышли в большую пещеру, видимо, естественного происхождения. Ничего себе, а оказывается, под Городом лежит весьма крепкая скальная порода. Мне хватило беглого взгляда, чтобы заметить: в пещеру выходят лишь два тоннеля, в обоих самовмуровывающаяся ловушка — стальные двери. И последний штрих: над пещерой — огромный резервуар воды. Да, банды хранят наставников от любого вторжения. Весьма простая система: ворвавшийся сюда отряд отрезается дверьми и затапливается до того, как высшие успеют применить хоть какую-нибудь магию. Потом одни из ворот открываются, все, кто соберется за ними, смываются водным потоком, и удар из Теней наверняка довершает разгром.

Краем глаза я заметил какое-то шевеление Теней и не спеша повернулся туда. Он появился очень медленно — я прямо чувствовал, как волны наслаждения охватывают его от этого перехода между Мирами. Не знающий преград — даже духи не получают такого удовольствия от соприкосновения с Миром Теней. И вышел, гад, совсем рядом с нами. На расстоянии выпада. Высокие ботфорты, бархатный камзол, широкополая шляпа с пером, длинный плащ, низ лица скрыт под маской. Так я представлял себе маркизишку Луи. Он, наверно, тоже.

Я даже рассмеялся. А почему должно быть по-другому? На Плутоне парные сабли и арабские одежды давно доминировали. Почему бы и Меркурию не обзавестись кумиром? Вот только в чем я уверен — так в том, что Луи, в отличие от его поклонника, на Плутон не отдадут как цену за очередного бьющего один раз. Да и вообще живым не возьмут.

— Что насмешило благородного сеньора? — произнес он высокопарным тоном.

— Ничего, — ответил я сквозь смех. — Просто думал, тут один Шут, а вас целый балаган.

— Потрудитесь извиниться… — Он распахнул плащ и медленно потянул из ножен палаш.

И тут все завертелось в невероятном темпе. Уже уходя в Тени с самой большой скоростью, на которую был способен, я увидел, как взметнулся шест Грешника. Движение, за которым не каждый глаз уследит: хлопок по запястью, заставивший меркурианца вогнать оружие назад в ножны, и тут же второй — в основание шеи. Он словно бы сказал: «Положи оружие, иначе подавишься собственным кадыком». Ряженый паяц отшатнулся, и в этот момент я вышел из Теней у него за спиной и приставил нож к горлу.

— Не зли меня, не надо, — тихо шепнул я ему на ухо, небрежным движением сбросив шляпу на пол. И тут же вновь ушел в Тени и появился перед ним со скоростью, недоступной любому духу .

Он был ошеломлен. Напускное величие как ветром сдуло. А вместе с ним и хоть какой-нибудь интерес к этому человеку. Собственно говоря, меркурианцы всегда ведут себя подчеркнуто высокомерно. Еще бы: имея возможность в любой миг уйти в Тени, куда за ним не сунется ни один здравомыслящий плутонец, а кто сунется — тут же получит ладонь стали под левую лопатку, причем неизвестно откуда. Сталкиваясь с тем, что я себя чувствую в Тенях не менее свободно, чем они, часть тут же теряла свое высокомерие, другие пытались хоть как-то сохранить лицо. Но эти игры мне давно надоели. Убивать здесь я не мог — как-никак банды берегли своих ручных наставников, и последним многое сходило с рук, пока они не перегибали палку. Ну а мы — так вообще гости. Любая стычка будет истолкована не в нашу пользу, и хорошо если только выкинут из катакомб. А могут выволочь за ноги в виде холодных трупов.

Эта часть подземелий оказалась самой обжитой. Конечно, для любого, кто умеет входить в Мир Теней, полная темнота — не помеха. И все же мрак катакомб кое-где разгоняли редкие факелы или масляные светильники. Здесь они сменялись магическими огоньками, похожими на маленькие солнца. Если раньше какие-то указатели направления встречались лишь в виде каракулей, выцарапанных на камнях стен, то здесь это были четкие знаки, принятые на всем Плутоне, а не в отдельной банде. И нарисованы краской, светящейся в темноте. Очень часто попадались чаши в виде каких-то скульптур. Тонкие ручейки питьевой воды текли в них прямо из стен. Само расположение коридоров стало, на мой взгляд, излишне упорядоченным.

Стали попадаться дубовые двери, окованные стальными полосами. Конечно, на Плутоне — сомнительная преграда, но думаю, были там и преграды для любителей проникнуть в чужое жилище через Тени. Народу здесь оказалось побольше. То и дело кто-то попадался навстречу, причем самой разнообразной наружности. Впрочем, идти нам было недалеко. Жилище Шута располагалось с краю. Как я понял, он и среди своих изгой. Зато среди плутонцев очень ценился, потому как если брался учить, то учил на совесть, передавая свои умения на грани дозволенного, а иногда и за нею.

Пантера постучала в широкую и низкую дверь, на которой был мастерски нарисован шутовской колпак с бубенчиками.

— Занято! — крикнули из-за двери.

Голос мощный, машинально отметил я. Но не слишком низкий: до баса не дотягивает.

— Мастер Шут, можно мы войдем? — со всей почтительностью спросила сестра. Видно было, что такой прием выбил ее из колеи.

— А смысл? — ответил сокрушающий врагов.

С ходу найти смысл Тер не смогла. Я молча отстранил ее и толкнул дверь. Не поддалась. Потянул на себя — не заперто. Мог бы и сразу догадаться. В обороне так гораздо удобнее.

У меня не было никакого желания слушать все эти игры словами, тем более что Тер в них не сильна. Я вошел внутрь. Да, сразу видно, жил здесь не плутонец. Плутон очень хорошо учит безразличию к обстановке. Здесь же чувствовалось, что все вещи подбирались не просто так. Стол с резными ножками, четыре кресла, обитых бархатом, — все выдержано в одном стиле. У стены — стойка с самым разнообразным оружием. Да, здесь всем нам вооружиться можно. Сразу видно, клинки, топоры — все хорошей стали, и ковал мастер.

Сам хозяин сидел за столом, потягивая вино из хрустального бокала на тонкой ножке. Я встретился со взглядом его карих глаз. В глазах плескался смех. Полные губы растянуты в саркастической усмешке. Он был смуглым, этот Шут, горбоносым, лицо овальное, а курчавая бородка длиной не меньше ладони делала его еще более вытянутым. Он носил усы, глаза его были чуть-чуть навыкате. А на голове — шапка кучерявых волос, не длинных, равномерно подрезанных. Одеждой он в полной мере подтверждал свое имя. Камзол поделен пополам: слева — черный, справа — белый. Штаны же — наоборот. Туфли — с длинными загнутыми носками. На кончиках носков — бубенчики. Ноги его, довольно длинные, лежали на столе. Сам он качался в кресле, то и дело отклоняясь назад до такой степени, что рисковал потерять равновесие. Пальцы — длинные и тонкие.

Два его меча покоились в ножнах за спиной. Парные клинки, яблоко одного украшено черной кисточкой, второго — белой. Причем черный — справа. Он еще раз качнулся, по его одежде пробежала рябь. Я еле сумел сохранить невозмутимое выражение лица: ведь теперь камзол и штаны стали в шахматную клетку.

Еще один клинок, длинный, с тонким лезвием и крестообразной рукоятью, лежал на столе в ножнах, я его не сразу заметил.

— Ага! — довольно воскликнул хозяин комнаты. — Значит, кто-то из вас все же нашел смысл!

Он расхохотался. Смеялся громко, искренне и очень заразительно. Я не сразу понял, что и мои губы сами по себе растягиваются в улыбке.

— Да-а-а… Ну заходите все. Возможно, мы найдем смысл и для меня.

Мать и Тер с Грешником зашли внутрь и стали за моей спиной. Никто не сомневался, что командую в нашем небольшом отряде я, но теперь они это подтвердили окончательно своими действиями.

— Угу. — Шут окинул всех нас пристальным взглядом, на пару мгновений задерживаясь на каждом. — Юноша с весьма знакомыми чертами… Хмм… Высшая с Луны? Да, наверно, высшая с Луны. Интересно. Ага, девчонка, у которой наверняка клинки работают лучше языка… но, думаю, ненамного лучше… И весьма примечательный субъект с палкой. Интересная компания. И какого дьявола им от меня нужно?

Я промолчал. Ясно было, что разговаривает сокрушающий врагов пока с собой. А вот Пантера этого не поняла.

— Мы… — заикнулась было она, но марсианин ее перебил:

— Впрочем, все приходят за одним и тем же. Почтенная, — кивнул он моей матери, — вам не составит труда отойти вон к той двери. Должен же я посмотреть, что за рыбки приплыли ко мне в нору и хотят, чтобы я научил их кусаться.

Мать подчинилась. Чего-то подобного я от Шута и ожидал, так что его дальнейшие действия стали неожиданностью, видимо, только для Тер. Резко качнувшись назад, он упал на спину, при этом успев ухватить лежавший на столе меч. Дальше неуловимое глазом движение — и он уже на ногах и рядом. Я успел выхватить друидский клинок и прикрыться, не видя удара, чисто интуитивно. Тер не успела — она отлетела к двери от сильнейшего толчка. Дверь распахнулась, и сестренка вывалилась в коридор без сознания.

Уходя от возможной атаки, я сместился вправо, Грешник пошел влево, все быстрее вращая своим шестом. Шут прыгнул за ним, но тут же отшатнулся назад, навалился на меня, осыпая ударами, при этом все время как-то интересно подкручивая кисть, и от этого мой меч так и рвался выскочить из руки. Довести атаку до конца он не успел, вынужденный отразить натиск Грешника. Они сошлись, и никто из двоих не смог быстро взять верх, но Шут при этом плавно сместился в сторону, не давая нам захватить его в клещи, а потом резко прыгнул так, чтобы я прикрывал его от Грешника. Потом я не очень понял, что произошло. Его меч, нанеся несколько хлестких ударов, вдруг перевел один из них в колющий. Выпад был очень простой, я с легкостью отбил его — и тут же почувствовал захват его левой руки на своем запястье. Я дернулся, чтобы вырваться, а Шут, не сопротивляясь, пошел следом и в самом конце изменил траекторию движения — всего лишь легким усилием вывернув мне кисть, заставил выронить оружие и полететь к ближайшей стенке. Я попытался встать, но он молниеносным прыжком настиг меня и легко кольнул в шею, давая понять, что я труп.

И вновь он еле успел принять натиск Грешника. Честно скажу, всегда считал себя одиночкой, хотя никогда не жил один. Кто был одиночкой в полной мере — так это спутник Тер. Как я понял, мы с сестрой не столько помогали ему, сколько путались под ногами. Не умел Белый взаимодействовать ни с кем. Зато сам развернулся в полной мере. Я как завороженный следил за ними с Шутом. Двое сошлись в центре комнаты. Шут успел подхватить клинок Тер, Грешник просто пошел на него. Это был танец, а не бой. Четкие, быстрые движения, полное спокойствие лиц. Шут попытался сбить Белого с толку какими-то финтами и акробатическими приемами, Грешник пресек это в корне, а потом начал давить. Медленно, словно бы с ленцой. Я попробовал представить, что было бы, дерись они насмерть. И вдруг осознал: я предпочел бы перенять мастерство Грешника, а не умения Шута.

— Хватит. — Сокрушающий врагов отбил очередной удар и опустил клинки. Тер к тому времени уже пришла в себя. Шут бросил ей ее оружие. — В целом неплохо. Вы успели выхватить мечи, а ты, — он указал в мою сторону, — даже какое-то время держался. Ладно, думаю, сойдете.

Он взглянул на Грешника. Взглянул так, словно пытался прожечь взглядом дыры в его капюшоне и увидеть глаза, что-то в них прочесть. Но Грешник все так же, со своим ледяным спокойствием, сел в кресло, плеснул себе чего-то в бокал Шута из стоящей на столе плетеной бутыли, сделал небольшой глоток. Шут не сказал ничего. Словно их поединок протянул какую-то нить между этими двумя, и теперь странному высшему в сияющих белых одеждах было позволено гораздо больше, чем прочим.

Я уже почувствовал: в общении с Шутом надо быть чуть-чуть нагловатым. Почтения и преклонения он не поймет и не оценит. Но и палку перегибать нельзя. Есть предел, за который лучше не переступать, если хочешь учиться у этого неординарного сокрушающего врагов.

— Что об оплате? — спросил я.

— Интересно, интересно. — Шут подошел ко мне, ссутулившись. Теперь он был на голову ниже меня и смотрел мне в лицо снизу вверх, повернув голову набок. Он обошел вокруг меня, я чувствовал его ощупывающий, изучающий взгляд. — Обычно ученики молчат, пока я сам об оплате не заговорю. Если ты первый начал, значит, уже думал, чем меня купить.

— Купить? — хмыкнул я. — Сомневаюсь, что ты продаешься.

Он опять расхохотался, бросил быстрый взгляд на мать.

— Ты хорошо его учила. Нет, просто отлично. А если не продаюсь, то что?

— Зачем покупать кого-то? Наемники — вещь ненадежная в любых делах. А вот союзники…

— Разве союзники не предают?

— Нет, пока есть общая выгода.

— Ха-ха. — Он запрыгнул на стол и сел напротив меня, скрестив ноги по-арабски. — Предложение сына Хансера должно быть интересным.

Я поморщился. В последнее время только и слышу об отце. Это уже начинало раздражать.

— Наедине, — коротко бросил я.

Он вновь рассмеялся. Вот уж действительно Шут. Все ему хихоньки-хахоньки. Бросил быстрый взгляд на Грешника и, вдруг резко став серьезным, произнес:

— Потом. Люблю сюрпризы.

* * *

Я легко парировал левой рукой все атаки Пантеры. Она не была таким уж хорошим бойцом — ну не ее это стихия! Я выжидал, я готовился, я дождался. Она увлеклась, провалилась за мечом, замешкалась, восстанавливая равновесие, возвращаясь в стойку, и тут я сменил свою. Шаг, теперь впереди правый меч. Она не успевает отступить, а мой клинок быстрее отбивает ее жалкую попытку контратаковать. Подшаг, она пятится, но наступает человек быстрее, чем отступает, — это аксиома, любой боец ее знает. Еще подшаг, она не успевает, она уже проиграла этот поединок, и тут я взрываюсь ударами. Эта комбинация давно мной отработана, я провожу ее идеально. Оба клинка Пантеры разлетаются в разные стороны, выбитые из рук, сама она падает на спину, пытается встать, но мои мечи уже сложены ножницами у ее горла.

— Стоп! — Гаэлтан чуть повысил голос.

— Пантера — плохо, Миракл — очень плохо.

От неожиданности я чуть не роняю мечи. Пантера вдруг опрокидывается назад, быстро берет мою правую ногу, выставленную вперед, в захват своими ногами и резким движением валит меня на землю. Сама делает кувырок назад, вскакивая на ноги. Я столь ошеломлен словами наставника, что сестре удается проделать все это почти без сопротивления с моей стороны.

— Пантера — уже лучше, — изрекает друид, — только делать это надо было до того, как я остановил бой, а не после. А сейчас ты уже давно лежишь с отрезанной головой. Так что, девочка моя, не дергайся, а веди себя, как подобает порядочному обезглавленному трупу, то есть ляг на травку и отдохни.

Помимо своей воли мы с сестрой улыбнулись. Гаэлтан всегда видел, когда между нами возникает напряжение, и разряжал обстановку шуткой либо сменой занятий, переходя от меча к описаниям свойств растений или принципов Гармонии. Он всегда знал, когда и что надо сделать, он нас как на ладони видел. Да и по меркам его мира мы были еще детьми. Это только на Плутоне рано взрослеют.

— Разберем ошибки, — спокойно сказал Гаэлтан. — Пантера, начнем с тебя. У тебя по-прежнему нет чувства равновесия. Ты слишком глубоко проваливаешься за мечом, и Миракл тебя все время на этом ловит. И второе: любая перемена в ходе боя ошеломляет тебя. Ты слишком медленно реагируешь. Заметь, Миракл не изобретает ничего нового, он бьет тебя каждый раз одними и теми же приемами. На твоем месте я бы давно придумал стандартные методы противодействия и отрабатывал их до автоматизма. Вот, к примеру, то, что ты сделала после того, как я остановил бой. Это был неплохой ход, но он запоздал.

— Я поняла, учитель. — Тер потупилась.

— Хорошо, что поняла. Завтра я опять загоню тебя на бревно, будешь учиться не терять равновесия. Так что готовься к синякам и шишкам. И пожалуй, сбавим ритм. Отныне ты будешь меньше драться и больше медитировать. Может, это научит тебя использовать в бою не только меч, но и голову.

— Да, учитель.

— Теперь ты, Миракл. Если бы бой был настоящим, твои действия были бы полностью оправданными. Но объясни мне смысл применения твоего последнего приема.

— Он у меня получается лучше всего, это самый быстрый путь к победе, — ответил я.

— Разве мы тренируемся, чтобы победить? Тренировка существует для того, чтобы придумать новые приемы, отработать то, что у тебя плохо получается. Не в бою же это делать!

— Я понимаю, учитель. — Теперь пришел мой черед краснеть.

— И второе. Я понимаю, что бой был остановлен мной, но реальный бой не заканчивается, если ты приставил клинки к горлу противника. Ты должен был отреагировать на действия Пантеры, не позволить тебя повалить. Она застала тебя врасплох, а для Плутона это — смерть.

— Понятно, — пробормотал я.

— Запомните оба: в тренировочном бою никогда нельзя показывать все, на что ты способен. Чем больше у тебя сторон, о которых не знает противник, тем выгоднее будет твое положение, если завтра вы вдруг схлестнетесь по-настоящему.

— Но, учитель, я не собираюсь драться с Тер, а она со мной, — возразил я. — Мы — брат и сестра.

— Конечно, — согласился он. — Но это должно стать твоей привычкой: не раскрываться полностью, если на чаше весов не лежит твоя жизнь или свобода. И начать отрабатывать эту привычку лучше сейчас. Ну и, конечно, настоящий бой идет до смерти одного из противников, а не до первого крупного успеха. Пока противник жив, вы не имеете права расслабиться. На Земле, среди моих братьев, где все друг другу доверяют, — и то так не делают, чтобы вырабатывалась привычка, рефлексы, полезные в настоящем бою. Во сто крат важнее это на Плутоне.

* * *

Да, учитель, я усвоил и этот твой урок. Ты бы похвалил меня за то, как я дрался с Шутом. Я не показал и половины того, на что способен. При этом у Шута не возникло чувства, что я поддаюсь. Как ты учил…

Мы сидели с ним на каких-то руинах, он смотрел на закат, я играл кинжалом. Мне было скучно.

— Да-а-а… Здесь неправильные закаты, — тихо сказал Шут.

— Почему? — равнодушно спросил я. На самом деле мне это было неинтересно, но надо же поддержать беседу. Как-никак этот человек будет обучать меня, и, пока я не стану сильнее него, он мне нужен. Нужно его желание научить меня не потому, что так договорились, а потому, что он сам хочет. Я знал: только тогда я смогу его превзойти. Это мне тоже когда-то объяснил Гаэлтан.

Вот странно как: был Ансельм, и был Гаэлтан. Оба учили меня, оба преподавали мне не что-то отдельное, а можно сказать, целый мир: мир Меркурия и мир Земли. Но Ансельма и его науку я вспоминаю только в Тенях, и то изредка. Я взял от него гораздо больше, чем он хотел дать, взял сам, против его воли. А Гаэлтана, сами видите, я вспоминаю постоянно и понимаю: от него я взял гораздо меньше, чем он мне хотел дать. Не потому что был плохим учеником — друид сам говорил, что я впитываю любую науку с небывалой скоростью. Я рано его убил, убил на пороге чего-то очень важного, чего-то, после чего… Осознание ужалило раскаленной иглой… после чего мне наука Шута не понадобилась бы.

Грешник!!! Я стал бы таким же, как Грешник. Еще одно откровение! Ой, спасибо, Шут, что вытащил меня сюда. Остановить бег жизни и подумать, как учил Гаэлтан. В последнее время я не слишком часто вспоминал об этой части его науки.

— Просто не такой, как должен быть.

Голос Шута вывел меня из задумчивости. Проклятье, а я и забыл, о чем мы говорили, — так ушел в свои мысли. Вот же оно, вертелось что-то в голове, только за хвост ухвати, — но сокрушающий врагов отпугнул робкую мысль.

— А по мне — нормальный, — буркнул я.

— Конечно, — хмыкнул он, — ты же не видел других закатов. А я видел и на Марсе, и на Луне, и на Земле.

— И ты хочешь их увидеть вновь. — Я не спрашивал — я утверждал.

— Хочу, — не стал он спорить. — Мне надоел ваш Плутон. Сначала здесь было весело, а потом… — Он махнул рукой.

— На Луне веселее? — спросил я.

— Не особо, в том-то и проблема. Я думал, демоны всколыхнут это болото, а оно для большинства осталось все таким же. Да и друиды отхватили один город и сидят в нем, иногда огрызаются, когда доменовцы или Воинство щупают их оборону, но это — скучно, по сути — еще один домен, не более.

Понимание! Да, сегодня вечер понимания, по-другому не скажешь. Слова вырвались у меня прежде, чем я все до конца осознал:

— Так ты сам захотел на Плутон! Тебя не силой сюда загнали!

— Сам, — не стал он спорить.

— А теперь ты хочешь вернуться, — закончил я с победным видом. Он ничего не сказал, все и так ясно.

— Так вот, именно это я и хотел предложить тебе в уплату за науку, — спокойно и даже чуть-чуть небрежно сказал я.

— По методу Гюрзы? — Он усмехнулся. Я кивнул. И следующие его слова меня поразили: — Мне это не подходит.

— То есть как? — не понял я. — Это — лучший вариант: я протаскиваю тебя через замок Конклава, выпускаю, ты делаешь заказ на меня — и мы оба свободны.

— А твоя мать, к примеру? — лукаво прищурился он. — Думаешь, она растила тебя, чтобы ты рано или поздно ушел на Луну, как обычный бьющий один раз? Брось, это глупо. Она хочет, чтобы ты и ее отсюда вытащил.

— Двоих не получится, — возразил я. — Или… Стой, неужели ты думаешь, что это реально?

— Вот теперь ты понял. — Он засмеялся своим заразительным смехом. — Понял, Миракл ибн Хансер! Понял!!!

Эхо его крика заметалось по руинам.

— Нет, это невозможно, — покачал я головой. — Для этого надо…

У меня язык не поворачивался закончить фразу, и Шут сделал это за меня:

— Уничтожить Конклав.

— Это невозможно, — повторил я. — Ты что, не понял, что это за существа? Перечитай маркизову книжонку. В эту ее часть даже я верю.

— Я тоже. — Теперь он смотрел мне в глаза. — Но твой отец убил такого. А ты… — Он прищелкнул языком. — Ты ведь хочешь его превзойти во всем? Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. — Я просто не смог солгать под его взглядом.

— Да-а-а… Все плутонцы вылезают со своей планеты в форточку. Чтобы прославиться среди них, надо прорубить ворота — это задача, достойная того, кто хочет превзойти Хансера.

— Он убил одного. — Я уже чуть ли не кричал. — Одного! На пределе своих сил!!!

— Тоже мне силы. — Шут фыркнул, отводя взгляд туда, где уже село солнце. — Что знал и умел он, чего нет у тебя? Вернее, не будет после того, как ты закончишь обучение у меня?

— С ним была Тайви!

И тут Шут расхохотался. Хохотал он долго и громко, а мне вот как раз было не смешно. Я понимал: он заразил меня этой идеей. Поймал на желании превзойти отца. Право слово, как можно стать выше того, кто принудил к миру банды Плутона? Один. Только победив Конклав. Трижды проклятый марсианин!

— Тайви! Ой, насмешил! Тайви! Кто такая Тайви?! Целительница! Це-ли-тель-ни-ца, понимаешь? Куда ей в бою до твоей матери? Бой — не стихия лекаришек!

— Херувим был один, а Конклав — их не меньше пяти!

— Да-а-а… А ты собрался прийти и бросить им вызов в открытую? Большую глупость трудно и придумать! И распоследнему идиоту ясно, что валить их надо по одному, вне замка, и так, чтобы они не успели подготовиться!

— И как я их выманю?

— Ты у меня спрашиваешь? Кто из нас бьющий один раз? Как вы убиваете сокрушающих врагов? Как вы заводите их в такие ловушки, где их скорость и чутье оказываются бесполезными? Я не знаю, это ты должен знать. Вот помочь в стычке — помогу.

— Об этом рано говорить, — прервал я разговор.

— Конечно, рано. Над тобой еще работать и работать.

Он вновь уставился на запад, словно мог разглядеть ушедшее за горизонт солнце. А я отвернулся. Меня буквально лихорадило. Бросить вызов Конклаву! Невероятная идея! Но ведь отец смог победить охотников именно потому, что они не ожидали встретить в нем столь сильного противника. Шут словно прочел мои мысли.

— Да-а-а… Тысячи лет никто на Плутоне не мог даже приблизиться по силам к Конклаву, — тихо сказал он. — Миракл, это же кучка старых маразматиков, которые давно не воспринимают никаких перемен, которые отвыкли от опасности!.. Да что там — от самой мысли, что в их вотчине им может угрожать опасность! Внезапность — полпобеды, а вторую половину мы попробуем создать своими усилиями.

— А тебе это зачем? — вдруг пришла мне в голову самая очевидная мысль. — Что бы ты ни говорил, это — авантюра с очень низким шансом на успех. Зачем ты собрался поменять на нее свою тихую и размеренную жизнь?

— Это будет весело, — пожал плечами Шут.

* * *

Работа надо мной началась уже на следующий день. Все рассказывать неинтересно, да и не хватит ни бумаги, ни моего терпения. Плутон хорошо учит одной вещи — перенимать знания и умения. По-другому просто не выжить. Конечно, нам с Тер не пришлось начинать с азов. Кроме обычной плутонской у нас за спиной осталась друидская подготовка. Хотя, конечно, принципы разнились, но физически мы были частично готовы к марсианским тренировкам, а это экономило кучу времени. Шут погонял нас день, оценивая способности, и тут же взялся за само обучение.

* * *

— Да-а-а… Ох уж мне эта друидская школа! — Шут ударил меня по левой руке шестом. — Когда же ты запомнишь, что у тебя две руки для нападения! И атакуешь ты не с той, с которой привык, а с той, с которой удобнее достать противника!

Удар вышел не больным — скорее, обидным. Я ведь иногда и левым мечом атаковал. Может, не так часто, как правым, но все же…

— Я и так иногда атакую! — возмутился я. — Я же все-таки не левша, и правой мне удобнее.

— Не удобнее, а ты так привык. Отвыкай. Даже признанные мастера боя со щитом: Снорри, Бьярни, Леонид — даже они разработали технику, позволяющую бить щитом! А у тебя в левой руке такой же меч!

— У меня тело не так устроено! Чтобы драться двумя руками…

— Чушь! — перебил он меня. — Бред редкостный! Поверь мне, большинство высших дерутся оберучь, хочешь сказать, они все с этим талантом уродились? Мы — не простые смертные. Нам это по силам! Главное — сломать эту твою тупую убежденность, что левая рука — для парирования. В стойку, сукины дети! Пантера, тебя все сказанное тоже касается! А кто будет спорить — пусть ищет другого учителя.

* * *

Как показали первые дни, наши тела были не очень приспособлены к тому, чему нас учили. Впрочем, я помню, что маркизик писал про тренировки Хансера, так что готовился к чему-то подобному. Правда, о том, насколько я неприспособлен, даже не догадывался. Это при том, что многое мне дал Гаэлтан. Каково же было отцу, у которого и этой подготовки не было? Теперь я начал понимать, почему марсиане так опасны. Они могли атаковать из самых невообразимых положений, парировать, казалось бы, неотразимые удары. Иногда мне казалось, что в теле Шута просто нет костей, так он изворачивался. А иногда — что все те полосы препятствий, которые он для нас изобретал, направлены на то, чтобы и мои кости размолоть в пыль, порвать сухожилия и вновь срастить их, но не так, как у обычных людей.

Впрочем, мы с Тер оказались крепче, чем думали сами. Прошло не так много времени, и полосы препятствий из нечеловеческих мучений превратились в трудные, но занимательные задачки. Я делал то, что умел лучше всего: впитывал знания и навыки.

— Да-а-а… Завидую я вам, — однажды признался Шут.

— Почему? — Учитывая, что произнес он это после того, как в очередной раз обезоружил нас обоих и двумя пинками разбросал, как котят, поводов для зависти я не видел.

— Каждая планета прививает одно умение. Что называется, в чем-то одном ты становишься сверхчеловеком, зато остальное — на уровне простых смертных.

— Ну и что? — не понял я. — Так всегда было.

— В том-то и дело, что не всегда. И вы, плутонцы, тому живое свидетельство. Ваше умение — учиться. Не убивать, не устраивать ловушки и обходить их, даже не выживать, а именно учиться. Вот за это вас не любят остальные: сами-то они это умение утрачивают. Но понимают: каждому из вас не хватает самой малости, чтобы стать всемогущими.

— Это как? — не понял я.

— Ну вот, к примеру, берем обычного плутонца и прививаем ему чутье марсианина. И что получается в итоге?

— Что?

— А то, что теперь он легко убьет марсианина ударом в спину из Теней, а в тех же Тенях столь же легко сможет противостоять меркурианцу.

— Разве?

— Ты это должен лучше меня понимать. Меркурианец в Тенях для вас невидим, но вполне материален. Его клинок можно отразить, а его голову — отрубить.

— Действительно, ты прав.

— Первый плутонец, обучения которого не смогли ограничить, перевернул Луну. Подумай об этом.

Я понял, конечно. Исподволь, намеками, Шут все время напоминал мне, что в конечном итоге нас ждет война с Конклавом и что свои шансы на успех я непростительно занижаю. Не знаю, в какой момент осознал, что начинаю ему верить, проникаться его идеями.

* * *

Прямой хват, обратный, прямой, поворот вокруг кисти, прямой, обратный, прямой, обратный, поворот, выпад… Я не успеваю отбить. А Шут вновь начинает свою игру со столь любимыми им короткими мечами. Оба клинка не стоят на месте, оба вертятся в его руках совершенно аритмично. Но хуже того — между ними нет и синхронности. Я чувствую себя сбитым с толку сверканием двух клинков. При этом сокрушающий врагов, нарушая все каноны фехтования, очень широко развел руки. Его грудь открыта для быстрого выпада, но мне не до атаки. Два клинка — это как танец змеи, гипнотизирующей жертву. Они поглощают все мое внимание, полностью выбивают из колеи. И все равно я не могу за ними уследить.

— Да не бегай ты так глазами, — смеется Шут. — Не смотри — чувствуй, откуда идет атака. Не смотри на мечи! Мечом можно обмануть, что я сейчас и делаю.

Прямой, обратный, прямой, обратный, меч скользит вокруг кисти, потом волчком вертится под ладонью и устремляется ко мне. Я отбиваю его только за тем, чтобы получить несильный, но очень обидный укол вторым клинком в основание шеи.

Шут опускает мечи.

— Хватит на сегодня.

Я киваю, отхожу и буквально валюсь рядом с Пантерой — она уже успела отдохнуть, но все равно дышит тяжело, а руки дрожат. Над нею наш наставник издевался до меня.

— Грешник, не окажешь ли ты мне честь? — подчеркнуто вежливо спросил Шут. — Просто наглядная демонстрация.

Белый молча кивает, встает.

Да, это действительно была наглядная демонстрация. Конечно, замкнутый друг Тер не отвлекался на финты Шута. Конечно, его сложно было обмануть клинком. Конечно, он не выложился и наполовину, оставляя глубину своих способностей все такой же загадкой и для Шута, и для меня.

* * *

Ах да, чуть не забыл. В катакомбах у меня появилась новая пассия. Представьте себе, не знающая преград. Она сама нашла меня. Познакомились, поговорили. Слово за слово — и я сам не заметил, как очутился в ее постели. Должен признаться, это было нечто. Ни в какое сравнение не идет с плутонками, которые у меня были до нее. Во-первых, я наконец-то смог расслабиться. Знал, что не собирается меркурианка меня убивать. И она сама не ждала подвоха, потому вышло все чудесно. Ну а во-вторых, была она настолько опытна в постельных делах, что все мои прежние любовницы рядом с нею казались бревнами.

У нее имелись ученики. Сопляки из банд, будущие духи , поголовно влюбленные в свою наставницу. Ее бледная кожа очень хорошо гармонировала с длинными, немного вьющимися черными волосами и карими глазами. Звали ее Ши-Ги-Ра, и была она из Изумрудного домена.

Один из учеников, наверное самый ревнивый, попытался приставить мне кинжал к горлу. Я тогда еще не определился, имею ли право убивать здесь, потому ограничился тем, что сломал дураку руку. Кстати, открытый перелом. Чтобы наверняка запомнил, к кому стоит лезть, а к кому — нет. И другим наука.

У нас с Ши-Ги-Рой получилась весьма занимательная игра. Понятно, она услышала обо мне от того меркурианца, которого мы встретили в катакомбах. Ее насторожило то, как легко я уходил в Тени. Все время, пока длились наши отношения, Ши-Ги-Ра пыталась понять, кто я — особо талантливый дух или все же убийца, узнавший недозволенное. Я сразу раскусил эти попытки. Все-таки уроки Ансельма не прошли даром. И все время балансировал на грани, не давая ее интересу ослабнуть, но и не выдавая себя. Прекрасно понимал: узнай она правду — все учителя катакомб ополчатся на меня. И Шут вряд ли спасет. Зато сам я узнал от нее много интересного о доменах и Темной стороне. Думаю, потом это пригодится. Словом, рядом с ней проводил время с пользой и не без удовольствия.

* * *

Сегодня выдался свободный вечер. Лежу, пересматриваю то, что написал за эти полгода обучения у Шута. Досадно. Эти строчки не отражают и десятой доли того, что я пережил. Скупо, слишком скупо. Сначала возникло искушение вырвать листы и переписать заново. А потом решил: пусть остается как есть. Я писал то, о чем думал в тот момент. А если сейчас сяду вспоминать — обязательно присочиню то, чего не было. Да и времени не так много, а голова пухнет от новых мыслей. Завтра опять начнется, и все они вылетят из нее. Шут — он действительно взялся за нас всерьез с самого первого дня, не оставляя и минутки свободного времени, давая редкие передышки. Школа Марса — жестокая школа. Твое тело после их тренировок рассыпается на части, и только тот, чья воля достаточно сильна, соберется из этих обломков в новое существо — существо, способное по собственному желанию превращаться в машину, сокрушающую врагов.

Гаэлтан. Он тоже был безжалостен в тренировках, но его обучение направлено слегка на другое. Хотя для той же Тер разница незаметна, ее вижу только я… Еще, возможно, Грешник. В последнее время мне кажется, что он понимает в происходящем больше всех нас, даже больше Шута, хотя Шут все это затеял.

Друид тренировал меня… Но тренировал он прежде всего дух. Часы, иногда дни медитаций, когда неподвижно сидишь либо стоишь в какой-нибудь странной и противоестественной позе. Под конец мышцы деревенеют, на следующий день все тело болит, и при этом ты абсолютно один. Ты можешь, к примеру, лечь поспать, а потом вернуться в назначенную наставником позу. А можешь и не возвращаться. Он ведь не придет за тобой — ты сам выйдешь к нему, когда истечет назначенное время. Ты можешь ничего не делать вообще: единственный, кто в силах заставить тебя исполнять все в точности, — ты сам. Ты можешь сойти с ума в этом абсолютном одиночестве, ты помимо воли учишься этому странному состоянию отрешенности, когда оставшееся время перестает давить на плечи многопудовым камнем, небесным сводом. Ты входишь в гармонию с миром. Или не входишь, если твоей воли не хватит заставить себя не лениться. Но без этих странных упражнений и наука друидов не пойдет впрок.

Только сейчас я до конца понимаю всю мудрость и гармоничность их Пути. Либо ты станешь духовно таким же, как они, и воспримешь все их способности. А если не станешь, то даже лучший друидский пастырь не научит тебя.

Шут делал упор на тренировку тела. Постижение через боль. Ужасные полосы препятствий. Уже через час тело начинает болеть, но, если ты остановишься, тебе причиняют еще большую боль. В конечном итоге ты учишься от нее отрешаться. Да, приходит что-то сродни тому самому состоянию, знакомому мне по урокам Гаэлтана. Но оно лишь побочный эффект. Оно может и не прийти, вместо него может воспитаться ярость. Так получаются бойцы, подобные известному Бьярни. Берсерки высших, в которых спокойствие перемешалось с яростью. Да, я это прочувствовал. Вроде бы и то, и то было «спокойствие», но разное.

Восприятие боя у друида и у марсианина — разное. Думаю, это и так понятно. И вот что странно: у друидов оно вытекало из тренировки тела, а у высших — из тренировки духа, если это можно так назвать. У меня было море времени подумать, сравнить, оценить, разложить все по полочкам. Но до конца я все осознал…

Когда меня учил Гаэлтан, он уделял внимание всем пяти чувствам. Заметить краем глаза едва уловимое движение, ощутить почти незаметное изменение запаха своего противника, почувствовать всей кожей движение воздуха и многое другое. Друидские способы тренировок насчитывали тысячелетия и тысячелетия. Они умели учить. Но отточить свои чувства до небывалой, казалось бы, невозможной остроты — это одно. Это лишь меньшая половина. Мозг должен тут же определить причину того, что ты почувствовал, следствие из этого, а тело — отреагировать. И на все это отводится невообразимо малое время, сотая часть от мига. Я не достиг в этом такого же совершенства, как мой наставник. Но меня не удивило, если бы он умудрился на равных противостоять умению предчувствовать сокрушающего врагов.

Это удивительнейшее состояние полной открытости. Ты словно впечатываешь себя в окружающий мир, и значение имеют даже не действия врага, а изменения Мира. И ты просто видишь, причиной каких изменений стал твой враг и что за этим последует…

Нет, это невозможно изложить на бумаге в жалких словах. Это надо почувствовать, чтобы понять. Я вот пытался, пытался, но, перечитывая, вижу: все это убого и отрывочно. Но хотя бы какое-то представление дает о том, что чувствует друид в бою.

А вот вчера я впервые ощутил это по-марсиански. И я понял, почему на Светлой стороне марсиан называют несущими спокойствие. Когда то самое внутреннее спокойствие достигает пика, ты словно перестаешь что-либо чувствовать. И вот тогда, оставшийся сам в себе, твой дух бросает все силы на то, что называется шестым чувством. Это — миг пробуждения, вспышка, как будто открывается еще один глаз. После этого ты опять все видишь, все слышишь, все ощущаешь, но это шестое чувство — оно с тех пор всегда с тобой. Ты предчувствуешь все, что направлено на тебя, — как хорошее, так и плохое.

Но чтобы научиться этому, мне пришлось отрешиться от умений, привитых Гаэлтаном. Было очень сложно подавить в себе эту ставшую интуитивной открытость. Ведь она тоже по-своему эффективна. Вспомните, я рассказывал о покушении на меня. Тогда друидская наука проявила себя лучшим образом. Мне вдруг опять вспомнилось, как я убил Гаэлтана. И подумалось: это было самое большое везение в моей жизни. Только сейчас я осознал: друид просто должен был проснуться, перехватить мой удар. Пожалуй, даже я смог бы это. А он — и подавно. Как? Как мне удалось его убить?!

Нет! Надо выбросить это из головы, иначе я уже буду спрашивать себя: «Зачем он позволил себя убить?»

Может быть, кто-нибудь и способен совместить восприятия марсиан и друидов — две на первый взгляд равные, но взаимоисключающие вещи. Я пока не знаю, как этого достичь. Передо мной был выбор: оставить себе старое или научиться новому. И я выбрал новое. Почему? Потому что обладание таким умением урезает подобное умение твоего противника до минимума. У нас с Шутом был об этом разговор в самом начале, когда он только начинал пробуждать марсианское чутье во мне.

* * *

Это произошло на рассвете. Вокруг были руины, которые с небольшими доработками и составляли полосу препятствий. Собственно, строили ее плутонцы по указаниям наставников. А эта местность наверху — ее называли полигоном, и охранялась она еще строже, чем катакомбы. Скажу больше: и выбраться из нее иначе чем через подземелья было на грани невозможного. Обилие ловушек и охранников — через них и Хансер с Гюрзой не прорвались бы. Не уверен, что тому же их Иллюминату хватило бы сил и способностей на такое. Защита возводилась веками.

Какая-то высокая стена, единственная оставшаяся от стоявшего здесь раньше дома. Верх неровный. Даже не представляю, чем так могли его снести. Я сидел в выемке, опираясь спиной о камни. А Шут стоял на самой высокой точке. Именно в тот день я окончательно определил: несмотря на свою смуглую кожу, он с Темной стороны. Нет показного благородства светлых доменовцев, но это как раз совсем ничего не доказывало. Плутон — он хорошо выбивает из человека все лишнее, наносное, придуманные идеалы, несуществующие запреты. Но так любить солнце может лишь тот, кто его почти не видел. Думаю, светлый доменовец за свою жизнь насмотрелся и рассветов, и закатов, и всего чего угодно. А вот для темных — это как для жителя пустыни горный родник с холодной до ломоты в зубах водой. Сколько ни пей — а хочется еще, и кажется, ничего вкуснее ты никогда не пробовал.

Часть стены резко уходила вверх, на самом пике был пятачок едва ли локоть в диаметре. Вот на нем Шут и стоял, вытянувшись, как легионер перед центурионом, словно готовясь приветствовать восходящее светило воинским салютом. Мне, конечно, было не до этих церемоний. Ночные тренировки — самые опасные. Приходится бегать почти на ощупь, даже умение видеть в темноте мало помогает — ведь темп все убыстряется. А оступиться и упасть — можно половину костей поломать. Низший бы тут не выжил. А вот у высшего шансы есть.

— Как ты себе представляешь адептов Марса? — вдруг спросил Шут.

— Никак, — буркнул я в ответ. Я был слегка раздражен. Мало того что он Тер отпустил отдыхать, а меня — нет, так еще и заставил карабкаться на эту, будь она неладна, стену. Словно сам на этот восход посмотреть не мог.

— Что значит «никак»? — усмехнулся он.

— А то и значит. Не задумывался я над этой ерундой.

— Ложь, — спокойно ответил он. — Ты пошел ко мне в обучение, а это долгий и очень неприятный процесс. Значит, ты что-то увидел в подобных мне, что заставило тебя это сделать. Какие-то черты, способности. Ведь друидская боевая школа не так плоха. А вместе с прочими талантами делает тебя крайне опасным. Зачем тебе еще что-то?

Он заставил меня задуматься. Конечно, сама цель давно вытеснила из головы причины, ее породившие. О том, чтобы послать его подальше, речи не шло. Я был его учеником, он мне нужен, значит, придется какое-то время смотреть на эти дурацкие рассветы-закаты, отвечать на его бесконечные «почему?», «зачем?», «как ты думаешь?».

— Марсианин — это высший, в наибольшей мере подготовленный для боя и убийства лицом к лицу, — сказал я.

— Почему ты так считаешь?

— Это все знают.

— «Все» — значит, никто. Мне почему-то казалось, что ты — не все. Тем более что я про «всех» не спрашивал, я спрашивал про тебя, — жестко отрезал он. — За счет чего они таковы?

Ухо резануло слово «они». Не «мы», а именно «они», словно Шут отстранял себя от школы Марса. Все-таки интересно, из какого он домена? Лично мне в тот момент в голову пришел лишь Некромантский. Только его высших нельзя отнести к школе какой-либо из планет. Хотя еще было Воинство Небесное, но его я отбросил сразу. Не походил Шут не то что на ангела, а даже на бывшего ангела.

— Они в совершенстве владеют любым оружием, — начал перечислять я. — Каждый из них двигается с невероятной скоростью, потому прочие высшие в рукопашной против них не имеют шансов. А их сверхъестественное предчувствие действий противника не только дает им преимущество в бою, но и почти полностью блокирует предчувствие противостоящего марсианина. Вот этим-то ваш способ восприятия и лучше того же друидского.

— Да-а-а, — протянул Шут. — Конечно, на Плутоне самое большое разнообразие, но и на Марсе не все одинаковы. Мне почему-то казалось, что плутонцы как никто другой должны это понимать. Ведь и у вас, к примеру, есть духи , а есть рубаки , и они мало похожи.

— Ты хочешь сказать, на Марсе так же? — Теперь разговор заинтересовал меня.

— Не совсем. Но я тебе уже говорил: вы — более гибкие при обучении. У нас же эта жесткость проявляется во всем. Обычные высшие не видят разницы между нами. Я тоже, кстати, читал книгу Луи. Типичный взгляд на адептов Марса снаружи. Но если разобраться, прочим видеть разницу необязательно. Для них она слишком мала, чтобы на что-то повлиять. Ты — другое дело.

— Почему?

— Суди сам. То, что ты уже знаешь и умеешь, позволит выжить в столкновении даже не с любым плутонцем, а с любой их группой. Ты превосходишь их во всем. Значит, обучение у меня позволит тебе только одно: стать на одну ступень с марсианами, причем в их стихии. А для этого ты должен понимать разницу между ними. Потому что незначительные для прочих детали в стычке марсиан становятся той чертой, которая отделяет жизнь от смерти.

Он все так же стоял на самой высокой точке стены, не удосужившись даже повернуться ко мне. Будь я поэтом, меня, наверно, вдохновила бы эта картина: развалины, а на них — два человека, словно бы одни во всем этом мире. И они ведут неспешную беседу на отвлеченную тему. Да уж, маркизишка оценил бы.

— Да-а-а… Все, что ты мне назвал, — продолжал Шут, — это собрание заблуждений. Согласен, по сравнению с прочими мы действительно идеально владеем любым оружием. Ведь первоосновы боя одни. Но… не будем брать моих старых знакомых, возьмем известных всем марсиан. Вот для примера Снорри Хромой и Лин-Ке-Тор. Я не знаю, кто победит, схлестнись они, когда у первого будут его любимые топор и щит, а у второго — два меча. Но я точно знаю: дай Снорри два меча — и Лин нарубит его мелкими кубиками. Дай топор и щит Лин-Ке-Тору — и Хромой, думаю, выпада в три-четыре превратит его в две половинки. Лично у меня невелик шанс против обоих. Но сойдись мы на моем оружии, на коротких мечах, — и мне абсолютно нечего опасаться. Именно поэтому учиться надо с тем оружием, которым намерен драться. Чтобы оно действительно стало частью тебя. Это — лишний шанс в бою.

Краешек солнца показался из-за развалин, первый луч скользнул по яблоку одного из мечей Шута, перепрыгнул на второе. А вокруг все та же тишина. Это Город, здесь нет птиц, приветствующих восход, здесь вообще никого нет, только люди да бродячие собаки. Мать говорила: «Странно: собаки есть, а кошек нет». Хотя я никогда не понимал, при чем здесь кошки.

— Теперь о скорости, — Шут продолжал вещать. — Ну здесь все вообще просто. Как и везде, у нас есть те, кто быстрее, и те, кто медленнее. Даже не будем далеко ходить. Ты видел наши поединки с Грешником. Я быстрее, чем он, но он легко компенсирует это длиной своего оружия и более четкой техникой.

— Вот, кстати, Грешник, кто он? — задал я давно мучивший меня вопрос.

— Я не знаю, — честно признался Шут. Он при этом не особо колебался. Все-таки за что его можно уважать — так это за умение признавать, что он чего-то не знает и не умеет. Истинный дайх никогда не станет обманывать себя. Признание слабости — первый шаг к избавлению от нее. — Он плутонец, это точно. Вашего брата ни с кем не спутаешь, Плутон отпечатывается в душе гораздо глубже любой другой планеты. Вот кто его учил? У меня ни одной идеи. Абсолютно незнакомая техника. Проблески стандартных приемов, конечно, есть, но в мое время с Марса ничего подобного не выходило. Поговори с ним или со своей сестрой. Может быть, что и узнаешь.

— Обязательно поговорю, — кивнул я. У меня уже зрела идея. Я узнаю о прошлом Грешника. Мир Видений — в нем отпечатывается все, что происходит в нашем Мире. Конечно, кое-что спросить придется и у Белого, и у Пантеры, чтобы не искать полностью на ощупь, но это — мелочи, которые не натолкнут на подозрения.

— Да-а-а… Теперь третье, — продолжил Шут, словно мы и не отвлекались. — Предвиденье. Да, так мы его и называем. Только не предвиденье, а именно Предвиденье. Это очень интересная способность. Во-первых, если уж она проснется, ее нельзя потерять. Можно развивать, делать сильнее, но лишиться ее невозможно. Во-вторых, ее нельзя заблокировать полностью. Даже при самом худшем для тебя раскладе ты будешь видеть на неуловимый миг вперед — немного, но будешь.

— То есть это — даже не шаг вперед, а гигантский прыжок? — уточнил я.

— Да, — согласился Шут. — Когда появляется Предвиденье, это словно ты вдруг с земли вспрыгнул на эту стену. Есть те, кто стоит выше тебя, есть те, кто гораздо выше, ты и сам можешь карабкаться дальше, но ты теперь неизмеримо возвышаешься над теми, кто остался на земле, и этого у тебя уже не отнять. Мы измеряем Предвиденье временем… хотя… в общем, этого так просто не объяснишь. Это не совсем то время, как его понимают прочие. Но похоже. Так вот, когда ты сталкиваешься с противником, наделенным Предвиденьем, тот, у кого оно слабее, остается с самым минимумом, а у второго время укорачивается настолько же. Это мизер даже с учетом быстротечности наших поединков, но этот мизер иногда бывает в цену жизни.

— Я понимаю.

— Теперь самое главное. Все три способности могут быть развиты лишь у единиц, это — страшные противники. Если нескольких таких собрать вместе… в общем, получится то, что удалось твоему отцу. С ним было как минимум четверо таких, и я боюсь, других подобных на Луне не нашлось на тот момент. Есть те, кто может развить не больше одной способности, — этот мусор гибнет быстро. Большинство тех, кто выживает, владеет двумя талантами. И победа в поединке зависит именно от того, сумеешь ли ты обойти сильные стороны противника и полностью использовать свои.

— Меня вот что удивляет, — вдруг сказал я. — Нет, конечно, то, что ты говоришь, не великая мудрость, но это нужные в бою против марсиан вещи. Рано или поздно до этого можно дойти и самому… если выживешь, конечно. Но почему ты рассказываешь это только мне? Пантера ведь тоже твоя ученица.

— А кто тебе сказал, что я рассказываю это всем, кого учу?

— А почему нет? — Я действительно был озадачен. — Уж что-что, а это страшной тайной быть не может. По-моему, такое можно открыть всем даже до того, как мой отец принял решение обучать низших в обход планет. Все равно эти знания чего-то стоят только в руках марсианина.

— Да-а-а… сложно поспорить. Но в руках далеко не каждого марсианина… Если… хм… — Он хитро усмехнулся. — Если знания вообще могут быть в руках. Пантера, как я над ней ни бейся, сможет развить лишь один из трех талантов. Зачем перегружать ее женскую голову лишними знаниями. — Он рассмеялся. — Еще треснет, мозги из ушей потекут, если, конечно, они у женщин есть.

Мы посмеялись. Вместе с Шутом невозможно было не смеяться. В этом он свое прозвище оправдывал. И не суть важно, что и о ком говорил. Я мог бы хохотать, даже если бы он шутил надо мной. Но другая мысль пришла мне в голову.

— А ты знал Вильгельма Харрола из Зеленого домена? — спросил я.

— Встречались, — кивнул Шут. — Он ведь из того же поколения, что и Снорри Хромой и Леонид-спартанец. Харролы — семья, сильная традициями. Знатные дома есть практически в каждом домене, потомственные высшие. Сильнее всего они развиты в Лазурном и Сапфирном доменах, чуть хуже — в Багряном, в остальных — существуют наряду с прочими. Но в знатных домах всегда была традиция второго обучения. Знать готовит своих детей к школе нужной планеты. Это как раз нормально, это было всегда, даже талантливые низшие сперва попадают в обучение к высшим домена, а потом — на планеты. Но знать занимается шлифовкой знаний своих детей даже после планеты. Так вот, Харролы Зеленого домена в этом достигли абсолюта. По сути, именно они — самый древний знатный род на Луне. Представители этого рода не могут быть посредственностями.

— Смешно, — пожал я плечами. — Талант не зависит от знатности рода.

— Не зависит, — согласился Шут. — Но Харрол не может быть посредственностью. Само его появление на поле боя должно вселять страх во врагов.

— А так было? — Мое удивление все росло.

— Ну, к примеру, падение Зеленого замка. В Совете всегда был представитель семейства Харролов. Это — древняя традиция, когда-нибудь я тебе расскажу их историю. Ведь истинные Харролы — они именно в Зеленом. В Лазурном остались потомки одного из бастардов. И вместо традиций у них жуткая ненависть к ушедшей основной ветви. Так вот, последний советник — Этельред Харрол. Пал под мечами лазурных Харролов, прикрывая отступление остатков войск домена. Половину времени отступавшим добыл именно его меч. Вторую — всех остальных высших. Кстати, пал-то он от меча, но только после того, как стоявших за его спиной повелевающих стихиями накрыл дождь легионерских пилумов. Ловушки Зеленого замка, которые вдруг обратились против своих хозяев, стало некому сдерживать. Этельреду сожгло ноги. Он упал, был почти беспомощен, но этого «почти» хватило, чтобы заколоть насмерть одного из лазурных Харролов. После этого его рубили долго, пока и хоронить стало нечего.

Я молчал, пораженный. Нельзя не уважать силу духа. Сейчас Харролы с их семейными традициями вдруг стали мне очень симпатичны.

— Да-а-а… — Шут задумчиво потер подбородок. — Отвлекся я. Понимаю, почему ты про Вильгельма спросил. Потому… Ты должен понимать одну вещь. Этельред был марсианином трех талантов, и его судьбой стал меч. Лучшие Харролы долго работали над ним, еще молодым, превращая в то, чем он стал. Но как я и говорил, три таланта — редкость. Вот Харролами, еще до того как они стали зелеными, была разработана техника стрельбы из лука. Адепты Марса в бою словно вкладывают в меч часть своего магического кокона.

Я кивнул. Знакомый прием: то же самое я делал в Мире Видений со своей защитной сферой.

— Именно так мы убиваем, а не развоплощаем, — продолжал Шут. — Харролы научились, как вкладывать это в стрелы. Действительно сложная техника — она сложнее, чем с тем же метательным ножом. Нож ведь мечет твоя рука, а стрелу — лук, но участие руки все равно есть. А вот с арбалетом подобное невозможно. Болт выпускает механизм, а рука только жмет на спуск, участие слишком мало. Вот за счет применения луков Харролы и компенсировали посредственность своих бойцов. Заметь, лазурные Харролы этого не умеют. Есть потомственные лучники и в других доменах, но до Харролов им далеко.

— У маркизишки в книжонке написано другое, — заметил я.

— Я тоже обратил внимание на этот момент, — усмехнулся мой наставник. — А чего ты ждал от меркурианца? Поверь мне, маневр, предпринятый арбалетчиками Руи, дал результат именно потому, что воины перемещались слишком быстро, а не потому что арбалет сработал в руках высших лучше, чем у низших.

— А друиды? — задал я давно мучивший меня вопрос. — Они накладывают какие-то особенные руны на ствол оружия — это я понял. Руна, в свою очередь, создает чары на пуле, когда она покидает дуло. Этого достаточно, чтобы пройти магический кокон, но я не слышал о заклинаниях, способных убивать, а не развоплощать.

— Я тоже над этим долго думал, — признался Шут. — То, как посвященные друиды убивают высших, имеет несколько иную природу. В момент соприкосновения оружия и плоти они создают на некоторое время разрыв связи души высшего с алтарем. Такое по силам только магии Гармонии. Если высший умер во время этого разрыва, то он не воскреснет. На пулю накладывается такое же заклинание разрыва. Но поскольку делают это специальные руны и нет участия человека, миг крайне недолог. Потому, чтобы убить, нужно либо попасть в голову или сердце, либо непрерывно накачивать высшего свинцом, пока он не умрет.

— Стой, стой, стой… — Идея в моей голове все крепла. — Но если адепт Марса, к примеру, выстрелит из арбалета другому марсианину в спину? Второй ведь до самого последнего момента не почувствует стрелы?

— Нет, но оставшихся мгновений ему хватит, чтобы отпрыгнуть в сторону.

— А если арбалетчиков будет десяток?

— Ну тогда шанс есть — если не убить, то ранить.

— А как ты думаешь, члены Конклава — они воспринимают мир по-друидски или по-марсиански?

Шут спрыгнул ко мне, присел на корточки, посмотрел пристально в глаза.

— Надо же, я не ошибся в тебе, — сказал он.

Не знаю, почему тогда я отвел взгляд. Вроде бы все шло как надо, Шут становился моим союзником, и очень ценным. И все-таки что-то тревожило. Марсианин встал, повернулся спиной.

— Я не знаю, — признался он, — да и никто, наверно, не знает, даже тот же Иллюминат или Луи. Но если рассуждать логически… Я склонен верить записям Луи, что планеты были созданы под влиянием Лилит. Если так, то ее последователи не могли научить высших тому, чего не умели сами. А друидские способности и марсианские на первый взгляд исключают друг друга. Значит, Лилит и ее последователи должны были владеть марсианской.

— А двигаются члены Конклава не быстрее адептов Марса, — задумчиво проговорил я. — И если за спиной любого будет пара десятков даже не лучников, а арбалетчиков…

— Это может сработать, — вполне серьезно кивнул Шут. — Кстати, марсианское Предвиденье — не абсолют. Твой отец придумал, как его обойти.

«Ага, придумал, — подумал я в тот момент. — Только для этого надо себя наизнанку вывернуть. Всем известный способ. Луи не очень рисковал, раскрывая его, потому что воспроизвести его практически невозможно». Но сказать я ничего не сказал. Был целиком и полностью поглощен новой идеей, а Шут замолчал, видимо понимая, чем заняты мои мысли, и не желая мешать.

* * *

Грешник, Грешник, Грешник. Я наблюдал за ним все время. Он непонятен мне, он был по-своему уникален для Плутона. Движения смертельно опасного хищника, повадка, выдающая человека, прошедшего школу Плутона с самого Паучатника. При этом такие нехарактерные белые одежды и манера боя… Это была самая большая загадка. Понадобилось не так много времени, чтобы понять: он мог бы если и не согнуть Шута в бараний рог, то победить — точно. Победить в этой своей странной манере, исключающей кровопролитие. Странной ли? Чем больше я смотрел, тем больше угадывал знакомые черты. Конечно, не то оружие, а значит, не та техника, но основы… Я уже видел подобное в исполнении Гаэлтана.

А каждое воспоминание об учителе пробуждало новые сомнения. Как я мог его убить? Как мне это удалось? Его ошибка или… Но какое «или»? Я видел его труп, лужу крови — такая потеря не оставит шанса выжить даже высшему. Нет, сомнения напрасны. Но Грешник — у него был наставник-друид. Его поведение очень хорошо подходило под идеалы Гармонии. Он взял у своего учителя больше, чем я. Он прошел до конца, и, глядя, кем он стал, я все больше и больше жалел о том, что вынужден был прикончить Гаэлтана.

Мне надо было поговорить с Грешником. Даже не считая любопытства, как он сошелся с Пантерой, такого союзника нельзя упускать. Но к разговору этому нельзя подходить в лоб: не тот человек. Я чувствовал его чуждость. Нет, если он согласится помогать мне, то простыми вещами его не купишь. Мало того — я чувствовал его независимость. Он мог уйти в любой момент, он мог не разговаривать со мной вообще. Я не мог позволить себе неосторожного слова и действия, которые спугнули бы его. И все-таки я был сыном своей матери, женщины, которая в совершенстве научилась использовать людей.

Случай представился. Шут тренировал нас исключительно на боевом оружии. Я, к примеру, основную часть времени работал серпом-мечом и топором. Не знаю почему. Но наставнику в этом вопросе доверял. Я был ему нужен, чтобы справиться с Конклавом, а значит, он будет учить меня на совесть. А вот Тер все время меняла оружие. Но, помня наши с Шутом разговоры, я прекрасно понимал это. Ну а боевое оружие — это всегда раны. Даже если за тобой наблюдает опытный сокрушающий врагов, даже если будешь придерживать удары. Хотя последнего Шут не одобрял и все время, когда замечал, цедил сквозь зубы:

— Привыкнешь — и в настоящем бою не ударишь в полную силу. Руби как надо, трус!

Как-то я умудрился пропустить удар Пантеры, и ее клинок рассек мне предплечье достаточно глубоко. В реальном бою, конечно, это не остановило бы меня, но это был не бой. Обычно наши раны затягивала моя мать. Все-таки хорошо, когда под рукой познавшая таинства, даже почти не умеющая исцелять. Но сегодня мать ушла в Город.

— Останови кровь и сядь отдохни, — махнул рукой Шут. — И как можно было так открыться? Весь день теперь насмарку.

Я отошел в сторону. Учитель занялся с Тер.

— Иди сюда, — вдруг услышал я голос Грешника.

Мы были на поверхности, и Белый, всегда тенью следовавший за Тер, присел в тени разрушенной стены и наблюдал за нами. Кстати, сначала я подозревал, что они с сестрой — любовники. Но потом убедился, что это не так. А жаль. Тогда все стало бы проще и понятнее.

Я подошел и присел рядом с Грешником. Раньше он не очень стремился к общению. Не стоило упускать такого случая, когда он сам позвал. Я начал шептать простенький заговор, останавливающий кровь. Но Грешник прервал меня, положив ладонь на рот. Другая рука накрыла мою рану. Он закрыл глаза. Я почувствовал, что боль в руке нарастает. Словно порез прижигали каленым железом. Но сумел сохранить спокойствие. Что это? Какое-то испытание? В любом случае он не увидит моей боли. Я — дайх. Но боль нарастала. Капли пота выступили у меня на висках, и наконец я не выдержал. Злобно зашипев, отдернул руку. Грешник посмотрел на меня удивленно. Боль медленно затухала. Я глянул на предплечье. Вместо ровного пореза там красовался безобразный кривой шрам.

— Как ты это сделал? — выпалил я, но Грешник словно бы не слышал меня.

— Странно, — пробормотал он. — Такого никогда не случалось. Тебе было больно?

— Еще спрашиваешь. — Я вновь сел рядом с ним. — Такое чувство, что ты раскаленным мечом в ране копался.

— А должно было быть наоборот. Боль должна уйти, а потом рана закрыться, не оставив даже шрама. Я это не в первый раз делаю. Что же сегодня я сотворил не так? — задумчиво промолвил он. — Прости, Миракл, я не хотел причинять боли.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Раны нет, рука снова действует, а шрам — одним больше, одним меньше — какая разница. Ради такого можно и боль потерпеть.

— Да, наверно, — неуверенно согласился Грешник. — Но почему? Я делал все как всегда.

Почему? Этот вопрос меня чуть не рассмешил. На миг я позволил себе провалиться на границу Мира Видений и взглянул на него другими глазами. Сфера ослепительного Света. Хотя нет, не ослепительного. Вот сфера Гаэлтана — на нее даже смотреть больно было. Но все равно, светлый дайх. Что Грешник дайх — сомнений у меня уже давно не осталось. Ну а моя Сфера… Я слишком привык скрывать ее истинный цвет. Пять лет с друидом. Пять лет непрерывной маскировки. И все это время я совершенствовался. Для всех, кто умел видеть скрытую суть, я был серым. Конечно, приемы Света болезненны для меня. И объяснять этого Грешнику и ему подобным я не собирался. Наверно, раньше ему доводилось встречаться с серыми, исцелять их, и все его способности действовали как надо. И вряд ли ему доводилось работать с настоящим темным. Откуда ему знать, какой эффект окажут его лекарские приемы.

— Грешник. — Я вдруг решился. Другая такая возможность не скоро представится. Он поднял взгляд на меня. — Кто ты, Грешник? Почему ты с нами? Ведь тебе от этого никакой пользы.

Со светлыми надо говорить прямо. Они это ценят.

— С вами? — усмехнулся он, делая ударение на последнее слово. — Нет, я не с вами, я с твоей сестрой. А кто я? Я — плутонец, и от этого никуда не деться. Возможно, я чуть-чуть отличаюсь от остальных, но ведь все мы разные.

— Ты не все договариваешь, — осторожно сказал я. При этом я вновь соприкоснулся с Миром Видений. — Расскажи мне, кто ты.

Тонкое щупальце потянулось от моей сферы к Грешнику. И тут же последовал ответ. Боль. Огонь. Он словно жег мне пальцы. Это оказалось даже больнее, чем лечение Грешника. Это была непереносимая боль. Я закусил губу, чтобы не закричать. Тонкая струйка крови потекла по подбородку. Грешник все так же спокойно сидел, но мне показалось, что он встал и ударом наотмашь отбросил меня, словно котенка. Я даже почувствовал, как налетел спиной на стену и сполз по ней. А напротив — лишь глаза Грешника, пылающий взгляд узких щелок.

— Не сметь, — прорычал он сквозь сжатые зубы.

И все закончилось. Мы сидели под стеной, в тени, рядом. А я чувствовал непередаваемую слабость.

— Разговор окончен, — процедил мой собеседник. — И знай: в следующий раз я буду наготове, и защитой дело не ограничится.

О, вот теперь я видел перед собой плутонца. Теперь окончательно поверил, что он действительно прошел все, начиная с Паучатника. Моя попытка провалилась с громким треском, и обломками привалило меня же. Пришлось напомнить себе: «Я — дайх!» Не помогает волчья шкура — надевай лисью.

— Прости меня, — тихо прошептал я, нисколько не скрывая своего состояния, скорее, даже подчеркивая его, всем своим видом, голосом, жестами сигнализируя: «Я слаб, я разбит, у меня нет сил бороться». — Прости, я так привык. Ты же знаешь, это — Плутон, здесь по-другому не получается. Я не хотел тебя оскорбить.

Великое умение — лгать, не произнося ни слова лжи. Зачем? Человек — существо с богатой фантазией. Тебе никогда не удастся обмануть его лучше, чем это сделает он сам. Наметь ему рамки, оставь простор для фантазии — и он сам придумает ложь, которой заполнит этот простор. Конечно же я не хотел оскорбить его. Я никого и никогда не оскорбляю, кроме тех случаев, когда надо спровоцировать на драку. Либо не трогаю, либо убиваю. Но он расслабился, я это почувствовал. Перестал видеть во мне противника. Значит, надо продолжать.

— Я просто никогда не видел ни у кого такого мастерства, как у тебя.

— Лжешь. — Грешник усмехнулся уголками губ.

Как же это сложно — говорить с человеком, верхняя часть лица которого постоянно прикрыта капюшоном, не видеть глаз. Как же трудно предугадать его реакцию на те или иные слова.

— Не лгу, — постарался я убедить его и тут понял. Да, его манера боя напоминала Гаэлтана. Если его обучал друид и если Пантера в каком-нибудь разговоре выдала, что и у нас с ней был наставник-друид, конечно, мои слова покажутся ему ложью.

Его подбородок дернулся, улыбка стала шире и насмешливей. Второй провал за последнюю минуту. Мать была бы расстроена. Я словно высший, готовый окончить обучение, — и вдруг на испытании провалившийся на азах. Надо что-то делать.

— То есть, может быть, тебе кажется, что лгу. Но пойми меня правильно. Ты видел пределы моих умений, сравни их со своими. При этом я слышал, что аколиту друидов никогда только силой оружия не взять верх над адептом Марса. И как ты мне прикажешь эти знания совместить с тем, что видел собственными глазами?

Я мог с гордостью утереть трудовой пот. Он расслабился, откинулся на стену. Скользя по краю Мира Видений, я видел, что это состояние — не показное.

— Действительно сложно, — согласился Грешник. — Но разве тебе не все равно, откуда у того, кто рядом, хороший меч, если меч этот — на твоей стороне?

— Но если я могу там же найти еще один такой же меч, для себя? — ответил я. — Разве мы оба не станем сильнее?

— Там больше таких нет, — вновь помрачнел он.

Хотел завершить разговор. Только в мои планы это никак не входило. Это чувство — чувство бреши, в которую можно пролезть, и нужно лезть, пока ее не заделали.

— Но как я могу доверять тому, кто рядом со мной, если он сильнее меня, а я даже не знаю, почему он здесь?

— Может быть, ты и прав, — согласился он.

— У меня есть свои цели, я знаю, что мне делать для их достижения, но я не знаю, что ведет тебя.

— Ничего, — горько ответил он. Руки его упали на колени, на меня дохнуло безнадежностью. — Эта планета…

— С этой планеты можно уйти, — осторожно закинул я удочку.

— Этот путь не для меня. Я не собираюсь идти по трупам, чтобы вырваться в мир, где буду наемным убийцей для тех, кто меня презирает. Так уж получилось, что единственный человек, который мне дорог, — здесь. Я не пущу ее откликнуться на заказ доменов и не откликнусь сам. Это тупик.

Он не лгал. Не то чтобы он был неспособен на ложь вообще — просто словно считал ее ниже своего достоинства. Но это шанс.

— Есть другой путь, — очень тихо сказал я. Он вздрогнул, как от удара. — Путь для всех. Не для одного. Я еще не знаю, как точно по нему пройти, но представляю, что нужно делать. И в одиночку мне не справиться.

— Ты хочешь сказать, отсюда можно уйти, не проливая крови? — горько рассмеялся он.

— Нельзя. Но… — Я осторожно подбирал слова. Только бы не вспугнуть третий раз. Третий будет последним. — Кровь крови рознь.

— Кровь — она и есть кровь, — возразил Грешник. — У всех она красная. Мое призвание — исцелять. Исцеляющая рука не должна нести смерть.

— Как это? Поясни. — Я действительно был озадачен.

— Ты конечно же читал книгу про своего отца, — откликнулся он. — И ты помнишь Тайви…

Все. Рыбка готова. Он сказал все, что нужно. Грешник еще сам этого не понимает, но его можно было подсекать. Эти мысли никак не отразились на моем лице. Оно оставалось невозмутимым.

— Тайви, ну конечно, Целительница, — согласился я. — Но и ты читал эту книгу, и ты помнишь: она участвовала в боях. Ее рука не несла смерть, но она, как могла, защищала своих. Будь со мной, как Тайви была с ними. Тебе не придется убивать.

Вот теперь я увидел его глаза, когда он взглянул на меня. Пронзительно-синие глаза. А еще волосы — седые, полностью седые. А лицо молодое-молодое, с высоким лбом и густыми бровями. Вряд ли он старше меня. Что же с ним произошло, что случилось, что превратило в начале жизни в убеленного сединами старца? И надежда, надежда, резко приходящая на смену безнадежности. Бери голыми руками. Как мотылек перед свечкой, честное слово.

— Ты не они. — Взгляд его потух. — Они не брали лишних жизней, а ты лишних жизней не оставляешь. Вот в чем разница.

— Но и ты — не она, — парировал я. — С твоим мастерством ты легко победишь любого противника, не убивая его. Или почти любого. Давай заключим договор: ты идешь со мной, а я оставлю жизнь любому твоему беспомощному пленнику.

— Ты не врешь, — удивленно промолвил он.

— Конечно, не вру. Если хочешь, скрепим договор Клятвой на крови.

— Не надо, — быстро ответил он. — Она может принести смерть.

— Я не собираюсь ее нарушать, и в тебе я уверен.

— Вот и хорошо. И не надо ничего лишнего. Если ты обманешь, я навеки стану твоим врагом, ты это понимаешь. А мне тебя предавать не с руки. Даже исходя из ваших ценностей, кто на этой планете предложит больше? — усмехнулся он.

— Никто, — согласился я. — Значит, обойдемся без клятвы, союзник.

Я протянул руку. Какой-то миг он медлил, а потом протянул в ответ свою.

— Не знаю, куда это нас приведет, — признался он, — но я вижу, ты знаешь, что делаешь. И это, во всяком случае, лучше топтания на месте, союзник.

— Да, все-таки ты дайх, — тихо сказал я. — Хоть и связываешь себя непонятными запретами.

Еще один дайх-раб. Везет мне на эти экземпляры. Однако он ценный союзник. И пока его шест на моей стороне, пусть забивает свою голову любой ерундой, какой ему вздумается.

* * *

Я не знаю, сколько времени прошло. Здесь, в катакомбах, теряешься в днях. Больше года, это точно. И вот странное дело — когда движешься маленькими шажками, пройденный путь незаметен. Так и с нашим обучением. Кроме тех рывков, когда во мне, а потом в Пантере открылось Предвиденье, нельзя было зацепиться ни за один момент. Тренировки постепенно перерастали в рутину. Иногда я уже откровенно скучал. Но честно признаюсь, когда сегодня Шут сказал: «Ну вот и все, ваше обучение окончено», — я не поверил своим ушам.

Сегодня после тренировки, которая была не в пример слабее предыдущих, я даже устать не успел, мы с ним пошли в ту часть катакомб, куда раньше не ходили. Долгий спуск по винтовой лестнице — и одинокий коридор, ведущий, как мне показалось, на север. Здесь было абсолютно безлюдно. Масляные лампы чадили через очень большие промежутки. Я бы предпочел идти вообще без света, чем с таким освещением. Но Шут не владел Тенями — он бы не смог здесь нормально передвигаться, не будь хотя бы этих убогих коптилок.

— Мне больше нечему вас учить, — как-то спокойно и обыденно сказал он.

— Как это? — Я даже остановился от неожиданности.

— Вот так, — развел он руками. — Ты рот-то закрой, а то муха влетит.

Только тут я заметил, что у меня даже нижняя челюсть отвисла.

— Да-а-а… Ну то есть как сказать. Любые знания можно шлифовать до бесконечности. Над той же Пантерой еще куча работы, но она… — Он махнул рукой. — Мусор — он мусор и есть. Она и так получила слишком много. Больше, чем заслуживала. Если честно, одну ее я учить не взялся бы. А ты… ну тоже — как сказать. Я не могу тебя научить ничему такому, до чего ты теперь не дойдешь сам без особого труда. Опыт, практика — теперь только так.

Мы пошли дальше. Я не знал, что сказать. Банальное «спасибо» прозвучало бы неуместно и как-то натянуто. А что еще говорить?

— Я не понимаю, — наконец выдавил из себя. — Любой, кто отправляется на Марс, сперва обучается основам у кого-нибудь из доменовцев, потом еще много лет его на Марсе дрессируют.

— Не больше пяти-шести, — подсказал Шут.

— Тем более. Пять. А у нас — хорошо если год прошел.

Он остановился под одной из ламп, взглянул на меня исподлобья:

— Ты сомневаешься в моих словах?

— Пойми сам, нестыковка выходит, — развел я руками, тоже останавливаясь.

— Да-а-а… Ну что ж, для начала тебе стоит уяснить несколько вещей. Первое: бейся я хоть не пять, а пятьдесят пять лет, адепта Марса в полной мере из тебя не выйдет. Ну вот не выйдет, и все.

— Почему?

— Да потому что писать нужно с чистого листа. А в твоем случае я на полях дописывал самое важное. Ты не чистый лист, ты уже заполнен умениями других планет. Вот и приходится умещать самое важное где на полях, а где и между строчек.

— О, да ты поэт, — усмехнулся я.

— А любой шут в какой-то мере поэт, — ответил он, ни капли не обидевшись. — Ладно, разговор у нас небыстрый будет. Давай здесь остановимся и все обсудим.

— Ты назвал только первую причину, — небрежно заметил я.

— А вторая причина такова… Да-а-а… спрашивать тебя, как ты видишь школу Марса, не буду. Ответишь общеизвестную чушь, как и тогда, когда я спросил у тебя про адептов этой школы. Так вот, большую часть этих пяти лет там учатся полной ерунде, которая в настоящем бою не нужна вовсе.

— Не понимаю, — признался я.

— Конечно, не понимаешь, — раздраженно буркнул Шут. — Ты же там не был. А я был. Наставники Марса… нет, они неплохие воины, может быть, даже хорошие, а некоторые — очень. Но искусство Марса нужно им не для того, чтобы защищать свою жизнь. Поединки между ними — это танец. И задача у них не убить врага побыстрее, а показать свое превосходство. Девять десятых того, чему они учат, выйдя с Марса, можно выбросить из головы. Мы для них — мусор. Порода, которая перелопачивается ради одного-двух самородков. И Хромой Снорри для них был мусором. Понимаешь?

— Кажется, да, — ошеломленно промолвил я.

— Даже хуже, чем мусором. Его-то они постарались поскорее выставить. Его техника работы щитом в корне противоречила их изящным концепциям, потому что это были добротные боевые приемы. Не блещущие тонкостью и грацией, зато эффективные, когда речь идет о спасении жизни. Вот только этим ублюдкам уже давно не приходилось драться за жизнь!

Я смотрел на Шута во все глаза. Где его спокойствие, где шутливая манера? Сейчас мне казалось, передо мной стоит берсерк.

— Понял, понял, — поспешно проговорил я. — Конечно, это можно было предположить.

— Предположить, — передразнил меня он. — Тоже мне сын Хансера. Его обучение закончили, а он этого и не понял. Тьфу, плутонец хренов.

— Ну хватит! — Я начинал злиться.

— Короче, твое обучение закончено, — проворчал он. — Нам пора уходить из катакомб. И пора что-то решить с этим Грешником. Он мне не нравится, я ему не доверяю.

— Зря. — Я вдруг вспомнил, что так и не рассказал наставнику о нашем разговоре.

— Зря не зря, но, когда я вижу что-то, чего не могу объяснить, это меня настораживает.

— Да с ним все просто. Его обучал друид. И у него что-то вроде обета или в этом роде, словом, он не может убивать.

— Поверь мне, — желчно проговорил Шут, — его шест из железного дерева, кстати, очень редкого на Плутоне, в его руках — оружие пострашнее меча в руках Пантеры.

— Я понимаю, но и удержаться от убийства им легче. Он — Целитель, как Тайви.

— Целитель, друид, — передразнил меня Шут. Голос получился очень похожим. — А ты и уши развесил.

— Шут… — Глаза мои сузились, а руки вдруг начали покрываться тигриной шерстью. Он меня разозлил, очень сильно разозлил.

— Ладно, успокойся, прости, — тут же сбавил он обороты. — Лучше послушай, что я знаю. В горах есть крепость, называется Аламут. Правит в ней Шейх аль-Джабаль.

— Кто? — не понял я.

— Старец Горы по-нашему. А правит он теми, кого зовут ассасины. От традиционных ассасинов в них мало осталось. Это ниндзя сохранились практически в неизменном виде. Но… Имя Хирото тебе знакомо?

— Конечно, — фыркнул я.

— Если я попрошу у тебя его голову?

— Я не самоубийца. Чтобы до его головы добраться, нужно банды три-четыре вместе собрать.

— Больше. — Шут улыбнулся. — Чтобы выгрызть Хирото из его убежища, против него надо весь Город бросить. И то не факт, что получится. Так вот, если завтра Шейх аль-Джабаль пожелает голову Хирото, самое лучшее, что сможет сделать дзенин клана Кога, — это заранее вырыть себе могилу.

— У этого шейха так много бойцов? — удивился я.

— Нет, немного. Но все не понадобятся, поверь. Кога — это ерунда. Вот клан Ига, живущий в горах, — они вполне могут тягаться с ассасинами. По сути, пока эти две силы уравновешивают друг друга, Городу бояться нечего.

— Грешник рассказывал мне про горный клан ниндзя, — вспомнил я.

Шут печально улыбнулся, словно я подтвердил какие-то его выводы, и были эти выводы неутешительными.

— Ассасины, отправляясь убивать, одеваются в свои традиционные цвета. Белые с красным. Чаще всего — белые одежды с красным поясом. Меня не удивляет, что Грешник так хорошо знает не только о клане Кога, но и об Ига, о котором слышали единицы.

И тут мне вспомнились другие слова Грешника, сказанные о Хансере: «Хотя мне кажется, совсем в других горах затачивал он свое мастерство». Мой дед тоже был каким-то шейхом. Явно — традиции, общие с ассасинами. Где же еще отцу обучаться? Хирото охотнее всего берет народ японских кровей. Наверняка и в Аламуте то же самое. И Грешник об этом знал, потому что он пришел из Аламута.

— Они всегда так одеваются и всегда достигают своей цели, — продолжал Шут. — Специально показывают, кто они, не скрываются, словно говорят, что им это незачем, что они в любом случае убьют того, кого задумали.

— Нет, он не мог лгать, он же светлый, — пробормотал я, уже сам понимая, какую чушь несу. Ассасин ведь мог быть и серым дайхом. Я с легкостью маскировал свою Сферу. И никто не узнал бы ее истинной сути, пока я не начну действовать с ее помощью. А Грешник сильнее меня. Он точно так же мог бы мне показать Свет там, где на самом деле его не было.

— И он лечил меня не раз. Это было больно…

Тоже ни о чем не говорит. Может, у него способ лечения такой. Главное-то конечный результат. Шут смотрел на меня иронично, словно все мои мысли были для него как на ладони.

— Да, он может быть целителем, — спокойно проговорил сокрушающий врагов. — Он может и не убивать. Откуда я знаю, вдруг это — наказание или испытание, или это входит в его задание. Он мог даже по приказу Старца Горы учиться у друида. Все может быть. Что мы знаем об убийцах из Аламута? Почти ничего. Только то, что оттуда не уходят по собственной воле. И что ассасины, что бы они ни делали, действуют только в интересах Шейха аль-Джабаля.

Мы оба задумались. И мои мысли были об отце. Из Аламута просто так не уходят. Хансер, скорее всего, учился и там. Он ушел и делал то, что точно оказалось не на руку главе ассасинов. Неужели мой отец был сильнее этой странной организации? Ведь и предыдущий дзенин клана Кога пал от его руки. Все один к одному.

— Да-а-а… Да не волнуйся ты, — хлопнул Шут меня по плечу. — Его цель — не ты и не я. Иначе он давно бы нанес удар. Случаев удобных было множество. Коль уж он оделся в белое с красным, то точно не втирается к нам в доверие. Будь его заданием стать для нас своим — поверь, он бы давно был твоим другом, мы бы ничего и не заподозрили. И мне он дал бы себя победить.

— Может, нам удастся через него привлечь ассасинов на свою сторону? — оживился я.

— Нет, это — вряд ли, — отозвался Шут. — Да и не стал бы я с ними союза заключать. Выиграет в конечном итоге только Старец, а мы — точно проиграем. Я предпочитаю ниндзя. Они проще и понятнее. С ними можно договариваться и быть уверенным, что они исполнят свою часть сделки без хитростей и обмана.

— Да всех нас держит вместе выгода, — отмахнулся я. — Клятву на крови умные люди придумали. Кстати, когда я предложил Грешнику скрепить наш договор клятвой, он отказался.

— Конечно. Мало ли какой приказ придет. Умирать никто не хочет.

— Вот мне интересно, почему ты спокойно относишься ко мне, к Пантере той же? А к нему так подозрительно? Чем та выгода, которая держит его с нами, отличается, к примеру, от моей? К тому же убить он тебя не попытается, ты сам сказал. Ну и выбрось лишнее из головы.

— Это не лишнее. — Шут отрицательно дернул головой. — Я тебе сейчас объясню. В бою адепт Марса может понять своего противника… эх, не знаю, как это сказать. Ну словом, отчасти благодаря Предвиденью, отчасти — видя его действия: как он мыслит, как строит атаку и защиту… Это немногое полезное, что можно вынести от учителей Марса, из этой их странной смеси танца и философии. Умение понимать противника.

— Я помню описание поединка Бьярни и Хансера. Там говорилось о чем-то подобном, кажется.

— Я могу сказать про тебя, что ты эгоистичный, с большими амбициями, тебе всегда мало того, что есть, ты не остановишься ни перед чем, чтобы достигнуть своего, и пожертвуешь любым. Меня, если бы я не был тебе нужен, ты убил бы. Кстати, скажу больше: предыдущих учителей на тот свет отправил именно ты. Причем с одним слишком поторопился — с друидом, кажется. Не успел научиться всему, чего хотел, и теперь боишься повторить эту ошибку.

— И все это ты понял только из поединков со мной? — Я был ошарашен.

— Да-а-а… Пантера — та вообще открытая книга. Посредственность, думающая о себе слишком много. Даже слов тратить не стоит. А вот про Грешника я ничего не могу сказать. Каменная стена. Он не открывается вообще, а это невозможно. В бою с адептом Марса ты хочешь не хочешь, а хоть чуть-чуть приоткроешься.

— Действительно, адепты разных планет слишком мало знают друг о друге, — пробормотал я.

— Ладно. — Шут лопатками оттолкнулся от стены. — Пошли, здесь уже недалеко.

— А куда ты меня ведешь? — спросил я, приноравливаясь к его шагу, ставшему теперь быстрым.

— Тебе нужно оружие, — бросил Шут через плечо.

— Всем нужно оружие, — отозвался я.

Под влиянием Шута у меня выработалась весьма интересная техника. Топор постепенно перекочевал в правую руку, а серп-меч — в левую. Поначалу было непривычно, а потом, как всегда в науке, преподаваемой Шутом, — словно прорыв какой-то, и все становится на свои места. Словом, такое сочетание стало моим. Ну и топор, как основное оружие, уступал друидскому клинку, бывшему вспомогательным. Конечно, это не совсем правильно, но…

— Послушай, мой топор не так плох, — попытался я возразить. Не нравились мне безлюдность и заброшенность этих тоннелей.

— Вот именно что не так плох, а должен быть хорош.

— Меня устраивает.

Шут вдруг резко затормозил и обернулся. Взгляд его пронзил меня.

— А меня — нет, — раздельно произнес он. — Мои ученики — лучшие рубаки на Плутоне. Это вполне заслуженная репутация. Она позволяла мне самому выбирать учеников, в то время как остальные учили тех, кого к ним присылали. Каждого своего ученика я отправлял сюда за оружием, и каждый без исключения получал то, что надо, — именно то, на что я делал упор в обучении. Так и тебе нужно не «неплохое», а настоящее оружие высших.

— Что, я не могу заказать его у любого городского кузнеца?

Шут упал на спину и захохотал так, что по тоннелям пошло гулять звонкое эхо. Он катался по полу, хлопал себя по бедрам и просто заливался хохотом.

— Ох, плутонцы, — выдавил он наконец из себя, отсмеявшись. — «Любой кузнец». Да ни одному вшивому недоноску с поверхности не выковать настоящего клинка высших.

— Среди них есть неплохие мастера, и почти все они высшие, — обиженно возразил я.

— Ага, а значит, раз они высшие, и клинки их будут высшими? — прищурился Шут. — Те, которые легко пройдут сквозь магический кокон или пробьют шкуру друида в зверином облике?

— Естественно, — ответил я, хотя уже понял: где-то ошибся. Что-то с оружием высших не так, как я думал.

— Ладно. — Шут стал серьезным. — А как же тогда ковал оружие Агий? Он высшим не был, но его изделия считались лучшими на Луне. Это ты помнишь?

А ведь он опять прав. Этот момент я как-то упустил.

— Хорошо, поясни, — попросил я. — Согласен, бред выходит.

— То-то и оно, что бред. Чтобы сковать высший клинок, не надо самому быть высшим. Обычный мастер низших — не ремесленник, а мастер — снимает все мерки с тела заказчика и создает индивидуальное оружие, идеально подогнанное под владельца. Тот, кто кует оружие высших, можно так сказать, «снимает мерки» и с духа заказчика. И создает истинные шедевры. На манер сабель Хансера, палаша Луи или топора Бьярни. Это — непросто… А впрочем, какая разница, — перебил он сам себя. — Это — обычай, это — завершающая точка в твоем обучении, поэтому у тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда, — возразил я.

— Хорошо, вот и выбирай. — Он встал и отвернулся. А потом проворчал, уже тише: — Собственной пользы не понимаешь. За уши тебя тащить приходится. Луи хоть раз раскаялся в том, что пришел к Агию за клинком? А сколько раз Аркадии ее наручник жизнь спасал?

— Ладно, наставник, понял я. Но если этот кузнец такой мастер, почему эти коридоры пустынны? По-моему, у него отбоя не должно быть от заказчиков.

— Я веду тебя к Безумному Кузнецу, — просто ответил Шут.

Я попятился. Эта реакция была неосознанной. Безумный Кузнец. Это сказка, легенда. Ее рассказывали темными вечерами, и была она, как и все на Плутоне, страшной. Кузнец, живущий в подземельях с заколдованными входами. Только сильный духом мог прорваться сквозь чары, и его ждала встреча с безумцем, который либо убивал, либо дарил чудесное оружие. В последние лет пять стали добавлять, что первый, кому удалось уйти от него живым, был Хансер, и сабли его именно оттуда. Но это, конечно, вымысел чистой воды.

— Тут уже недалеко осталось, — тихо сказал Шут.

— Да я понимаю, — теперь уж пришло время мне иронизировать. — Ты хочешь сказать, в случае чего мы вдвоем этого Кузнеца положим?

— Я не пойду с тобой, — ответил он. — Мне не нужно оружия, значит, он нападет на меня.

— Я вот только что подумал — мне, наверно, оно тоже не особо нужно.

— Боишься? — Шут прищурился.

— Да при чем тут «боишься»?! — вспылил я. — Не думаю, что я самый живучий из тех, кто к нему приходил и оружия не получил. Поэтому не надо этих твоих игр словами, я не мальчик. Трусость — это одно, а разумная осторожность — совсем другое. В конце концов, на Безумном Кузнеце свет клином не сошелся.

— Понимаешь, Миракл, — это был редкий случай, когда Шут назвал меня по имени, — то, что мы задумали, — это авантюра, каких не бывало. Знаний и умений обычного высшего для этого мало. Даже необычного — и то не хватит. Нужно нечто большее. Какая-то тень предопределенности, что ли.

— Стой. — До меня начало доходить. — Ты, как и большинство на этой дурацкой планете, обчитался мемуаров некоего маркизика. Правда, до сих пор я думал, что это — болезнь сосунков, только что покинувших Паучатник.

— Да-а-а… Зря ты так думал. — Наставник печально улыбнулся. — Кто их в Паучатнике будет учить читать? Там глотки резать учат. Можешь ты мне просто довериться? Знаю, на Плутоне это не принято…

— Отлично придумал!!! Довериться тебе, а жизнь на кон ставлю я.

— Если ты не выйдешь живым от Безумного Кузнеца, с Конклавом не стоит даже завязываться, — глухо проговорил он. — Можешь считать это еще одним испытанием, можешь… а-а-а, чем хочешь — тем и считай, только это — факт. Тем более что вряд ли кто-то до тебя на Плутоне обладал таким впечатляющим набором умений. Пришло время проверить их на прочность.

Я задумался. А ведь Шут прав. У меня есть основные преимущества практически всех планет. А все это еще и приправлено друидскими хитростями. По сути, я уже — войско из одного человека, именно войско. А что я знаю про Безумного Кузнеца? Испугался детских сказок? Городских легенд? И еще вспомнилось старое видение: мои мечи, рассыпающиеся в прах. Словно бы Дух Теней пытался сказать, что для задуманного мной обычное оружие не годится, нужно нечто большее. А значит, путь с Плутона для меня лежит через пещеру Безумного Кузнеца.

— Ты прав, Шут, — спокойно проговорил я. — Ты действительно кое в чем прав. Я пойду дальше один. А ты подумай, как нам отсюда выбраться без особой крови. Когда я вернусь, с новым оружием или без, — мы сразу уйдем.

— Есть у меня идея, — кивнул Шут. — Рисковая, но может окупиться.

— У тебя все идеи рисковые, — рассмеялся я.

Только в смехе этом не было никаких чувств — словно стальные клинки лязгнули друг о друга. А ведь и я тоже проникся верой Шута. Проверим, насколько это оправданно.

* * *

Здесь воздух был затхлым и влажным. Пахло плесенью. Лампы уже не попадались, но стены словно бы излучали слабое свечение. Мне все время казалось, что впереди меня кто-то идет. Какая-то бесшумная черная тень, сразу напомнившая видение более чем годичной давности — то самое, которое атаковало меня во сне. Может, это и был Безумный Кузнец? Ведь в самом деле, тот, кто, по словам Шута, «снимает мерки с духа», должен иметь какое-то отношение к Миру Видений. Заброшенная часть катакомб. Я попробовал сориентироваться. Прикинул так и сяк — выходило, что я нахожусь под Замком Конклава.

Это заставило задуматься. Безумного Кузнеца могли поселить здесь как стражника подземных ходов. Если есть стражник, значит, есть что сторожить. А если эти ходы существуют, можно попробовать через них напасть на замок. Один Кузнец, как бы безумен он ни был, не устоит перед шестью клинками. А может, он — один из Конклава?..

Эта мысль была новой и неожиданной. Все его безумие — лишь умелая маска. На самом деле он просто хладнокровно уничтожает тех, кто пытается проникнуть в замок, и поддерживает легенду. Может, на досуге и клинки мастерит. За тысячи лет их можно наковать столько, что найдется на любой вкус. Ведь и прежние ученики Шута наверняка приходили сюда с оружием, как сейчас я иду с топором и серпом-мечом. А Кузнец просто выбирал из своих запасов самое похожее — вот и готова легенда о том, какой он всезнающий.

Под давлением этих мыслей я как-то непроизвольно начал готовиться к бою. Проверил, как скользит серп-меч в ножнах, нащупал топор. Начал прикидывать тактику. Сначала буду работать левой, а потом, когда достаточно прощупаю врага, — смена стойки и атака с двух рук. Топор… Да, Шут не зря натаскивал меня именно на топор. В боях с этими древними бессмертными ширина лезвия играет основную роль. Топор Бьярни в руках Хансера это с блеском доказал.

Мысли мыслями, но за дорогой я следить продолжал. Тень впереди вроде бы пропала.

— А-а-а-а-а!!! — вдруг послышался впереди жуткий рев, а потом звук удара.

Металлом по камню — сразу определил я. Сбавил шаг. Но не остановился. И оружие выхватывать не спешил. Еще рев и опять удар. А потом все затихло. Впереди на стенах заиграли алые отблески. Похоже, мой путь близился к концу.

Никаких чувств по этому поводу не возникло. Во всяком случае, страха или нерешительности точно не было. Колебания имеют смысл до того, как решение принято. А после — любые чувства только помеха. Дрожащие руки точно не помогут, если случится бой. Комната или пещера впереди явно была освещена факелами. Проклятье, а как он тут вообще жить умудряется? Откуда берет руду, уголь, факелы, еду, да свежий воздух, наконец? А дым, в конце концов, куда уходит? Все это было непонятно, хотя объяснения, скорее всего, самые прозаичные. Впрочем, это не мое дело. Я провел ладонью по своей бритой голове, хлопнул херувима на затылке. И шагнул в пещеру.

Бывают воины щупленькие из себя, но кого угодно в бараний рог согнут. А вот кузнецов я щуплых не видел. Ведь любой из них начинает молотобойцем, даже если потом становится мастером и уже сам набирает молотобойцев. Безумный Кузнец работал сам…

— А-а-а-а-а!!!

Молот мелькнул перед моим лицом и выбил горсть щебня из стены. Безумный Кузнец был высок, широк и мускулист. Из одежды — лишь набедренная повязка и кожаный фартук. Но что удивительно, на теле ни одного шрама, ни одного ожога. Черты лица грубые и угловатые, словно бы его же молотом из гранита вырублены. Волосы на голове сведены, как и у меня, под корень. Зато седая борода широка и окладиста. На меня смотрели глаза, и мне показалось, что они вобрали в себя огонь горна, красноту раскаленного металла. Не бывает у людей таких глаз.

— Ты не с ним, — пророкотал Безумный Кузнец. Голос такой, словно тысячелетняя скала вдруг решила повести плечами и булыжники на ее склонах начали тереться, ударяться друг о друга. Да, именно такой был голос у Безумного Кузнеца.

— Не с кем? — спросил я. Держаться приходилось настороже, но я понял: немедленно плющить меня молотом, превращая в кровавый блин, никто не намерен.

— Черный-черный, белый-белый, быстрый-быстрый, насмешливый враг. Тот, который обманул всех. Тот, который вел тебя, шел впереди тебя. А ты не знал. — Он расхохотался. — А-а-а-а-а!!! Не знал!!!

Вдруг лицо его приблизилось вплотную к моему, я даже отшатнуться не успел, а он прошептал скороговоркой, словно заклинание какое:

— А теперь знаешь, да не понимаешь, белый-белый, черный-черный, мертвый-мертвый, бессмертный-бессмертный, отрекшийся — отверженный, идет впереди, то гонит, то ведет, то бьет больно, ломает, а убить-то не может, не хочет аль боится — нет, не боится, светлый разум, темные мысли, светлое сердце, а дела темны, ан глянь — светлее светлого. Не суди о том, чего не понимаешь, не ходи за мертвым, не мертвый он, не надейся на живых, мертвецы они, токмо сами про то не ведают, не знают, как детишки в игры играют — доиграются.

И все это он выдал на одном дыхании. Обвел мутным взглядом пещеру. Или комнату — я так и не определился, как назвать. Стены — полусфера, выложены старым камнем, некоторые глыбы — со свежими сколами, и не поймешь, с кем дрался Безумный Кузнец — с реальным противником, со своим ли больным воображением и его химерами.

— Мать, помоги-защити, отец, не смей меня трогать, матушка!!! Черный-черный лес, черный-черный мишка, не смей меня трогать! Черные-черные тени в черном-черном городе… А ты ведь такой же, как и я. Не любит твоя матушка отца твоего. Сердце пробить-проколоть сталью острой, буйну голову снести с плеч широких, тело разрубить на тысячу кусочков, ан нет, плачь-рыдай, матушка, умер, тебя не дождался и меня, горемыку, не дождался. Ушел по тропе, а тропа-то жжется-колется, режет ноженьки, аки клинок булатный, да в крови и слезах закаленный, а твердолобостью людской аки бритва заточенный, не увидеть, не догнать, не взрезать грудь белую, не достать сердца ретивого, ретивое, да непокорное, кровью от любви истекшее да предательством закаленное, не пронзить, не разбить, не разрубить.

Я слушал это бормотание, этот бред, и странное было чувство. Вроде бы бессмыслицу несет Кузнец — на то и Безумный, казалось бы. И вдруг на миг проступит в немыслимом хороводе слов и образов какой-то высший смысл.

— О чем ты предупредить меня хочешь? — тихо спросил я.

— Ой, сотни клинков каленых, тьма копий ясеневых, стрел вострых — тьма тем, ан не страшны они. А страшен зверь-бер, тот, что путь-дорогу к меду ведает, а во сто раз страшнее тот, который не может убить, да сам под смертью ходит после смерти, потому как смертушки ему и нет, ибо сердце, бей-тончи его, ан все едино, надежду позабыв, верою полно, и сердце то не разбить, не расколоть, в огне не сжечь да кривдою-обманом не опутать…

Вдруг Безумный Кузнец прекратил свое бормотание и как-то странно уставился на меня. Я еле смог сдержать дрожь, а взгляд красных глаз вдруг стал осмысленным.

— За оружием, стало быть, пожаловал, — промолвил мастер. — Еще одного Скоморох-проказник выучил добра молодца. — Он расхохотался. — Ну зело добра.

— Да, мне нужно оружие, — чуть отстраненно произнес я.

Бессмысленная скороговорка Кузнеца словно дернула за какие-то ниточки в душе. Почему-то мне показалось, что, слушай я его слова из Мира Видений все было бы ясно.

— Зачем ты ко мне пришел? — В голосе уже не осталось сумасшедших ноток. И каждое слово — как удар молота по наковальне, такое же звонкое и весомое. — Разве мало других оружейников? Почему именно ко мне?

— Ты — лучший.

— Но ты же не хотел идти. Почему пошел?

— Шут настоял, — тяжело вздохнул я. — Я серьезно не хотел, но пока еще я — его ученик.

— Ты же и сам сперва не хотел, а опосля захотел. Он не заставил бы тебя.

— Потому что это предопределено! — крикнул я. — Это знак!

— Дурак, — махнул он рукой. Странно, теперешняя манера его речи была так непохожа на архаичные заговоры. — Я не могу сработать оружие для тебя, — сказал он.

— Значит, ты попробуешь меня убить? Насколько я знаю, от тебя получали либо оружие, либо смерть.

— Дважды дурак, — подвел он итог. — А теперь выслушай меня внимательно, прежде чем я пущу тебя дальше, и постарайся понять мои слова. У тебя есть умение, но ты не умеешь им пользоваться, поэтому сейчас я скажу по-простому, по-убогому. А ты слушай да на ус мотай, хотя это — лишь тень того, что ты мог бы узнать. Кем ты себя возомнил? Хансером ты себя возомнил. И началось: Скоморох для тебя — Лин-Ке-Тор, Пантера — Гюрза, мать — Тайви, а Грешник — Бьярни. Ну а меня ты возомнил Агием. Вот только оружия я тебе ковать не буду и с тобой не пойду. Ты уже понял, что мое жилище находится под Замком Конклава, так вот, ходов туда нет. И не дам я тебе их ни искать, ни прокладывать. Забудь про путь, каким шел твой отец, он не для тебя. Свой ищи.

— Спасибо — и за совет, и за то, что все на свои места расставил, — хрипло проговорил я. — И за бред твой спасибо — авось когда пойму, что ты сказать хотел. И что не пришиб, тоже спасибо. Могу идти? Молот в спину не метнешь?

— Может, и метну, я ж безумный, что с меня возьмешь? — задумчиво промолвил он. — Куда собрался?

— А что мне здесь еще делать?

— То, что я тебе ничего не буду ковать, совсем не значит, что мне нечего предложить. Но каким бы ни был исход, я останусь здесь. Запомни: я сам по себе, не пробуй меня заставлять.

— Да не заставляет никто тебя, — вспылил я. В самом деле, такая манера разговаривать меня уже порядком злила.

— Так то сейчас. — Безумный Кузнец осклабился. — Кто знает, как завтра запоешь. Вот я и предупреждаю сразу.

— Завтра и посмотрим, как запою. Предлагай, чего хотел.

— То не я, а ты хотел. Вон дверца, видишь?

— Ну вижу… — Стена освещалась неравномерно, и в самой темной части под пылью и паутиной угадывались очертания небольшой двери.

— Вот заходи туда. Все, что вынесешь, — твое, — усмехнулся он.

— А там есть кто? — спросил я. Мало ли, может, зверь какой подземный или еще какая тварь. Лучше уж знать, что тебя ждет.

Безумный Кузнец вновь осклабился:

— Может, и есть кто, а может, никого нет. А может, серы мышки-норушки все растащили да запрятали под черный камень, под белый песок, туда, где душенькам неприкаянным нет отдыха-покою, думы-чаянья гнетут пуще панциря наборного, что на чадо-младенца надели, ан велика ему бронь ратная, не знает — не ведает, что делать, как быть, рад бы встать на резвы ноженьки, да груз тянет к Земле-матушке. А дитя-то с глазами старца седого-древнего, а дитя-то с силушкой богатыря-витязя, возьмет дитя в руки палицу стопудовую, ой, задрожит Земля-матушка, ой, разлетятся птички певчие, красный зверь в нору попрячется — да рыбы в омут-бочаг нырнут. Глядь — а небо-то на Землю-матушку валится, глядь — а моря-то выходят из берегов. То планета черная на Луну свалилася, а Луна — на Землю-матушку, да так, что вышло из берегов море Варяжское, выбросило на берег струги, а у стругов паруса не красные, не белые, да не в полосочку, как весенние фиалки цветом паруса те. Ой, куда ж вы, люди-звери, почему не спешите силушкой да удалью помериться? Вельми разумен старец, что по небу летает да по земле бегает, аки серый волк, не велит бить пришлых воев, не велит хватать мечи-сабельки, а велит толмача звать, что разумеет по-заморскому, да велит нести дары богатые…

Я не стал слушать дальше. Видимо, Безумный Кузнец вновь начал бредить. Ну и пусть, посмотрим, что там, за его дверью. Открылась она неожиданно легко и бесшумно, хотя, как мне показалось, петли давно проржавели. Внутри была комната еще просторнее. По центру — какой-то алтарь. Не пустой. Сперва я подумал, что на нем лежит мертвец, но, присмотревшись, понял: это — статуя. Статуя друида. Все так, как я помнил: длинный плащ с капюшоном, полумаска скрывает низ лица. Руки скрещены на груди. На левой — щит-полумесяц, а в правой… Я не знал, как назвать это оружие. Явно я видел далекого предка друидского серпа-меча. Только рукоять — гораздо длиннее, а боевая часть — шире и короче. Словом, пропорции топора угадывались.

Это оружие сразу привлекло мое внимание. Оно не было частью изваяния. Лезвие тускло поблескивало серебром в свете факелов. Рукоять — явно из кости какого-то большого зверя, пожелтевшая от времени, вся покрыта сложным лиственным орнаментом. Мне совершенно четко представилось, как оно ложится в мою руку, в привычную именно к такой длине и балансу правую ладонь.

Три факела на стенах. Один — напротив входа, еще два — симметрично по бокам. Вместе с дверью как раз выходили словно бы углы квадрата. Пламя факелов вдруг моргнуло, словно сквозняк пронесся по комнате-склепу. Я не знаю, почему пришло в голову сравнение со склепом. И как объяснить то, что произошло дальше, я тоже не знаю. Изваяние вдруг пошевелилось. Сначала мне показалось, что это — игра света и теней, простой обман зрения. Но друид встал на ноги. Я попятился. Был он где-то на голову ниже меня. Слишком хрупкое сложение. Узкие плечи, тонкие руки. Женщина, понял я. Но разве среди друидов есть женщины?

Ее тело плавно перетекло в боевую стойку. Я выхватил свое оружие. Уже по первым движениям стало ясно: противник мне попался серьезный. Я сразу же попытался выбросить из головы все вопросы — «Кто она?», «Что здесь делает?», «Откуда взялась женщина в друидских одеждах?». Все это ерунда. Спокойствие.

Она атаковала внезапно и очень быстро, но я успел сосредоточиться. Взмах топором, я ухожу назад, лезвие сверкает прямо перед носом. Спокойствие. Мой топор обрушивается на ее плечо, я пользуюсь преимуществом в росте и весе, удар быстр, и все же она успевает, повернувшись ко мне спиной, подставить щит ребром ниже лезвия. Спокойствие. Она тут же начинает обратное движение, налегая на щит всем телом, прибавляя его вес к моей инерции, вырывает топор у меня из рук, зацепив за лезвие своим щитом. Очень сложный прием, требующий четкости в каждом движении. Спокойствие. Я чувствую, что она сейчас сделает. Я знаю. Спокойствие принесло свои плоды. Продолжая поворот, она вновь бьет сверху, наискось, от плеча к бедру. Классика. Я меняю стойку, ловлю ее лезвие на изгиб своего клинка. Поворот налево, при этом правая рука хватает рукоять ее топора, а плечо толкает ее самое. Она отлетает, оставляя друидский топор у меня в руках, но я продолжаю поворот, и теперь уже два лезвия бьют в нее…

Ее нет. Изваяние все так же лежит на алтаре. Руки скрещены на груди. На левой — щит-полумесяц, а в правой… правая пуста. Я возвращаю меч в ножны и рассматриваю свой топор. Он кажется мне живым. Чувствуется, он стар — старше всего, что я видел, возможно, старше камней этого подземелья. И в то же время в нем словно бы есть какая-то собственная мощь. Начинаю понимать: он сам пришел ко мне, сам дался в руки. Лезвие такое тонкое, и в то же время чувствуется прочность, острота, неудержимость.

Повинуясь какому-то непонятному импульсу, я шагнул вперед и ударил по изваянию на алтаре. Брызнули обломки камня. Изваяние женщины рассыпалось, а алтарь развалился на две равные половинки. Я развернулся и направился к выходу. То, что здесь раньше жило, — его теперь нет. И мне здесь больше делать нечего. Шут был прав — сюда стоило прийти. И Безумный Кузнец был прав: мне надо искать свой путь.

Я вышел, хлопнул дверью. Сзади послышался грохот. Я обернулся. Из-под двери поднималось облачко пыли. Затихло бормотание Безумного Кузнеца. Мы оба смотрели на вход. Он подошел, потянул за дверную ручку. Дверь открылась, а за ней — лишь плита. Я не знаю, что там было раньше — капище, могила или Место Силы, — но, похоже, я вынес душу этого места, и оно перестало существовать.

— Пришел. Увидел. Наследил, — проговорил Кузнец нараспев. — След-поземка пылью по земле, каменной глыбой в норе, дверью неприступною, дверь ту ни открыть, ни разбить, ни огнем не спалить, не пройти сквозь нее ни человеку, ни нелюди, ни тем, что по небу птицами летают да по земле красным зверем гуляют, — никому во веки вечные. Три Мира клевером-трилистником на той двери сошлись, ан перерублен стебель — листику завянуть, засохнуть, пылью рассыпаться на сорок ветров, на все стороны света лететь пыли, не знать покою, пока не залетит в избу рубленую, что не в граде, не в селище, не во поле, не в лесу стоит. Пока не встретит зверя заморского, что по небу летает, хотя не пчелка-труженица, не птица певчая, не комар-пискун, не муха-цокотуха, ой да не сокол-сапсан, да не гриф-орел, не ворон мудрый, не сорока болтливая, ой да не воробышек малый, а белый конь. Ой да осядет пыль на сапоги того зверя, что и не зверь вовсе, хотя зверем зовется, а зверя того лишь дитя малое боится да мышки-норушки. А в коготках-то у зверя чудо чудное, диво дивное. А в коготках-то у зверя чудо-веревочка. Вои глупые-неразумные ту веревочку выкинули за то, что слаба веревочка да рвется в бою, а тот, кто слышит ушами, очами видит да чистым разумом мыслит, за веревочку ту потянет да притянет планету черную к Луне, да на Луну и бросит, на воев глупых-неразумных, что чудо-веревочку не сожгли, не утопили, ни на куски не порубили, а выкинули на потребу врагу черному духу.

И вот что странно: весь этот бред в голове у меня отложился. Даже как топор друидский в руки мне дался, помню смутно, а слова Безумного Кузнеца — слово в слово. Вот, записал — думается, вдруг кто поймет, что он бормотал. Ну что поделать, не могу я пренебрегать такими людьми. Иногда даже пытаюсь разгадать слова его. Мать рассказывала, есть такие предсказатели — оракулы. Говорят — чистый бред, а рядом стоит второй познавший таинства, стоит на грани Мира Видений и слышит совсем не то, что прочие, и свободно толкует слова оракула. Эх, жаль, раньше я это ерундой считал, не обучился.

— Спасибо, Кузнец, — сказал я. — Ты, как всегда, дал то, что надо.

Он что-то бормотал еще, но я уже не слушал, шел прочь. Почему-то чувство было такое, что мы с Безумным Кузнецом теперь в разных Мирах, и не сойтись нам больше в одном, не услышать и не понять мне предсказаний его.

* * *

Я возвращался быстрым шагом. Внутри что-то пело. Чувство значительности сегодняшнего дня переполняло меня до краешка. Казалось, ударом, который расколол алтарь, я обрубил и какой-то этап своей жизни, несомненно важный, но уже пройденный. Конечно, плутонец никогда не прекращает учиться, но учителей искать я больше не буду. Этот этап подошел к концу.

Преисполненный радостных мыслей, я заметил Грешника только потому, что он в своих белых одеждах слишком уж выделялся. Он стоял, опершись на шест, и, я понял, поджидал меня. Бледная улыбка тронула его губы при моем появлении.

— Что случилось? — спросил я. Вроде бы повода для беспокойства не было, Грешник был спокоен, но, с другой стороны, он всегда был спокоен. А вот к доверительным разговорам наедине, наоборот, склонен не был.

— У нас гости, — ответил он. — Вот решил тебя предупредить.

— Что за гости?

— Шут привел Хирото.

— Когда успел? — удивился я. — И часа не прошло, как мы с Шутом расстались.

— Какой час, Миракл? Вы ушли три дня назад! — воскликнул Грешник. — К вечеру Шут вернулся и сразу же ушел опять. А сегодня привел Хирото. Понятно, не одного. Его бойцы сразу оцепили комнату Шута, в том числе и по Теням.

Вот и еще одна загадка Безумного Кузнеца. «Три Мира клевером-трилистником». Да, так он говорил. И время там, где Миры сходятся, течет по-другому. Для меня прошел час, а для других — три дня.

— И как ты прошел мимо них? — спросил я у Грешника, отбрасывая размышления о пещере Безумного Кузнеца.

— Через дверь, — пожал плечами Грешник.

— А они не были против?

— Были, до тех пор пока я не сломал двоим руки. После этого Шут заявил, что я не являюсь его учеником, волен приходить и уходить, а Хирото сказал, что не будет меня задерживать, и высказал сожаление, что сюрприза не выйдет. Я так понял, они пришли торговаться.

— Да уж, — проворчал я, — торговаться обещаниями.

— Знаешь, Миракл, — заметил Грешник, — то, что ты обещаешь, — это товар, которого на всех хватит. Не скупись, отдавать обещанное не всем придется. А Хирото — нужный союзник, и ему можно доверять.

— Вот и Шут говорил мне то же самое, — кивнул я. А в голове промелькнул наш разговор, рассказ Шута про Аламут. И сам собой возник вопрос: «А могу ли я доверять тебе, Грешник?» Но я промолчал. Даже выражение моего лица не изменилось, не отразило моих мыслей. Ответ знали даже дети: «Доверять можно только себе. Любой союз — временный, любая клятва непрочна, кроме Клятвы на крови».

Дальше мы пошли вместе. Я машинально проверил Тени — слежки не было.

— Сколько их? — спросил я.

— Много, не считал.

— Как думаешь, какова вероятность драки?

— Невелика, но на этой планете она есть всегда.

— Что будешь в этом случае делать?

— Мы уже говорили на эту тему. Я с тобой.

— Тактика? Что посоветуешь? — Я бросил быстрый взгляд на него.

— Прикрою твою спину, а ты должен нейтрализовать Хирото. Это — единственный вариант обезглавить их.

— Ты думаешь, так мы их победим? — уточнил я.

— Нет, — ответил он. — Это вызовет легкое замешательство, даст нам, думаю, минуты три. Потом старший по рангу восстановит порядок. У них это быстро делается. За это время мы должны избавить от надзирателей остальных наших. Тогда будет шанс вырваться. Хотя я надеюсь, до драки не дойдет. Обычно дзенин очень редко ходит собственной персоной туда, где намечается бой. Так что появление Хирото обнадеживает.

— Понял, — кивнул я. — Значит, так и будем действовать.

Вот уж чего нельзя было отрицать — так это того, что Грешник слишком хорошо знал скрытных Кога-ниндзя. И откуда эти знания, не спешил поведать.

Они действительно умели маскироваться, эти ниндзя. Вроде бы ничего сверхъестественного, а мне пришлось очень напрячься, чтобы выловить всех (всех ли?) наблюдателей. Хотя вполне возможно, выловил я как раз тех, кого бросили мне на поживу, чтобы я подумал, что обнаружил всех, и расслабился. Всяко может быть. Я вошел в жилище Шута.

Они были здесь вдвоем: мой теперь уже бывший наставник и какой-то старичок. Невзрачненький такой, сухонький, лысый, бородка жиденькая, чуть-чуть сутулый, и одежда — самая простая и грубая. И только через минуту до меня дошло: старик!!! Старик-высший, да еще на Плутоне, — этого не бывает. А если бывает, то говорит о степени опасности этого старика, которую трудно вообразить. Видно, я не успел вовремя взять себя под контроль, и эти мысли отразились на моем лице. Старик кивнул и заулыбался.

— О мудрый, о дедушка. — Шут картинно поклонился. — Вот он, ученик мой нерадивый, который, вместо того чтобы перенимать у меня благородное искусство — людей веселить, все железяками махал. Махал-махал — и вымахал вот такой оболтус!

Шут прошелся колесом, остановился передо мной и, протянув руки, воскликнул:

— И вот он! Миракл ибн Хансер ибн Хаким. Лучший палкомахатель, выходивший из-под моей палки, хотя учился он совсем не из-под палки, не то что некоторые, которые палец о палец не ударят!

Старичок, как-то странно сложив руки перед грудью, поклонился. Краем глаза я следил за Грешником. Он повторил поклон старика, и то же самое сделал я с легким запозданием. Старик сел прямо на пол, поджав ноги под себя. Мы устроились напротив. Минуту он изучал меня, а потом произнес:

— Мое имя Хирото. Шут рассказал мне, чего вы хотите, и я не считаю, что это устроит наш клан.

— Мое имя Миракл, — ответил я. — И если говорить начистоту, мы достигнем того, чего хотим. Если кто-то поможет, мы отблагодарим, будет мешать… у моего рода очень богатый опыт…

— Не стоит напоминать мне о Хансере, — перебил Хирото. — Мы видели его в деле, мы могли бы его уничтожить, но это не стоило жизней, которые он унес бы с собой. Потому он ушел.

— Он был один, — напомнил я.

Хирото улыбнулся:

— Будем считать, со стадией запугивания мы покончили. Будем считать, оба поняли невыгодность противоборства.

— Согласен, — не стал спорить я. — Тем более, думаю, мудрый Хирото не стал бы утруждать себя столь долгой прогулкой, если бы хотел просто сказать «нет».

— Не стал бы, — согласился он. — Я хотел посмотреть, стоит ли ставить на тебя.

— И как?

— Ты очень везучий. Знаешь в чем? — спросил он и, не дожидаясь, что я скажу, ответил: — Конклав до сих пор тебя не засек. Хотя должен был уже раз двадцать. Обычно я веду переговоры с такими, как ты, торговцами обещаниями на своей территории. Но этот случай — особенный. Поверь мне на слово: подземелья — единственное место, где Конклав не узнает об этом разговоре. На поверхности, даже если никого из его шпионов рядом нет, шанс сохранить все в секрете ничтожно мал. А тебе удалось это дважды. — Он бросил долгие взгляды на Шута и Грешника, словно бы демонстрируя, что знает, кому я пообещал открыть путь с Плутона.

— И как, это убедило тебя? — спросил я.

— И это в том числе, но кроме того, твое новое оружие весьма убедительно. Я догадываюсь, что это такое, и я думаю, стоит рискнуть. Мы слишком мало поговорили, но и времени не так много. Потому сейчас я буду говорить, а ты слушать. После этого ты скажешь одно слово — «да» или «нет», — и я уйду.

— Так сразу? — Мне не удалось скрыть удивления.

Мы ведь еще ничего не обсудили, он не спрашивал, что я могу предложить в обмен на его помощь. Возможно, эту тему затрагивал Шут, и все же я на его месте предпочел бы вновь услышать все от человека, принимающего решения. Старичок тихонько рассмеялся:

— Ты не понимаешь, с кем разговариваешь, сын Хансера.

— Прекрасно понимаю, — немного резко ответил я. Упоминание отца, как всегда, не вызвало особой радости.

— И все же позволь, поясню. Мы всегда следим за необычными людьми. Знание — великая сила, а люди — единственная ценность на Плутоне. Я неплохо изучил тебя. Мне передали дословно оба разговора, о которых я уже говорил. Я ведь не Конклав. — Еще один ехидный смешок. — Конклав сверху, а я — внутри жизни Плутона и понимаю ее гораздо лучше. У меня было время подумать о тебе, не один год. Я уже давно прикидывал, как клан может тебя использовать. А потому нужды в обсуждениях нет. Ты — не та сила, которая способна ставить условия мне, торговец обещаниями. Я уже сказал, что занятой человек и время мое слишком дорого, а потому либо ты выслушаешь мои условия — либо я встану и уйду.

— Согласен, — кивнул я почти без раздумий. Этот старик впечатлял не только осведомленностью, но и умением себя преподнести, не тратить лишних слов. Все это весьма походило на отношения господина и слуги, и все же пока я готов был мириться с такой ролью. Хирото оказался не менее убедительным, чем мое новое оружие.

— Ты пообещаешь мне три вещи. Первое: ни ты сам, ни кто-либо по твоему приказу не тронет никого из клана Кога на Плутоне. Второе: любой из клана Кога будет иметь свободный проход на Луну и обратно. И третье: ни ты сам, ни кто-либо по твоему приказу не тронет никого из клана Кога на Луне. За это авансом я пообещаю, что клан Кога не примет заказов на тебя и твоих людей и, кроме того, исполнит три твоих просьбы, первой из которых будет разрешение покинуть катакомбы. Как видишь, первая твоя просьба тратится на пустяк, но зато в довесок ты получаешь неприкосновенность. Согласен?

— Да. — Я недолго раздумывал.

— Легко торговать обещаниями, — улыбнулся старик. — Сложнее их исполнить. Скрепим наш договор Клятвой на крови, и ты можешь уйти хоть сейчас.

А вот тут я ненадолго засомневался. Вроде бы подвоха не было, но Клятва на крови — то, чего каждый плутонец старается избегать. Старому хрычу хорошо, ему скрипеть мало осталось. А мне еще пожить охота. Я быстренько прикинул формулировки. Вроде бы нигде подловить меня нельзя. Неприкосновенность — неприкосновенность, здесь все честно. Три услуги. Плутон и Луна. Почему ограничение только по этим двум местам? А если наши интересы пересекутся на Земле? Выйдет, что я могу их бить, а они меня — нет. Непохоже это на мудрого дзенина. Если, конечно, этим договором он одновременно не играет против кого-то третьего. А мне какая разница? Главное — я в выигрыше.

— Ну что ж, скрепим, — кивнул я.

* * *

Я забыл, что такое Город. Странное чувство… Мы шагали, пьяные от свободы. Вернее, голова кружилась только у меня и Тер. Да Шут, словно проникся нашим настроением, то вышагивал впереди с комичной важностью, то вдруг начинал ходить колесом. Мать и Грешник шли сзади, неодобрительно косились на фортели Шута, с легкой усмешкой — на нашу летящую походку.

Им не понять того, что было у меня на душе. Никому не понять. Эта легкость… В какой-то момент я перестал себя контролировать и почувствовал, что балансирую на грани Миров. Знакомые черные одежды и ярко пылающие глаза. Я почти забыл о нем, а теперь все вспомнил и все понял. Мечи, рассыпающиеся в прах. Смешно, но к Безумному Кузнецу меня в конечном итоге погнало именно это забытое видение. И вот он вновь предо мной. Свет его глаз слепит. Я не могу разглядеть лица, вижу лишь насмешливую, полупрезрительную улыбку. Взгляд скользит по моему оружию. Друидский клинок начинает жечь бедро, сквозь ножны, сквозь штаны, жечь нестерпимо больно. И тут просыпается топор. Боль утихает. Словно древнее оружие цыкнуло на своего молодого собрата.

Он не произносит ни звука, я читаю по губам: «Уже лучше. Следуй за мной. Возможно, когда-нибудь мы и сойдемся в бою». Он не сомневается в том, что я прочитаю. Он настолько уверен в себе, в своем знании меня, что возникает злость, пробивая ставший привычным доспех спокойствия. Но он уже исчезает. Однако остается след. След, видимый в любом из Миров. И у меня даже сомнений не возникает, стоит ли по нему идти.

Никто не понял, что со мной что-то произошло. Хотя нет, Грешник… Это могло быть случайностью, совпадением, но, как мне показалось, он еле заметно кивнул и повернул в том же направлении чуть раньше, чем я.

Здесь когда-то были ворота. Потом — осталась только арка. Стены вокруг либо снесли, либо разобрали, пустив камни в дело. А вот огромную арку почему-то оставили. А она сама собой не развалилась — видимо, строители Города хорошо знали свое дело. Я точно помнил, что раньше это была просто арка. В Город по этой дороге давно не ходили — протоптали рядом новую тропинку, поудобнее. Словом, сооружение абсолютно бессмысленное. И все-таки я не был здесь больше года, и за это время кое-что изменилось.

Сейчас старая арка делила пополам свежесрубленное сооружение. Двухэтажный дом, сложенный из огромных бревен, с настоящими стеклянными окнами, двускатной крышей с резным коньком, наличниками — словом, какая-то сказочная избушка. Стояла она как-то интересно: наполовину в Городе, наполовину — за его пределами. Широкие двустворчатые двери из дуба, окованного сталью, сейчас распахнуты. Над входом надпись: «Под защитой» — и ниже — знаки пяти самых крупных банд. Чуть выше: «Расплачиваться золотом». Вот это меня поразило. Видимо, большие перемены произошли в Городе, пока я осваивал школу Марса. Появились деньги. У нас их, понятно, не было, но я надеялся, что, в случае чего, возьмут в уплату и амулеты. В том, что сюда надо зайти, сомнений у меня не осталось никаких. Я поднял глаза чуть выше. Большими буквами написано «Белый пегас» и мастерски нарисован белый крылатый конь.

Мать мне рассказывала о том, что в мире за пределами Плутона есть таверны и что они собой представляют. А также объясняла, что раз на Плутоне деньги не в ходу, то и заведений подобных открывать смысла нет. Появились деньги — появился и смысл. Правда, «Белый пегас» возник не на пустом месте. В глухих местах прятались хибарки, в которых меняли еду на выпивку. Все-таки человек вполне способен насобачиться гнать хмельное из чего угодно либо заменять его другими способами задурить себе мозги. Правда, на Плутоне не всегда расплачивались пищей. Иногда платой служил удар ножом под лопатку. Но тут, как говорится, не зевай.

«Белый конь, который летает по небу», — вдруг осенило меня. Безумный Кузнец говорил про него. Значит, не случайно привел нас сюда Дух Теней. Я-то думал, он настоящего зверя имеет в виду, а оказывается, всего лишь вывеску над таверной.

Из распахнутых дверей доносился нестройный гомон. Глаза Шута загорелись. Видимо, в своей прошлой жизни, до Плутона, он любил такие заведения. Мать недовольно поморщилась. Ну а нам, плутонцам, было просто интересно. Шут шагнул внутрь первым. Чуть-чуть помедлив, мы последовали за ним. Дверной проем достаточно широк, чтобы пропустить всех четверых разом, но непроизвольно я вошел первым, следом — женщины, а Грешник — замыкающим. Шут прошелся колесом по переполненному залу, умудрившись никого не задеть, напоследок высоко подпрыгнул, сделал тройное сальто и приземлился прямо за один из свободных столов, положив ногу на ногу с такой грацией и непринужденностью, что, будь он настоящим шутом, его хозяин это оценил бы.

Впрочем, его выходка и так привлекла море ненужного внимания. А он, словно купаясь в удивленных взглядах, самодовольно вздернул нос, стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Хозяин! Мне и моим друзьям всего и побольше!

Шут играл. Передо мной предстал совершенно незнакомый человек. В катакомбах, как ни крути, его все знали, никто его игре не поверил бы, а здесь все ужимки воспринимались за чистую монету. Кое-кто заулыбался, кое-кто даже лениво похлопал в ладоши. Нас словно бы и не было. И ведь никто из сидевших здесь и подумать не мог, что такая вот пестрая и неказистая компания, в случае чего, запросто положит половину посетителей. Они видели мечи за спиной у Шута, и что с того? На Плутоне даже дети по нужде без оружия не выходят, а взрослые — и подавно. Разве может этот весельчак представлять угрозу?

Я широко улыбнулся. Ведь и я поверил, и я почти согласился: не может. Ай да наставник! На Плутоне ведь, по сути, будь ты хоть Бьярни или Лин-Ке-Тор, силой жизнь недолго удержишь. Один выход — купить ее за свободу. А вот Шут со своей маскировкой мог свободы не терять и живым оставаться. Зачем он в катакомбы полез — это еще вопрос, но здесь, на поверхности, я видел: скорее убьют за амулет другого плутонца, чем его, чужака. Пожалеют, оставят в покое, посмеявшись над трюками.

Задумавшись, упустил момент, когда мой наставник исчез, а появился он, уже жонглируя какими-то желтыми маленькими дисками. Весь народ уже неприкрыто глазел на него. Иногда кто-то доставал из кармана такой же желтый диск и бросал Шуту, тот подхватывал на лету и присоединял к тем, которые уже порхали в воздухе, словно бы и без участия его ловких рук.

Так я впервые увидел деньги, золото. Наконец Шут вспрыгнул на наш стол. Монетки, сделав последний круг, приземлились в его ладонь ровным столбиком, с мелодичным звоном ложась одна на другую. Люди захлопали в ладоши, застучали по столам кружками.

— Хозяин, мне долго еще ждать?! — надменно выпятив губу, закричал Шут. Его возмущение тут же поддержало полтаверны.

И хозяин появился с двумя огромными подносами. Я сразу понял, что это именно он, а не один из его слуг. Был он не очень высоким, весьма широким в плечах, с основательным брюшком, круглыми щеками, что говорило о том, что недостатка в пище он не испытывает. Но под слоем жирка все еще угадывались мускулы тренированного бойца, а взгляд зеленых глаз был цепким, ощупывающим. Человек с таким взглядом вряд ли стал бы подчиняться какому-то тавернщику.

Ловкими движениями он переставил содержимое подносов на наш стол. Несколько глиняных кувшинов, тарелки, полные мяса с овощами, и — глаза у меня чуть на лоб не полезли — хлеб. Я никогда не пробовал настоящего хлеба. Самое лучшее, что удавалось достать, — это сухари, которые приходилось размачивать в воде, чтобы не сломать о них зубы. А тут хлебушек, белый, с хрустящей корочкой, тонкие кусочки. Я схватил один, понюхал, вбирая в себя незнакомый запах, от которого желудок возмущенно заурчал. Откусил половину… божественный вкус. Вспомнилось наше последнее убежище и его бывший хозяин. Теперь я понял, почему того низшего так охраняли. Ну а про то, как хлеб готовится, мать, конечно, приврала. Не может тем способом, который она описала, получаться такая вкуснятина. Да и не кухарка ведь она, моя мать. Откуда ей знать, как и что готовится.

Шут отсчитал несколько золотых кругляшей, которые тут же словно бы исчезли в широкой ладони хозяина «Белого пегаса».

— Приятного аппетита, — приветливо улыбнулся тот. Да, улыбка-то приветливая, а вот глаза так и остались холодными.

Хотя чему я удивляюсь? Этот человек заручился поддержкой пяти крупнейших банд — непростая задачка. И уж точно главари не поддержали бы слизняка.

Шут попробовал мясо, долго жевал, а потом лишь протянул свое обычное:

— Да-а-а…

Я тоже откусил кусочек. Привычка относиться ко всему незнакомому с настороженностью на Плутоне въедается в кровь. Это было просто великолепно. Мягкое, в меру жирное, с какими-то специями, отлично приготовленное мясо совершенно незнакомого животного. Я даже не думал, что такое бывает. Все звери на Плутоне в той или иной мере хищники, и хищники сильные. По-другому просто не выжить. Их плоть жесткая, как ее ни приготовь, и от неприятного привкуса избавиться сложно — со временем начинаешь его просто не замечать. Но, попробовав то, что нам принесли, я ощутил огромную разницу.

Шут подцепил ножом кусочек с другой тарелки. И вновь все то же:

— Да-а-а…

Отхлебнул прямо из кувшина и лишь покачал головой.

— Что это? — тихо спросил я.

Шут промолчал, сосредоточенно жуя, — ответила мать:

— Вот здесь — свинина, а на этом блюде телятина.

— Не плутонские, — поспешил добавить Шут. Да уж, я пробовал мясо плутонских свиней: не каждым зубам оно под силу.

— Это из Внешнего Мира, — пробормотал мой наставник.

Беспокойство матери все нарастало. Я это видел. Она прикрыла глаза, что-то прошептала, а потом сказала:

— Странное место, и на нем лежит странная защита.

— Ты о чем? — Я тоже чувствовал что-то необычное и в то же время знакомое. Как будто вернулся в катакомбы.

— Здесь защита интересная, — повторила она чуть рассеянно. — Сама арка носит следы древних заклинаний, а тот, кто строил этот сруб, как-то умудрился сделать так, что снаружи стены даже и на капельку не пахнут чарами и в то же время защищают таверну от любого магического наблюдения. Деревья, из которых строили, странные… вроде бы срубленные, но вроде бы и живые. Неизвестная мне система. Хотя, возможно, сотрясающий Вселенную сказал бы больше. Я не чувствую чего-либо знакомого.

— Это друидская система, — тихо промолвил Грешник и вновь занялся поглощением пищи. Казалось, странность происходящего его больше ни капли не волнует. Пантера тоже была спокойна, но то и дело бросала на него быстрые взгляды.

Я махнул на это все рукой. Потом посмотрю в Мире Видений, а тогда уже попытаюсь понять. Просить объяснить мне происходящее точно не буду.

Минут десять мы молча ели. Это действительно было лучшее из того, что я пробовал за свою жизнь. В кувшинах обнаружилось великолепнейшее пиво, правда, когда отхлебнул, я еще не знал, как называется странный напиток. За это время сидевшие в таверне люди перестали бросать взгляды на Шута. А тот в свою очередь всем видом своим давал понять: представление окончено. Когда внимание к нашей компании стало не таким острым, Шут утер рукавом мокрые губы и тихо проговорил:

— Да-а-а… А ты знаешь, Миракл, твой папочка был неправ.

— Ты о чем?

— Насчет удачи, которая нужна слабым. Вот нам очень повезло, что мы выбрались из катакомб. А я-то думал: больно быстро Хирото ударил с нами по рукам. Ха-ха, старый мудрый ниндзя на сей раз провел сам себя.

— Шут, не понимаю, — медленно протянул я, хотя понимание как раз начало у меня складываться. Наверно, начало еще после слов Грешника о магии друидов. Над вывеской ведь был и иероглиф клана Кога. Дзенин должен был понимать… он давно должен был понять то, что сейчас излагал нам Шут.

— А все просто. — Он откинулся на спинку стула, но говорил все так же тихо, его голос еле перекрывал стоявший в таверне гул. — Наверняка очень скоро на Луну можно будет попасть без ведома Конклава. Круг начал действовать. И скорее всего, твой наставник-друид был послан сюда на разведку. Плутон нельзя захватить, нельзя вычистить. Конклав создал весьма жизнестойкое к внешним атакам общество — общество, воспитывающее живучих тварей. Его можно разрушить только изнутри, то есть уничтожить ваш образ жизни. Ведь многие плутонцы устают от крови уже годам к двадцати. Они бы и рады заняться чем-то другим, да жизнь не дает.

— Да, это похоже на образ действия Круга друидов, — согласился я. — Но как они смогли за какой-то год создать это все? Земные животные, земные растения, золото земное, в конце-то концов!

— Портал. Для того эта таверна так и защищена, — сказала мать, и в голосе ее я услышал уверенность. — Выходит, твой бывший наставник был не один. С Земли сюда портал не пробросишь, как и отсюда на Землю. Видимо, это можно сделать с двух сторон одновременно. Насколько я знаю, даже с обычными порталами так проще.

— Да-а-а… — промолвил Шут. — А в захваченных городах Воинства Небесного, да с помощью демонов, друиды могли многое узнать и многому научиться. Снаружи на Плутон не прорваться, но если попробовать изнутри и снаружи одновременно…

— Значит, нам осталось только захватить этот портал, если он есть, — совсем тихо подвел я итог. — А владея им, можно сплотить вокруг себя несколько сильных банд… Сложно будет, но теперь хоть ясно куда копать. А если соблюдать тайну, то можно и с Конклавом не сталкиваться.

Признаться, наибольшее облегчение принесла мне именно последняя мысль. Что там говорить: одно дело, когда твои враги — люди, и совершенно другое — те, у кого сверхчеловеческие способности даже по меркам высших.

Мне почему-то вдруг захотелось выглянуть наружу, только не в Город — за его черту. Какое-то предчувствие гнало. Я встал, и следом за мной поднялся Шут.

— Ты куда? — спросила мать.

— Скоро вернусь, — ответил я.

Шут тенью последовал за мной. И если, войдя в таверну, он привлекал к себе внимание, то сейчас старался сделаться абсолютно незаметным. Даже одежда его потускнела, в облике появилась какая-то обыденность. Вряд ли марсиане, не побывавшие на Плутоне, могли бы так. Эта планета метит всякого, кто ступил на ее поверхность, метит душу. И вот какой-нибудь познавший таинства учится крутить мельницы двумя боевыми топорами, а гордый сокрушающий врагов — красться, маскироваться, бить в спину.

Я распахнул дверь, ведущую за город, и замер на пороге. И было от чего: везде, докуда доставал глаз, колосились хлеба…

* * *

Я никогда не видел этого раньше, я не знал, как это выглядит, это просто понимание. Это не могло быть ничем другим, этого вообще не могло быть.

— Так не бывает, — озадаченно пробормотал я. — Год назад всего пару кусков распахали! Я не думал, что пахари те еще живы.

— Да-а-а, нам предстоит немало работы, — задумчиво проговорил Шут. — Что-то здесь происходит, и нам надо узнать что, а потом возглавить либо разрушить.

Меня не покидало странное чувство. Такое, словно кто-то подталкивает меня в спину, ведет, направляет. Я по-прежнему оставался на грани перехода в Мир Видений. Никогда раньше не испытывал ничего подобного, но сразу понял: ведут меня именно оттуда. Я прикоснулся к топору. Почему-то казалось, что это именно он. Вот мне показали засеянные поля, так преобразившие лик Плутона: «Смотри, Миракл, смотри и думай». Но не дали ничего толком рассмотреть и тем более обдумать. Только в памяти четко отпечатались золотистые нивы, колосья, наливающиеся полновесным зерном. Дикая земля, прирученная плугом и дающая обильные урожаи, пока хлеборобы ее не истощат. Только кто они, хлеборобы? Плутонцы, повесившие оружие на стену, снявшие темные одежды. Это они выходят в беленых рубахах под палящее солнце? И не боятся оставлять клинки дома: ведь пять самых сильных банд гарантируют безопасность. Не дали мне додумать мысль, дальше потащили.

И я уже не удивился, краем уха поймав разговор, который вряд ли смог бы расслышать среди шума, стоящего в таверне:

— Да, да, Северный домен, по матери я прихожусь родственником самому Бьярни, хотя, конечно, общей крови в нас нет.

Привычно я выловил говорившего взглядом. Разговор велся у стойки. Потрепанного вида человек, слегка полноватый, в затасканном балахоне, на поясе тяжелый прямой меч. Правда, судя по тому, как висело оружие, пользоваться им он не любил и не умел — это сразу заметно. Хозяин меча вызвал у меня лишь полупрезрительную улыбку. Тело рыхлое, явно слишком много лишнего жира, лицо простоватое, нос картошкой, глазки маленькие и все время бегают. То и дело он оглядывался по сторонам, и в каждом жесте был виден страх. Он словно бы выискивал кого-то. Овца в стае волков. Удивительно, как его не прибили, едва он ступил на Плутон. Он что-то рассказывал троим мужчинам, сидевшим рядом.

— Это который Бьярни? — уточнил один из собеседников.

— Бьярни Сноррисон. Тот самый, который освободил Зеленый домен.

— Ерунда, — рассмеялся его собеседник, видимо, старший из троих. — Всем известно, что Зеленый освободил Хансер с Плутона. А если там и был какой Бьярни — так точно у него в подчинении.

Для толстяка лучшим выходом стало бы согласиться. Но видимо, он уже достаточно выпил, и хмель хоть и не убил страха, но осторожность победил.

— Зеленый домен освободил Бьярни сын Снорри, — заспорил он. — Это подтвердит даже самый сопливый юнец в Северном домене. А кто такой этот ваш Хансер?

Большей ошибки он не мог бы совершить. Слишком уж трепетно плутонцы относились к славе моего отца, слишком импульсивно — к умалению его заслуг. Результат был предсказуем. Мощный удар отбросил толстяка на ближайший стол.

— Ах ты, гнида! — взревел его собеседник.

Сверкнул нож. Вокруг дерущихся сразу образовался круг пустоты. Видимо, такие происшествия были здесь не в новинку. Плутон — он Плутоном и останется, хоть деньги сюда введи, хоть полпланеты засей, а за год ничего не изменишь: решаться все будет клинками.

Из толпы вынырнул какой-то юркий паренек.

— Эй, ребята. — Он вцепился в руку с ножом. — Да за что ж вы его так сразу? Он же тут недавно, дурачок из Внешнего Мира, зачем ножом-то?

И вновь ничего удивительного не произошло. От одного удара заступничек увернулся, но второй отбросил его прямо мне под ноги. Я опустил взгляд. Щупленький вроде бы, но я знал, что скорее поджарый, голова непропорционально большая, круглые щеки, знакомое озорное выражение глаз.

— Привет, дядя Миракл, — бросил он, перед тем как вскочить, обнажая короткий меч.

— Ну здравствуй, Кот, — буркнул я, уже ничему не удивляясь.

* * *

Я не знаю, почему меня потянуло на руины Крепости, где в свое время я встретил Пантеру. Она ушла не так давно, и, должен признать, я скучал по ней. Скорее всего, просто хотелось вернуться на место нашей первой встречи, вспомнить те времена. Провел я там около недели, ночевать уходил в рощу неподалеку, а утром опять возвращался. Это произошло в самом конце, когда я пришел в последний раз. Завтра я собирался возвращаться в свое убежище.

Был тихий осенний день. Солнце в этом году грело слабо, трава не успела высохнуть, а потому не шуршала под ногами. Серые руины навевали тоску. Звон клинков я услышал издалека. Картина, представшая моим глазам, оказалась весьма интересной. Трое подростков напали на одного. Всем четверым не было четырнадцати. Нападавшие — постарше, лет двенадцать на первый взгляд. Их жертва — щуплый паренек с непропорционально большой головой. Он отступал под натиском противников, неплохо используя валявшиеся повсюду обломки для того, чтобы не дать им навалиться втроем со всех сторон. Я вышел на открытое место, не таясь. Дети еще не были плутонцами в полной мере, мне они неопасны. Странно, защищавшийся вызывал у меня симпатию. Он цеплялся за жизнь до последнего, и я решил немного помочь.

— Многовато вас на одного, — заметил я.

Бой прекратился. Трое разом повернулись ко мне.

— Отвали, жердяй, — бросил один из них, видимо, заводила. — Нам нет четырнадцати. Ты не можешь нас убить.

— Я и не собираюсь.

Они не могли даже уследить за моим движением. Мне не нужно было оружие. Говоривший и один из его подручных вдруг разлетелись в разные стороны. Они не поняли, как я успел к ним приблизиться, почувствовали только удары кулаков. Встали, подобрали короткие мечи, которые выронили при падении.

— Дядя, ты чего? — спросил заводила.

— Я тебе не дядя.

Два новых удара вновь бросили их на землю.

— Спасибо, — пробормотал тот, на которого они нападали.

— Урок первый, — произнес я. — Жизнь обычно не предоставляет больше одного шанса выжить. Я дал тебе уже два. Третий будет последним.

Одновременно с тем, как двое его обидчиков вновь упали на землю, щуплый паренек бросился на третьего. Он убил их одного за другим. Так вот я и познакомился с Котом. Естественным образом он увязался за мной, а я не стал его гнать. Мне показалось, в нем есть неплохие задатки.

— Привет, Кот. — Я протянул ему руку.

— Здравствуй, дядя Миракл. — Он сжал мою ладонь и повалился на землю, корчась от боли.

В рукопожатии таилась ловушка — шип, смазанный ядом. Организм Кота смог побороть отраву лишь к вечеру. Это было на следующий день. Придя в себя, он посмотрел на меня ошеломленно и как-то обиженно.

— Урок второй, — произнес я. — Доверять можно только себе. Иногда смерть таится в самых неожиданных и, казалось бы, безобидных действиях. А порция яда твоему телу сейчас пойдет только на пользу.

Я взялся учить его. На Плутоне сейчас такое бывало часто. Старшие брали в обучение младших, тем самым приобретая благодарного последователя. Как я и говорил, у нас тоже есть определенный кодекс чести. Учитель — человек, достойный уважения. Нельзя убивать того, кто чему-то тебя обучил. На этом строилось согласие адептов других планет делиться своими знаниями, покупая тем самым жизнь. Было бы иначе — все они предпочли бы смерть.

Мать тоже приняла его если не как сына, то как забавного зверька. Оба мы с интересом думали: что можно вылепить из этого материала? Он не обладал той же несгибаемой волей, что Пантера. Но из серой массы большинства плутонцев Кот несомненно выделялся с детства.

Он рос на моих глазах. В щуплом теле таился немалый запас сил. Он действительно был котом, гибким, вертким. Сходство усиливали зеленые глаза. А когда он подрос и отпустил кошачьи усики, оно стало практически полным. Даже в манере движения у него сквозило что-то от этого маленького, но опасного зверька. Пришел день, когда Кот выбил у меня меч и сбил с ног. Конечно, не сам. Я дал ему некоторое послабление. Просто понял, что больше ничему научить его не смогу. К тому времени ему было далеко за четырнадцать.

— Ты проиграл-таки, дядя Миракл. — Он улыбнулся и приставил меч к моему горлу. — Признайся, ты бился не в полную силу?

Он упустил из поля зрения мои ноги. Я сделал подсечку — он упал, роняя клинок. Да, да, именно этот урок когда-то преподала мне Пантера. Я подхватил оружие и резанул его по горлу — неглубоко, просто чтобы обозначить смертельный удар. У нас так принято, чтобы тренировки были как можно более приближенными к настоящей схватке.

— Последний урок, — произнес я. — Ты можешь говорить такие слова кому угодно. Лишь плутонцу они говорятся только и исключительно после смертельного удара. А до того дерись молча и бей насмерть.

Я убрал лезвие от его горла. Он потер рану. Неглубокая и неопасная, даже не болезненная, просто обидная. Ведь Кот сам имел возможность нанести мне порез, и тогда, по нашим правилам, я бы считался убитым, а он — победившим. И вдруг он посмотрел на меня пристально и спросил:

— Дядя Миракл, а ты всегда прикроешь меня, если я сам не смогу справиться?

— Всегда, Кот, если буду рядом и ты будешь верен мне, — пообещал я.

В этих словах не было лукавства. Для тех, кто лишен настоящей семьи, наставники становятся отцами, а ученики детьми. И узы эти весьма прочны по плутонским меркам. Да, мы одиночки, но иногда хочется, чтобы в этом мире был кто-то близкий.

Потом мы несколько раз сходились с Котом. Каждый раз, когда случай сталкивал нас, он находил повод увязаться за мной. Некоторое время выживали вместе, пока он мне не надоедал. И тогда я находил повод послать его подальше. Он доверял мне так, как на Плутоне доверять просто нельзя. Для него я всегда оставался дядей Мираклом, чьи приказы обязательны к исполнению, который поможет, вытащит из любой передряги, не даст пропасть. А для меня он был… чем-то вроде слуги. Верный, исполнительный, неплохо тренированный. Голова соображает. А что еще надо?

* * *

Конечно, он не просил помощи. Все происходило слишком быстро. Он рванулся первым, но троих плутонцев я достиг раньше. Нож я успел остановить у самого горла толстяка, вывернул руку нападавшего. Плутонец вскрикнул, выпуская оружие. Я ударил его наотмашь в шею, и он осел на пол, как мешок. Сзади скрестилось оружие. Юркий Кот схватился с двумя другими.

Краем глаза я уловил движение за стойкой. Два противника Коту не опасны, а вот непрошеные помощники не нужны. На Плутоне не будут добровольно защищать того, кто по местному, признаюсь, даже для меня извращенному, понятию оскорбил память Хансера.

Но это и не были помощники. Пятеро в одинаковой простой одежде, только с красными повязками на головах. Синхронный хлопок в ладоши, так же синхронно левая нога каждого ушла назад, тела приняли боевую стойку, левая рука поднялась вверх, а на правой начал набухать огонек — зародыш потока пламени. Вроде бы все вокруг из дерева сделано, а у меня возникла уверенность: карающее пламя сожжет только нарушителей порядка.

— Оружие бросить, — тихо произнес хозяин, и теперь в его голосе звучал металл.

— Да у меня и нету. — Я развел руками, демонстрируя, что они пусты.

Кот и его противники как-то уж слишком быстро побросали клинки и сделали шаг от них. Медленно приходил в себя оглушенный мной человек, и первым делом он отшвырнул пинком свой нож подальше, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что он собирается сопротивляться.

— Все драки — на улице, — сурово произнес хозяин. — Сейчас вы поднимете свое железо и либо сядете пить дальше, либо пойдете вон — оба варианта меня устраивают.

Наши противники — судя по всему, это были рубаки : больно импульсивные и бесхитростные — молча подняли свое оружие и тут же убрали его в ножны. Я бросил вопросительный взгляд на Шута, а потом на этих троих. Тот усмехнулся и кивнул.

— Ребята, понимаю все, — примирительно сказал я. — Вы заступались за честь моего отца, но разве могут его оскорбить всякие невежды?

— Твоего отца? — удивленно переспросил старший из троих.

— Миракл, сын Хансера, — ответил я, поворачиваясь к ним спиной, при этом демонстрируя татуировку на затылке. В свое время, чтобы донести до прочих простую мысль «такой рисунок могу носить только я», мне пришлось убить пятерых. — Надо же, год меня не было, а уже все забыли… — Я тяжело вздохнул — и почувствовал: узнали, и не только эти трое рубак . Ну что ж, надо с чего-то начинать.

Рубаки поменялись в лицах, даже неловкость какая-то появилась. Обольщаться, конечно, не стоило. Имя моего отца могло многое, но не все. Плутон в первую очередь спрашивает: «Кто ты?» — а уже потом: «Кто твои предки?»

Я повернулся к нашему столу, жестом приглашая Кота с собой. Шут улыбался. Видимо, мой старый знакомец показался ему не самым худшим бойцом, и сокрушающий врагов уже видел его в строю нашей будущей армии…

Армии? Да, именно тогда у меня окончательно оформилась мысль: чтобы захватить лучшее место в этом мире, нам понадобится армия. А Кот — не самое плохое начало. Тем более что все равно, как обычно, за мной увяжется. В кои-то веки придется ко двору.

* * *

Мы не очень задержались в таверне. Кот был искренне рад меня видеть, впрочем, как и я его. А когда я намекнул, что собираюсь сколотить банду, он только что не подпрыгнул и пригласил нас в свое убежище. Они о чем-то говорили с моей матерью, а я слушал вполуха. Из головы не выходили те пятеро в красных повязках, что чуть не накрыли нас огнем. Колдуны ? Или все-таки сотрясающие Вселенную? Видна четкость и сработанность. Это — не сборный отряд пяти банд. Может, оплачивают их и банды, но они сами по себе. Я и мои союзники справились бы с ними… Справился? Думаю, да. Но что тогда достал бы из рукава хозяин таверны? Знакомое что-то в нем. Вроде бы чужой человек, впервые вижу, а какие-то детали… Друид? Напоминает мне Гаэлтана? Может быть, все может быть.

Вот из-за этих сомнений мы и поспешили убраться. Расплатились и ушли. Я чувствовал: меня провожали взглядами. Миракл, сын Хансера. Все-таки как бы мало ни значило имя твоего отца, сын Хансера при сколачивании банды был в более выгодных условиях.

Кот жил недалеко от городской стены. Эту часть Города выжгли хорошо, под ногами хрустело стекло, в которое превратился песок, впрочем, я уже писал о подобных районах. В жилище Кота вел узкий лаз, в который можно протиснуться лишь по одному, и то низко пригнувшись. Часть катакомб была отрезана от остальной сети обвалами — там и обосновался мой старый приятель. Жилищем это назвать сложно — скорее, берлога. Но самое лучшее — это была часть катакомб, а значит, здесь можно поговорить не таясь.

Мы с Пантерой быстро обследовали убежище. Кроме двух лежанок из шкур, ничего не обнаружилось.

— Располагайтесь, где хотите, — небрежно бросил Кот.

Мать зажгла стоявший возле одной из лежанок светильник. Ей трудно было в темноте. Мы присели на шкуры.

— Ну… — Я повернулся к спасенному нами толстяку. — Что ты за птица, как сюда попал?

— Мое имя Магнус Торвальдсон, — поспешно ответил он. — Я — сильный верой.

— Мы уже видели, насколько ты сильный, — усмехнулся Шут. — И не скажешь, что родня таких резких ребят, как Снорри и Бьярни.

— Жена моего дяди — сестра матери Бьярни, — ответил тот. — Я же сказал, общей крови в нас нет.

— Да-а-а, нашему забору троюродный плетень, — рассмеялся мой наставник. — При твоих боевых качествах удивительно, как ты умудрился в плен попасть. Тебя бы и в бой не пустили, а если бы пустили, ты бы убежал.

Магнус нахмурился, но промолчал. Видимо, его трусость и так подпортила ему жизнь. В Северном домене таких не любят. «Позор своего отца» — самое безобидное прозвище, которое могли дать малодушному.

— Я и не попадал, — пробормотал он. — Меня сюда направили свои.

— Что? — Глаза матери округлились. — Да, ты воистину самый жалкий из знакомых мне высших.

— Чиэр, — бросила Пантера. — Пережить ритуал отлучения от алтаря за трусость… как ты не сдох от такого позора?!

— Меня не отлучали, — ответил познавший таинства. — Меня направили сюда с условием: я должен быть развоплощен, но в бою, а не ударом в спину, иначе после воскрешения на алтаре меня вновь направят сюда.

— Опа. — Словно что-то щелкнуло у меня в голове.

— Вот только здесь — сплошь прерывающие нить, — посетовал наш собеседник. — Они не развоплотят, а убьют. Да, жизнь моя жалка, я и возражать не буду. Но она — моя, и она мне дорога.

— Котик, как ты связался с этим ничтожеством? — Моя мать усмехнулась.

— А что? — Кот улыбнулся в ответ. — Ну ничтожество, зато столько всего знает! Я защищаю его, но он-то меня учит. Всем хорошо.

— Может, я и ничтожество, — проговорил сквозь зубы Магнус, — но я помню, что такое честь. Ты, Миракл, сегодня спас мою жизнь, и я — твой должник.

— Забудь, — небрежно бросил я. — Мне таких должников не надо. Я не тебе, а Коту помогал.

— Ты можешь и забыть, — промолвил он еще тише, низко опустив голову. — Но я буду помогать тебе, чем смогу.

— Отомстить тем, кто тебя сюда отправил, хочешь? — спросил я.

Глаза северянина на миг сверкнули яростью. Ого, трус-то он трус, но кровь не водица, потомок викингов все-таки.

— Я не хотел бы их смерти, думаю… но…

— Понятно. — Я хлопнул его по плечу. — Вернем мы тебя на родину.

— Как? — Магнус вновь опустил голову. — Это должен быть настоящий бой. Я не могу попросить о развоплощении, не могу ни с кем договориться. Остальные сильные верой сразу об этом узнают.

— А я и не про развоплощение говорю. — Идея окончательно оформилась в моей голове. — Кот, отвечаешь за него головой, — бросил я своему приятелю. — Он должен жить. Это — приказ.

— Да, Миракл, — кивнул Кот. Все же он привык мне подчиняться.

— Смотри, мать, вновь Северный домен. Это — судьба.

Снаружи раздался стук. Металлом по камню. Я вскинул арбалет, Магнус вздрогнул, Шут припал к полу, словно зверь, готовящийся к прыжку. Лишь Грешник не сменил позы: как сидел с шестом на коленях, так и остался сидеть. Да Тер бросила на него короткий взгляд и тоже не сдвинулась с места.

— Их там как собак нерезаных, — проворчала мать, прикрыв глаза. — Не боятся.

— Эй, хозяева дома? — послышалось снаружи.

— А тебе-то не все равно? — крикнул в ответ Кот. Выдать себя этим криком он уже не мог. Ясно, что схрон прощупали, перед тем как стучать.

— Пронесся слух, что у тебя, Котяра, гости.

— Мои гости — мое дело. А ты кто такой, почему-то голос твой мне не очень-то знаком. Выходит-таки, если ты в гости, то гость незваный.

— У меня послание к сыну Хансера, — послышалось снаружи. — Я войду один, без оружия. Не стоит на меня нападать. Думаю, Мираклу будет интересно.

— Что-то свита у тебя великовата, а, посол? — В голосе Кота слышалось неприкрытое веселье. Уверен был в себе мой приятель.

— Суть не в свите, а в послании. Я вхожу.

— И от кого послание? — спросил я. Скрывать свое присутствие смысла уже не было.

— Вы его не знаете.

— И все же?

— Его имя Хантер…

* * *

…Завтра, это будет завтра.

Я просыпаюсь, вновь пытаюсь заснуть, забываюсь в дреме — и опять просыпаюсь и пишу, чтобы успокоиться. Руки все еще дрожат. Как убить тех, кто почти бессмертен? Как воспользоваться этим «почти»? Руки еще дрожат. Я думал, у нас море времени, я думал, наш удар будет первым, но мы ошибались. Мы недооценивали Конклав. А они начали раньше. Готовы ли мы? Я не знаю, но права на ошибку мы не имеем.

Наверно, надо поспать. Завтра… нет, уже сегодня. Мне понадобятся все мои силы, все без остатка. Надо поспать, но я не хочу, не хочу вновь туда.

Сегодня он пришел опять. Такой же, как и в прошлый раз. Те же черные одежды, те же горящие глаза. Он пришел, едва я смежил веки. Едва Мир Видений сомкнулся вокруг меня, а черная сфера стала самой реальной вещью во Вселенной, он пришел. Топор стал гораздо горячее, он буквально обжигал меня. Я положил руку на рукоять и отдернул. Что случилось? Я готовился к его атаке, боясь пропустить момент удара, а он просто сел, подвернув под себя ноги. Он изучал меня. Взгляд горящих глаз проходил сквозь защитную сферу точно так же, как его ладонь в прошлую нашу встречу. И я чувствовал себя перед ним младенцем — беспомощным младенцем. Теперь я не сомневался — его послал ко мне Конклав. Они раскусили меня еще тогда, когда мой план до конца не оформился, когда я только искал наставника, искал Шута. И чтобы избавиться от этого воинственного духа, у меня есть лишь один путь — убить их всех. Убить точно так же, как…

Он ничего не делал, просто смотрел, заставляя мой топор пылать огнем, а меня — дрожать. Я не боялся, нет, ведь он не мог убить меня. Я был готов к бою, может, потому боя и не было. Нет, дух, сперва я встречусь с твоими хозяевами в обычном мире. Я готов? Не знаю, но у меня нет другого выбора. Все было не зря? Завтра, завтра мы узнаем… Вернее, уже сегодня.

* * *

Впрочем, я опережаю события. Хотя собирался, наоборот, вспомнить все по порядку, разгрести сумбур в моей голове, расставить все, что случилось, по своим местам. Вот так бежишь вперед, несешься, а потом вдруг получаешь щелчок по носу и понимаешь: чтобы сделать следующий шаг, надо оглянуться назад, иначе оступишься, заплутаешь и будешь обречен на блуждания по кругу.

Хантер. Еще впервые услышав это имя, я что-то почувствовал. От него шел вполне ощутимый запах опасности, гари, крови и загадки. Хантер. Не меньшей загадкой был и его посланец. Спокойный, уверенный в себе. Во время разговора я пару раз балансировал на грани Мира Видений — это помогало понять, помогало увидеть истинные чувства собеседника. В какой-то момент мне показалось, что я разговариваю с самим Хантером. Это было удивительно. Слова, сказанные нами, выветрились из моей памяти. Да они и не очень важны, гораздо важнее это, новое…

Я говорил именно с посланцем, с человеком, который подчинялся Хантеру. При этом казалось, со мной беседует его родственник, и родственник весьма близкий. Таких не посылают на переговоры к тем, кого прежде пытались убить. На Плутоне кровное родство очень ценится: родичи не предают, родичи держатся друг за друга, встают против врагов плечом к плечу и прекрасно знают — смерть одного ослабляет всех. Сами понимаете, как это важно в мире, где ждешь удара в спину от каждого. Родню не посылают туда, где шансы выжить равны шансам умереть.

Я видел удивленные взгляды матери и Магнуса, задумчивость Грешника. Они чувствовали то же, что и я, они так же, как и я, недоумевали. Шут, как самый лучший боец, занял позицию на входе. Посланник не смог бы уйти без моей на то воли, и никто из его свиты не вошел бы. Шут слушал переговоры вполуха. Ничего не советовал: ни взгляда, ни жеста. Он доверился мне. Молчали и остальные.

А посланник говорил. Говорил мало, четко, не рассыпался бисером. Хантер хотел встретиться. Я закинул удочку про подосланных им убийц. Посланец ответил, что все будет рассказано при личной встрече. Я рассмеялся. Ну кто же, в самом деле, на Плутоне согласится на личную встречу неизвестно с кем? Не знаешь человека — не знаешь и его способностей, сил, стоящих за ним, а значит, попасть в ловушку проще простого. Он спокойно переждал приступ моего веселья, а потом сказал, что согласен поклясться на крови, что меня и всех, кто придет со мной, выпустят живыми. Я вновь рассмеялся, менее уверенно, а он с прежним спокойствием добавил, что на это готовы все, кто пришел с ним, все три десятка бойцов…

А вот это уже не шутки. Клятву на крови не обманешь, не обойдешь. Даже если этот Хантер готов пожертвовать ради моей смерти тремя десятками своих людей и своим предполагаемым родичем в придачу, прочие бойцы из его банды этого не поймут и не оценят. Это — смерть вожака. Такие предложения делает лишь тот, кто действительно собирается поговорить и очень хочет этого разговора. Я согласился.

Мы пошли впятером. Кота и Магнуса оставили. Впервые разгуливал я по Городу с такой свитой. Полноценный боевой отряд, можно сказать. Причем, как заметил Шут, отборный. Видна была подготовка наших сопровождающих. Матерые волки. Не каждая банда может похвастаться подобным отрядом.

Мы вышли за Город, а потом нырнули в подземный ход и повернули обратно. Наверно, подсознательно я ожидал того, что происходило дальше. Чувствовалась какая-то предопределенность. Мы спустились ниже уровня катакомб. Коридоры, по которым мы шли, были скудно освещены, но не возникало чувства заброшенности. Ими пользовались, их поддерживали в порядке. А свет — плутонцу он не так важен.

Путь был долог: несколько часов. Нас не пытались запутать, скорее, скрывались от тех, кто мог следить с поверхности. Несколько раз оставляли за собой засады, но все было спокойно. Не знаю, почему я не удивился, когда начались обширные гроты, свод которых терялся где-то в темноте, когда нам навстречу стало попадаться все больше людей. Нас вели по извилистому пути — как я понял потом, обходили то, что видеть нам было рано. То и дело я слышал то звон кузнечного молота, то лязг стали, крики команд, топот множества ног. Эти звуки доносились на пределе слуха. Что это за место? Что здесь затевается? Я даже не подозревал ни о чем подобном, творящемся под землей, однако давно усвоил: чем глубже — тем в большем секрете от Конклава.

Было ли все происходившее тогда и происходящее сейчас случайностью, стечением обстоятельств? Сомневаюсь. В свое время Плутон испытал потрясение, и несколько камешков на вершине горы сдвинулись с привычного места. Наверно, прошло достаточно времени, чтобы они превратились в лавину. В конце концов… то, что происходило на поверхности, было еще более странным.

Очередной коридор закончился широкой дверью, у которой стояло человек десять. Все в одинаковых черных одеждах, на рукавах вышит язычок пламени. Все с парными саблями. При виде нас они подобрались, но признаков волнения не обнаружили. Кстати, наши сопровождающие были одеты так же, только сабля или меч у каждого были в единственном числе, но еще — двойной арбалет вроде того, что достался мне от троих убийц, да на рукавах — изображение смерча.

Дверь открыли молча, даже никакими жестами с нашим сопровождением не обменялись. Наверно, нас ждали. К тому времени я уже успел понять: это не была заурядная банда. Здесь все не так. Обычно рядовые бойцы не знают, кого ждет в гости их вожак, и не пустят никого без доклада, обыска, не отобрав оружия. Нас пустили — пустили как своих.

Мы вошли впятером, сопровождающие остались снаружи. Вошли в огромный грот.

Да, грот действительно поражал воображение. Наверно, он вполне мог вместить тысяч пять. Стены выложены каменными плитами. Освещали его не факелы, а светильники, явно созданные колдунами . Света было много — можно рассмотреть каждый уголок, а размещены светильники так, что в гроте не оставалось Теней. Потолок куполообразный, тоже выложенный камнями. У дальней стены — возвышение. На возвышении — каменное кресло, в котором сидел человек, а слева и справа стояли еще по два.

* * *

Одежда всех плутонцев похожа. Все предпочитают темные тона: черный, темно-синий, темно-серый. Покрой, конечно, различается, но это — детали. Все люди Хантера носили именно одинаковую одежду. Ее черный цвет не отличался даже еле заметными оттенками. Куртка с капюшоном, свободные штаны, заправленные в мягкие сапоги. У некоторых на лицах была полумаска, и в сочетании с капюшоном она делала их похожими на друидов. Некоторые спускали эту маску на шею. Кто-то носил плащ, кто-то нет, но знаки, вышитые на рукавах выше локтя, были неизменными. Пока мы видели только смерч и огонь.

У тех пятерых, что встретили нас в Тронном зале, опознавательных знаков не наблюдалось. Впрочем, им они были не нужны. Сидящий на троне выглядел весьма живописно. Это лицо невозможно было забыть. Косой удар изуродовал его, оставив рваный шрам и лишив левого глаза. Из пустой глазницы на меня смотрела черная жемчужина невиданной величины. Нос тем же ударом свернуло набок. Удивительно, как на его месте не остался свиной пятак. Низ шрама терялся в густых усах и бороде, черных с проседью, аккуратно подстриженных. Волосы перетягивал простой ремешок.

Его ближайших сподвижников я тогда толком и не разглядывал. Терялись они на фоне своего вожака. Четверо. Один — настоящий великан, у него на плече сидело странное существо, словно собранное из гальки, скрепленной глиной. Женщина. Гибкая, грациозная, рядом с нею висел шарик воды. Двое других — малоотличимые друг от друга: у одного перед грудью прямо в воздухе плясал язычок пламени, вокруг второго вертелся небольшой вихрик.

— Итак, приветствую тебя, Миракл ибн Хансер. — Одноглазый встал мне навстречу, спустился с возвышения.

— Здравствуй, Хантер, — кивнул я. Хозяин этого места проявил ко мне уважение, это ясно. И все же он подсылал ко мне убийц — такое тоже не забывается.

От меня не укрылись взгляды, которые все пятеро бросили на Шута, и ответный взгляд моего наставника — тоже. Они раньше встречались и знали друг друга довольно-таки неплохо.

— Думаю, нам предстоит долгий разговор, — произнес Хантер. — Пойдем, в ногах правды нет.

За троном обнаружилась небольшая дверца. Мы все вошли в маленькую комнату с небольшим столом и десятью мягкими креслами. Теней не было и здесь. Стол пустовал. Но мы ведь пришли не есть-пить. Я и Хантер сели друг напротив друга. Остальные разместились по бокам. Руки демонстративно держали на виду. Переговоры на Плутоне — вещь специфическая. Сколько союзов было похоронено из-за одного неверного движения, которое истолковали как угрожающее. В таких случаях клинки сверкали раньше, чем кто-либо успевал что-то объяснить.

— Итак… — Хантер прихлопнул ладонями по столу. — Ты все-таки пришел.

— Хорошо приглашали, — пожал я плечами. — Если бы отказался, любопытство замучило бы. И уже не жалею.

— Это хорошо.

— Вот только как бы твои слуги ни старались, выбирая дорогу, а услышал я достаточно много, — не стал я таиться. Шила в мешке не утаишь, а тот, у кого хватило ума создать подобную организацию, наверняка все и сам поймет.

— Я выпущу тебя в любом случае. Знал, на что иду. Веришь?

— Верю.

— Итак, с этим разобрались.

— С этим — да, — не стал я спорить. — Зачем ты пытался меня убить?

— Если бы я хотел твоей смерти, ты был бы мертв, — ответил он. — Я просто послал бы тех, кто в состоянии тебя убить при любых раскладах.

— Это я уже понял.

— Я хотел посмотреть, есть ли в тебе дух твоего отца.

Я поморщился. Уже второй раз он подчеркивал мое происхождение. Опять слава Хансера, а не моя.

— Посмотрел? — недовольно спросил я.

— Вполне. Даже сам Хансер не сработал бы лучше.

— Зачем тебе я, Хантер? Разве у тебя мало слуг? Я служить никому не намерен.

— Они не слуги. Братья. Младшие братья.

— И те, кого ты послал на смерть? Те трое, пришедшие убить меня?

— Нет. Они стали бы братьями, если бы справились. Слуги мне не нужны. То, что я задумал…

— А вот, кстати, что ты задумал? — перебил я его.

— То же, что и ты.

— Ты уже научился читать мысли?

— Нет, — вместо него ответил Шут.

Я бросил короткий взгляд на своего наставника. Он выглядел довольным.

— Может, ты ему объяснишь, — предложил Хантер.

— Да-а-а… — Шут откинулся на кресле. — Все получилось лучше, чем я думал. Миракл, они мои ученики. Настоящие. Я их учил так же, как тебя, всех пятерых.

За прошедший год мы с Пантерой были не одни, кого обучал сокрушающий врагов, но разницу между нами и прочими заметил бы любой. Прочих Шут учил поверхностно, спустя рукава и не особо интересуясь, что из них выйдет. Уроки продолжались не больше месяца. После этого плутонец уходил. Он становился хорошим рубакой , наверняка лучше многих, но то, что он получал, было лишь вершками сложной науки Марса.

— Понятно. — Я немного расслабился, хотя взглянул на Хантера и его окружение немного по-другому. — И что это объясняет?

— Я учу лишь за одну плату, — тихо произнес Шут.

Я кивнул. Это все объясняло. И то, как легко люди Хантера разбрасывались обещаниями отпустить меня, и открытость их вожака, то, как быстро перешли мы к делу без предварительного прощупывания собеседника, и то, что по пути сюда я услышал достаточно, чтобы с уверенностью сказать:

— Хантер, ты создаешь настоящую армию. А на Плутоне есть лишь одна сила, против которой нужна армия.

— Я собираюсь штурмовать замок Конклава, — признался он.

И это уже не стало для меня новостью.

— А дальше? Хочешь править Плутоном? Или вырваться? — Прищурившись, я посмотрел на него.

— Вырваться. — На миг спокойствие покинуло вожака. Казалось, даже черная жемчужина в его глазнице вспыхнула внутренним огнем.

— Если я прав в своих выводах, существует портал между Плутоном и Луной, и Конклав о нем не знает, — заметил я. — И я догадываюсь, где он может быть.

— Знаю. — Хантер небрежно махнул рукой. — Через него нельзя уйти, да и на Плутон через него человек попасть не может.

— Почему?

— Так устроен. Иначе Конклав давно засек бы его. Мы тащим через него провизию, золото, железо, ну и прочую мелочь.

— Значит, за происходящим стоишь ты? — усмехнулся я.

— Не я. Мы. Наше братство.

— Банда, — возразил я. — На Плутоне братство невозможно.

— Итак, ты еще не понял. — Хантер бросил на меня пристальный взгляд. — Или понял, но не решаешься поверить. Значит, мне придется тебя убедить.

— Это непросто. Я от природы недоверчив. И как же ваше братство называется?

— Мы — дети Хансера, — просто ответил он.

— Символично. — Я не сдержал ехидной улыбки.

— Сейчас я буду рассказывать, а ты — слушать. И постарайся сдержать свою иронию. Некоторые могут принять ее за оскорбление. Например, Агни очень несдержан и быстр. — Он кивнул на одного из своих помощников.

Это был тот, который с языком пламени. Сейчас огонь переместился к нему на плечо, но одежда даже не затлела. Агни. Да, в глубине его карих глаз то и дело вспыхивал огонь ярости. Лицо узкое, вытянутое. Нос сломан в паре мест, но сросся хорошо, оставив лишь незаметную горбинку. Впрочем, кто на Плутоне может похвастаться целым носом? Ноздри его то и дело хищно раздувались. Лоб высокий, меж широких бровей пролегла складка, делающая лицо еще более мрачным. Несколько мелких шрамов — тоже ничего необычного. Я заметил, что Агни чуть-чуть перекошен на левую сторону. Как потом оказалось, у него была сломана пара ребер, и срослись они неправильно. Но это делало Огонька, как иногда называли его свои, еще более опасным противником. Он работал двумя саблями. И обманчивая неуклюжесть искалеченного тела вдруг превращалась у него в настоящую вспышку пламени, в хаос ударов, прыжков, блоков, подсечек. И только настоящий мастер мог оценить истинную красоту его стиля боя, равное владение обеими руками: в зависимости от перипетий боя основной становилась то левая, то правая. Впрочем, все это я узнал гораздо позже, как и его вспыльчивый характер, и ярость в бою, и взрывные приступы веселья, яркого, как его имя.

— Я сюда не ссориться пришел. — Мой голос звучал спокойно. — У нас может быть общее дело, дело, какого раньше на Плутоне не было. И чтобы его провернуть, я должен понимать все, знать твои мотивы и хоть чуть-чуть тебе доверять. Ты смог заинтересовать меня, ты непохож на прочих. Но для того, что ты и я задумали, заинтересованности мало.

Я специально не сказал «мы задумали». И он кивнул, показав, что понял намек.

— Значит, я начну сначала. Итак, прежде всего ты должен понять, что название нашего братства глубже сиюминутной моды, и возникло оно задолго до того, как твой отец шагнул из боя в легенды.

* * *

Конечно же разговор наш был длиннее, но мысли мои сейчас путаются. Я помню суть, помню, как тщательно Хантер подбирал слова, как блестели глаза его собратьев в ровном свете колдовских ламп. Помню ощущение неудобства от того, что в комнате не было Теней. Помню чувство, словно меня подхватил быстрый горный поток и несет вперед, к пропасти. И я, Миракл, уже не управляю событиями, а лишь подчиняюсь их неудержимому бегу. Помню размеренный рассказ Хантера, но не помню слов.

* * *

Был Паучатник, он был всегда. Выход из него лишь один, я уже писал об этом. Вот только та крепость, возле которой я встретил Пантеру, не всегда была заброшенной. Каждый выживает как может. И первые высшие других школ выживали как могли. Сперва это у них получалось неплохо, потом плутонцы научились их убивать. Чувствовать себя уверенно не мог никто. Даже если ты нашел себе покровителя-плутонца, всегда может найтись и тот, кто его убьет. Да тот же Магнус явный тому пример. Если бы не мое вмешательство, трое рубак в таверне положили бы и его, и Кота.

Но всегда найдется самый хитрый. На Плутоне есть лишь одна незыблемая вещь — клятва на крови. От нее не отступаются. Наверно, это был сотрясающий Вселенную или не знающий преград. Эти две школы лучше всего учат думать, искать ответы. И кто-то нашел ответ — в те времена, которые давно стали историей или даже мифом. И была построена крепость… нет, Крепость. Как и Город, она стала единственной в своем роде. Основы надо закладывать в детстве. Со взрослым, сформировавшимся плутонцем уже ничего не сделаешь. Их было четыре десятка — всегда ровно сорок, по десять из каждой школы. Они носили железные медальоны с изображением Крепости. Они ее создали, и она их хранила.

Ребенок, покинувший Паучатник, не мог миновать ее. Его запирали в Крепости, обучали небольшому количеству умений, необходимых для выживания, по сути, ерунде. А потом с него требовали клятву на крови, что он никогда не поднимет руку на носящего знак Крепости. Если ребенок давал клятву, его обучали дальше, до четырнадцати лет, теперь уже более серьезным вещам. Правда, обращались с ним уже как с рабом. А что поделаешь? Клятва на крови держит лучше любых оков. Если отказывался, его убивали. Вот так все просто.

И был мальчишка, который уже в десять лет стал убийцей, как и все, кто вышел из Паучатника. Одиночка, умудрившийся выжить. Гордый — слишком гордый и слишком принципиальный. А еще был меркурианец. Сейчас уже никто не назовет его имени. Меркурианец был со Светлой стороны, из Лазурного домена, наверняка граф ди Басалетти. Традиционно на Меркурии обучаются представители именно этого рода.

И так уж получилось, что мальчик и граф встретились, и верность мальчика принципам очень понравилась графу. Не будь он лазурным, может быть, ничего не произошло бы. Но он был лазурным, дворянином старой закалки. Он увидел в мальчике те качества, которые старое дворянство воспитывало в своих детях. И он решил, что это надо поощрять: ведь на Плутоне подобное явление — редкость.

Тени — величайшая сила и величайшая свобода. Новичка учили им только после клятвы. И граф ди Басалетти почему-то захотел, чтобы у мальчика до клятвы не дошло. Вскипела, видите ли, благородная кровь. Да и то верно. Нарушивший клятву на крови умирает в страшных мучениях. Сдержался бы его гордый подопечный? Скорее всего, всадил бы нож кому-нибудь из так называемых наставничков в подбрюшье, плюнув на свою жизнь.

Стоит ли говорить, что мальчишка тот носил имя Хансер? Тогда еще сопляк Хансер, впитывавший знания, понимавший больше, чем ему открывали, и уже успевший осознать, что Крепость — это не сказка, в которую он попал после кошмаров Паучатника, что стоит ему принести клятву — и жизнь круто изменится.

Он бежал — было это незадолго до того дня, когда с него собирались взять клятву. Помогал ему граф? Никто не знает. Но что без умения скрываться в Тенях ничего не вышло бы — факт. А лазурный вообще через месяц обо всем забыл. А может, потом иногда вспоминал плутонца, не похожего на прочих. Кто знает! В конце концов, он был с Меркурия, и предубеждение к бьющим один раз оставалось. Выпустил забавного зверька на волю — и ладно.

Ди Басалетти не думал, что его подопечный вернется к Паучатнику. А должен был понять. Хансер слишком хорошо рассмотрел жизнь Крепости — Тени позволяли. И она ему не понравилась. Настолько, что одиночка изменил своим правилам. Как оказалось, мой отец в свои десять неплохо соображал. Он начал собирать тех, кто шел из Паучатника. Но он насмотрелся на детские банды, на их подлость и жестокость. Хансер понял, что, когда каждый ждет удара в спину от каждого, ничего серьезного не достигнешь. И потому он создавал нечто иное — создавал братство. Сперва было непросто. Но как оказалось, воспитанные в атмосфере, где каждый — враг, дети интуитивно хотели кому-то доверять, хотели почувствовать рядом своих. Они почти ничего не умели. Их оружие было способно лишь рассмешить хозяев Крепости. Их умения… Хансер научил их Теням, насколько успел понять их сам. Они учились драться, отрабатывая приемы друг на друге, они учились действовать все вместе, охотясь, они готовились и скрывались.

И через два года пришла та ночь, в которую меч Хансера, единственный нормальный меч, указал на Крепость. Хантер тогда еще не умел считать. Сейчас он думал, что их было сотни две с половиной. Они называли себя «братья Хансера». Они верили моему отцу. А он от них ничего и не скрывал. Все понимали: там взрослые, сильные, тренированные. И эти взрослые не жили впроголодь, не кутались в плохо выделанные шкуры. У них были мечи из закаленной стали, а не копья с наконечниками из клыков животных. Они были высшими.

А что было у мальчишек? Внезапность и то, что подобного никто не ждал. А еще привычка действовать вместе. Умение бить пятью копьями, как одним. И очень много злости. Они обрушились на Крепость. Большая часть высших не успела даже проснуться. Хансер долго готовился — он знал, кого надо убить сначала, кого потом. Не знал он только того, что в самом лучшем плане все равно будут сбои. И во дворе разгорелся бой. Хотя правильнее сказать — бойня. Горстка высших, не больше десятка, а против них — мальчишки, пьяные от крови, зажженные словами моего отца и его примером. Я понял, почему в войну за Зеленый домен Хансер так открещивался от командования: ведь из той крепости вышел он один. Все, кто поверил ему, кто пошел за ним, остались на мощеннном камнем дворе, рядом с трупами своих убийц, примиренные и успокоенные смертью.

* * *

— Нас пятерых объединяет то, что мы выжили, — тихо закончил Хантер свой рассказ. — И каждого из нас Хансер спас от смерти, не дал добить. Мы выжили. И мы запомнили то, чему он нас учил: мы должны быть братьями. Наше родство крепче кровного.

— Значит, твоя рана… — начал я, но Хантер перебил меня:

— Меня ударили мечом по лицу. Я еще успел увидеть, как Хансер перерезал горло моему противнику. Агни топором сломали ребра, он чудом выжил. Аква поймала язык пламени, ее тело до сих пор в шрамах. Стоуну отрубили левую руку. Смерчу вогнали копье под самое сердце… И все-таки мы выползли оттуда.

— Как?! — удивленно воскликнула Пантера.

— Нам помогли, — тихо ответил за Хантера Смерч. — Тот меркурианец. Хансер пощадил его. Так что он помог нам выжить еще и этим.

Смерч был братом-близнецом Агни. Разнились они лишь рисунком шрамов на лице. Да еще оружием. Смерч предпочитал саблю и длинный изогнутый кинжал, который в бою держал обратным хватом. Характер его был более спокойным, чем у брата, но при этом иногда мне казалось, что в его голове царит полный хаос.

— Новое братство, которое мы собрали, было названо в честь нашего старшего брата, — подвел итог Хантер. — Это был долгий путь. И это именно он, наш брат, научил нас тому, что свобода ценна, только если ты ее добыл сам, а не получил от кого-то в дар.

— Получив свободу в дар, ты всего лишь меняешь одного хозяина на другого, — подвел черту Агни.

Они были старше меня, ровесники моего отца, они были дайх, это точно, и все-таки они были слабее. Головы у них забиты гораздо большим количеством красивых фраз и глупых принципов, чем нужно для жизни. Но я не возражал, не спорил. Зачем? Я не проповедник. У Хантера есть армия, мне она нужна, значит, я ее получу. Остальное — ерунда.

— То есть братство, — пробормотал я. — А как вы главного выбрали?

— Хантер пришел к Хансеру одним из первых, — ответил Агни. — Когда пришли мы, он уже не учился, а учил.

— Ага, то есть он просто старше.

— Не просто, — возразил Смерч. — Он действительно самый подходящий. Ты убедишься в этом, если останешься с нами.

— Интересно. — Я машинально потер рукой подбородок. — Я могу понять твою попытку убить меня, о старший брат Хантер… или дядя? Как-то запутанно все получается, не находишь? Так вот, убить меня — это понятно, но привести меня сюда… Я — сын Хансера. Понимаешь? Плоть от плоти, кровь от крови. Разве мало найдется тех, кто согласится пойти за мной?

— Меньше, чем ты думаешь, но немало, немало, — согласился Хантер, не обратив внимания на мою иронию. — Мы воспитывали их в понимании, что родство по духу важнее родства по плоти, но не все это осознали полностью. Поэтому нам с тобой придется договориться, и очень хорошо договориться.

— А если я не захочу?

— Мы тебя отпустим. Это — так, но где ты будешь, скажем, через месяц? Гораздо дальше от исполнения своих планов, чем сейчас.

Все правильно. Я не знаю о возможностях братства, не знаю его силы. Можно, конечно, и посоперничать, но мне-то все создавать с нуля, а здесь уже готовая армия.

— Тогда объясни, зачем вам я, если уж кровь Хансера в моих жилах ничего не значит?

— Итак, ты нрав, это надо прояснить, — согласился он. — Мои братья выполнят любой приказ, пойдут против любого врага. Но Конклав — враг необычный. Чтобы бросить отряды на замок Конклава, мне нужно знамя, кровь Хансера, — медленно, словно в последний раз все обдумывая, произнес Хантер. — Так что ты неправ — твое родство все-таки имеет определенную ценность.

Я задумался. Они не торопили меня. Лишь Агни нервно барабанил по столу да его брат иногда сплевывал кровью. Хантер раскусил мои чаяния — это неудивительно. Если Шут и правда брал плату за науку лишь обещанием вывести его с Плутона, если мне повезло угадать то единственное, что ему нужно, то само присутствие его рядом со мной обличало мои планы перед прочими его настоящими учениками. На ловушку все это непохоже. Даже присланный за нами отряд вполне был способен перебить мою пеструю компанию. Что уж говорить о силах, собранных здесь, в катакомбах. Нет, чтобы сгубить меня, не нужно столько церемоний. Значит, действительно хотят использовать. Возможно, не совсем так, как мне расскажут, но это и не суть важно. Это — зацепка. Крючок, на который ловят меня, а попадется Хантер и его армия.

— Хорошее предложение, — кивнул я. — Но ты должен понимать: я не собираюсь быть просто знаменем, по сути — оружием в твоих руках. У меня есть и свои амбиции, свои планы.

Они по-прежнему молчали, они давали мне время все хорошенько обдумать, возможно, не один раз. Наконец Хантер сказал:

— Переночуйте у нас. Ты, Миракл, подумай обо всем, прикинь «за» и «против», а завтра встретимся и продолжим разговор. Если что хочешь спросить, Агни ответит, он же займется вашей охраной. Здесь вам ничто не угрожает, но все-таки лучше быть осторожными. Ты главное пойми: мы не хотим тебя заставлять. Ты имеешь цену только как добровольный помощник. А когда мы вырвемся на Луну… там ни тебе, ни мне смысла нет жадничать.

— Ты уже знаешь, как вырвешься? — насмешливо спросил я.

— Пока нет. Но способ должен быть.

— Он есть. — Я взглянул на него искоса. — И этот способ — в моих руках. Как видишь, мне есть что предложить на обмен.

* * *

Катакомбы, в последнее время я уже забыл, что значит жить, когда на тебя не давит со всех сторон толща земли и камней. Здесь все так похоже. Наше временное прибежище мало отличалось от жилища Шута. Несколько комнат вокруг центральной. Грубая деревянная мебель, светильники на стене, все те же, магические, только меньше их, гораздо меньше. На столе — немудреная, казалось бы, еда. Но это сейчас она мне кажется немудреной, а тогда мясо, тушенное с овощами, и свежий пшеничный хлеб, каша с топленым маслом, а еще странная рыбная похлебка, которую мать назвала «уха», было чем-то невиданным — сбывшимся сном, сказкой, ворвавшейся в мрачную реальность Плутона.

Агни первый сел за стол, и язычок пламени скользнул с его плеча на столешницу. И опять — дерево даже не затлело.

— Что это? — спросил я, садясь рядом.

— Дух огня, — ответил он, — мой друг и вечный спутник.

— И у остальных духи?

— Да.

— Где вы их взяли?

— А почему ты в Тенях не уступишь любому меркурианцу? — вопросом на вопрос ответил наш сопровождающий. — Откуда у тебя друидские клинки? Как ты перекидываешься в тигра?

«Ого, они и это знают», — отметил я про себя. Да, я расслабился. Агни прав. Мы хотим стать союзниками, а для этого нужна определенная откровенность. Но ни один плутонец в здравом уме не станет выкладывать на стол все козыри даже перед союзником. А за излишнюю настойчивость можно и на драку нарваться.

Агни рассмеялся и подмигнул мне:

— Ладно, забыли. Давайте выпьем за знакомство, да и вообще… — Он потянулся к бутыли в какой-то оплетке. Я ее сразу и не заметил. — Отличное вино с Земли — дорого, кстати сказать, стоит.

— А где вы золото берете? — спросил Шут, опрокинув кружку в себя так, словно в ней был крепчайший самогон.

— Ну по-всякому, — ответил Агни. В отличие от Шута он пил медленно, смакуя. — Во-первых, конечно, изделия наших колдунов идут нарасхват. Их во Внешнем Мире так и не смогли скопировать. А мы теперь наладили торговлю. Во-вторых, у плутонских животных очень интересные внутренности, рога, копыта. Я в этом не понимаю, но во Внешнем Мире заказывают, мы доставляем, платят не хуже, чем за колдунистические поделки. Ну а в-третьих, немного золота и на Плутоне водится.

— Это непохоже на Круг друидов, — заметила мать. — Вряд ли они стали бы заниматься торговлей, да и изделия колдунов им ни к чему.

— Вот и Хантер так говорит, — кивнул Агни, наливая по второй. — Как ему кажется, кто-то из друидов вошел в сговор с этими банкирами или типа того, в книге Луи про одного такого было, у которого денег много.

— Не знаю. — Грешник пожал плечами. — Насколько я понимаю их организацию, кто-то из младших вряд ли что-то сделает втайне от Круга — силы не те. А старшие просто не пойдут на это, у них все по-другому.

— А кто тогда, если не друиды? — спросил Агни.

— Не забывайте, первые высшие тоже сначала были друидами, — веско заметила мать.

Мы выпили, примолкли, обдумывая ее слова.

— Агни, не части так, — предупредил Шут. — Споишь мне тут всех. Как-никак к выпивке они непривычные, да и я отвык.

— Ладно, черт с ними, с друидами, — махнул я рукой. Нечего разговорами о них портить аппетит.

Дальше беседа как-то не заладилась. Я попытался выведать что-нибудь об армии братства, Агни — о моих идеях, как проникнуть на Луну. Оба отбились от расспросов удачно. Агни удачнее меня. Признаться, я чуть не проболтался — так ловко он повел разговор. Уже тогда я признал, насколько правильно Хантер встал во главе братства. Он специально создал у меня образ Агни как лихого горячего рубаки. Почему-то с этим качеством редко ассоциируется острый ум. Я просто не был готов к столь изощренному словоблудию, выводящему на нужный Агни результат.

Мы выпили по третьей, причем на сей раз в глазах нашего сопровождающего я прочел неподдельное уважение. После этого Агни попрощался с нами, сославшись на дела. После его ухода мать тут же произвела несколько манипуляций, после чего сказала:

— Вроде бы чисто.

Я, Грешник и Пантера проверили стены, но не нашли ни скрытых тоннелей для прослушивания, ни щелей, ни следов вмуровывания тех самых «колдунистических поделок».

После четверти часа поисков я лишь развел руками:

— Либо они умеют прятать лучше, чем я искать, либо нас никто не подслушивает.

Тер лишь кивнула и подсела к матери. Грешник прекратил поиски задолго до меня. Шут встревоженно оглядывался, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.

— Ни малейшей опасности, — сказал он наконец-то. — Даже странно.

— Мам, ну что, — Тер повернула встревоженное личико к нашей матери, — они нам лгали?

— Если и лгали, то я этого не почувствовала. Они ни разу даже не покривили душой, ничего не приукрасили, только правда, — либо они способны задурить мозги познавшим таинства.

— Да-а-а… — Шут потянулся, и его одежда стала в желто-зеленые ромбы. — Вы столкнулись с чем-то необычным и теперь сами себе не доверяете. Не надо преувеличивать. Я знаю этих пятерых, они хорошие бойцы, у них есть мозги, но они — обычные высшие. Не стоит думать, что они в чем-то превосходят настоящих мастеров. И если Миракл и Пантера говорят, что нас не могут подслушать, я склонен им верить. А если мать Миракла говорит, что нам не лгали, и Грешник это подтвердит… — Грешник ответил на его взгляд быстрым кивком, — то опять же я склонен им верить.

— Шут, — медленно проговорил я, — а ведь мы с тобой нашу договоренность клятвой не скрепляли.

— Да-а-а… не скрепляли… — Еще одно неуловимое движение — и одежда становится в косую черно-белую полоску.

— И эти пятеро — такие же твои ученики, как и я.

— Нет, Миракл, такие же, как Пантера, — просто ответил он. И я вдруг понял: все мои подозрения не имеют под собой почвы. Шут действительно со мной, а не с ними. Мы переглянулись с матерью и Грешником и оба кивнули. — Ты — уникальный ученик, — продолжил Шут. — Ты — тот самый, который у каждого наставника бывает лишь один, ну в лучшем случае — два. Так что… — Он развел руками.

— И сколько у тебя таких учеников?

— Думаю, не так много. Если выжила еще хотя бы пара — это уже неплохо.

Да, это верно. Люди с подобными амбициями либо очень быстро умирают, либо… А что «либо»? До того дня, когда за мной явились убийцы, я и про Хантера с его компанией не слышал.

— Ох, Шут, как бы не аукнулись нам твои шутки, — проворчал я.

— Они нам не страшны. — Шут махнул рукой. — Ты мне лучше скажи, как ты с Плутона вырываться собрался?

— Лучше не надо, — ответил я. — Пока мы полностью не уверены, что нас не подслушивают, пусть это останется у меня в голове. Будет меньше вероятность, что эту голову оторвут.

— Наш новый знакомый охотно рассказал нам об отношениях братства с внешним миром, — тихо произнесла Пантера. — И ни слова, зачем это надо было Хантеру. Да и с друидами не все ясно.

— С друидами как раз ясно. Они ломают общество Плутона, — ответил Грешник, подтверждая наши с Шутом наблюдения. — Потому и торговлю затеяли. Они бы покупали даже воздух, если бы Плутону не было что предложить. Главное — чтобы здесь появились деньги и прочно вошли в обращение. Агни и прочие либо этого не понимают, либо делают вид, что не понимают.

— С Хантером тоже понятно. — Шут махнул рукой. — Больше тридцати лет он создавал что-то вроде закваски для своей будущей армии. А война — это не так просто, как кажется вам, плутонцам. Небольшие отряды можно прокормить легко, но сейчас Хантер делает скачок к настоящей армии. И главный вопрос: «Что эта прорва народу будет жрать?» Если кормить тем, что получаешь с помощью амулетов, — каждый заметит: что-то не то происходит. Потому, собственно, самые большие банды редко превышали тысячу. На Плутоне столько ртов, собранных вместе, не прокормишь. Нужна новая система. Хантер и друиды, можно сказать, нашли друг друга. Их союз был предопределен.

— Интересно, как Круг отнесется к ордам плутонцев на Земле? — Мать криво усмехнулась.

— Хреново отнесется, — ответил я. — Потому сразу после Конклава придется вырубить всех в таверне и закрыть их портал. Все должно выглядеть так, словно это сделал Конклав.

— Ты уверен? — спросил Грешник. — Нельзя никак по-другому?

Конечно, я помнил его отношение к убийствам и ответил жестко, как мог, чтобы не оставить и капли сомнений в моих намерениях:

— Да, уверен. Когда мы вырвемся, нам придется встать против целой стороны, против семи доменов. Воинство Небесное наверняка без восторга отнесется к уничтожению своих союзников и наверняка захочет подгрести под себя Плутон. При этом вдобавок вешать на себя армию Круга? Нет уж. Больше своих положим, разгребая последствия.

На этом разговор заглох. Мать и Тер уединились и долго о чем-то беседовали вполголоса, Грешник медитировал, сидя неподвижно, как статуя. Шут жонглировал двумя кинжалами, подбрасывая и ловя их одной рукой по очереди. Я знал: он так делает, когда что-то обдумывает. Я завалился спать. Как-то почувствовал себя выпавшим из компании — и ушел. И спалось мне вполне спокойно. В конце концов, пожелай наши возможные союзники что с нами сделать, помешать им мы не смогли бы, — так зачем зря дергаться?

* * *

На следующее утро Агни позвал меня к Хантеру. Только меня. Я начал было возражать, но провожатый сказал, что и Хантер будет один. Мы встретились в Тронном зале — так я его для себя назвал. Кроме трона там стояло еще одно кресло, видимо специально принесенное для меня.

Мы посидели, помолчали, меряя друг друга взглядами. Долго сидели так. Словно не знали, с чего начать. Не переговоры, а поединок воль какой-то — кто первый заговорит. И наступил момент, когда Хантер не выдержал:

— Ну как, подумал или еще время надо?

— А о чем там думать? — небрежно отозвался я. — Если разобраться, что ты мне вчера рассказал? Героическую историю братства имени моего отца? Ну да, красиво, поучительно, эпично, задери меня вампир! На два серебряных история, а то и на три, но ты ведь не заработать хотел.

Я услышал, как Хантер скрипнул зубами. Хорошо. Я его немного разозлил, сбил вчерашнюю маску спокойствия.

— Я тебе не только истории рассказывал, — сквозь зубы ответил он.

— А что еще? Так, пара общих фраз, ничего конкретного. Хотя я понимаю, договариваться лучше наедине. Кровь Хансера дорогого стоит. Возможно, не все твои одобрят.

— Моих братьев оставь мне. Понимаешь ли, — желчно продолжил он, — открывать все карты неизвестно кому — союзнику или сопернику — тоже не годится.

— Понимаю.

— Вот лично ты что мне можешь предложить? Твоя армия — пять человек, включая тебя самого.

Про себя я отметил, что Кота и Магнуса он не посчитал. Не думает, что они — значимые фигуры. Это тоже хорошо.

— Символ, знамя, тряпка на палке, — ехидно продолжал он. — Какова цена тряпки?

— Если тысячи бойцов без нее не двинутся против врага, цена тряпки — цена победы. Какова цена победы?

Он вдруг успокоился, посмотрел на меня в упор, прикрыв один глаз. Да, именно свой глаз. На меня бесчувственно уставилась черная жемчужина, и показалось, что Хантер этой жемчужиной видит, что это — нечто большее, чем просто экстравагантная побрякушка.

— Нам придется делить шкуру неубитого медведя, — проворчал он себе под нос.

— Вот именно — разделить эту самую шкуру, всю, до последнего лоскутка, до волосинки, до последней блохи, скачущей по загривку нашего медведя, и только после этого у нас начнется серьезный разговор. И заметь, моя доля должна быть больше.

— Почему? — Он опешил от такой наглости.

— Хантер, Хантер. Ну что тебе непонятно? Я ввязываюсь в сомнительную авантюру, не зная ни сил твоей армии, ни ее способностей, ни сил врага, проклятье, ничего не зная. Мало того, я ставлю свою жизнь на кон — ведь ты не примешь клятвы, позволяющей мне отсидеться в тылу. Кровь Хансера — хорошо, но без его духа она мертва. Чтобы бросить твоих братьев в бой, мне, может быть, и хватит простых слов, но, чтобы они не сбежали, мне надо затмить даже своего отца. Даже если ты будешь рядом, геройствовать — мне. Мне создавать очередной сюжет для твоих эпических сказок! Так что не надо тут вилять хвостом! Тебе нужен герой — он будет, но и долю ему давай геройскую!

Я сам слегка зажегся от своих слов и тут же осадил: «Тихо, Миракл, тихо, холодная голова». Единственный живой глаз Хантера горел, предводитель братства улыбался. Я только что, так сказать, продемонстрировал ему товар лицом.

— Понимаю, почему друиды вцепились в вас так, — сказал он.

— В кого «в нас»? — не понял я.

— В вашу семейку, проклятье!

— И почему?

— Проклятье, ты не понял? Итак, посмотри, те, кого мы знаем. Эмир Хаким, твой дед, — символ для воинов пустыни, тот, кто привязал бедуинов к Иерусалимскому братству крепче веревок, символ союза с друидами. Твоя бабка — символ непокорности, символ для каждой женщины пустыни, пример того, как жить и как умирать перед лицом врагов. Твой отец — тут мне и сказать нечего, имеющий уши — видит. — Он хохотнул, потешаясь своей шутке. — Твоя тетка Гюрза — символ для женщин Плутона. Та, которая превзошла почти всех мужчин! Даже твой дядюшка, тот, о котором мельком упоминает Луи, — символ вырождения. Вы — семейка символов! У вас наследственный талант!

— Я бы предпочел, к примеру, талант Леонида Багряного. Стратег, тактик, полководец, которого обожают его воины.

— Ха, Леонид, — Хантер рассмеялся. — Леонид! Проклятье, а чьим именем он зовет своих воинов в бой?!

— Ладно, мы сейчас не об этом говорим, — поспешил я сменить тему.

— Добро. — Он успокоился практически сразу. — Итак, давай я тебе скажу, что нужно нашему братству, остальное ты сможешь забрать себе.

— А я расскажу, что мне нужно будет от вашего братства, — в тон ему добавил я. — Остальное меня не волнует.

— Это лучше, чем ходить вокруг да около, — согласился он.

— Тогда я тебя слушаю.

Вот он, ключевой момент. Ни в коем случае нельзя позволить ему перехитрить меня. Понятно, почему он захотел переговоров один на один, — знал, что познавшую таинства обмануть практически невозможно. Но у меня был Мир Видений, и я осторожно скользнул на его грань. Это очень сложно — не позволить себе провалиться в него, при этом воспринимая два Мира сразу. В Мире Видений не просто видна ложь: видны мотивы, цели, если ты, конечно, достаточно опытен, чтобы их различить.

— Итак, первое, — начал он. — Мне нужен свой домен с алтарем. И второе: Плутон сам по себе мне не нужен, но я хочу иметь доступ к нему для вербовки новых бойцов.

— Вообще пока не знаю, как мы будем осуществлять связь Плутона с Луной, — признался я. — Думаю, когда дорвемся до портала, мы это решим. Создадим еще один. Мне эта планета сама по себе тоже не очень нужна, только разве что как надежный тыл.

— Согласен. — Он кивнул. — Чего хочешь ты?

Я побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. В общем-то запросы Хантера были вроде бы невелики. С другой стороны, судя по нашим прикидкам, у него есть сильная армия. Если удастся победить Конклав и вырваться на Луну, эта армия может стать самой сильной. С опорой на алтарь какого-нибудь домена Хантер превратится в доминирующую силу. Вполне возможно, он сможет покорять другие домены, умножая свою армию. Понятно, что я бы предпочел другого правителя Луны, например себя.

— Хорошо, — задумчиво произнес я. — Значит, во-первых, пока мы не разобьем все силы, союзные Конклаву, мы с тобой, Хантер, будем как ниточка и иголочка. И разойдемся не раньше, чем уничтожим Некромантский домен и Воинство Небесное.

— С этим и я согласен. — Он вновь кивнул.

— Дальше. Ты правильно сказал, что моя армия насчитывает пять человек. И я хочу, чтобы, когда наши пути разойдутся, за мной стояла достаточная сила, а то вдруг ты захочешь подмять меня.

— Жизнь по-разному может повернуться. — Он почесал бороду. — Проклятье, не очень охота давать тебе оружие, не зная, против кого ты его повернешь, но давать клятву о ненападении хочется еще меньше.

— Хорошо, кроме того, мне нужны будут твои инструкторы, чтобы подготовить мою армию. Сам я быстро не справлюсь. Что касается доменов, к концу войны у нас их будет два. Предлагаю тебе Некромантский со всеми их библиотеками и тайнами. Это — плата за инструкторов. По-моему, вполне честно, — небрежно добавил я. Эта небрежность была напускной. Мне нужно было его согласие, очень нужно. И он не разглядел кинжала в протянутой руке.

— Вполне честно. Только… Когда мы разойдемся, я хочу, чтобы ты отдал мне свою сестру. — Он тоже сыграл неплохо.

Небрежно брошенная фраза, а в Мире Видений — напряжение. Свое ошеломление я скрыл. Но разум мой заметался. Цель. Я ее не видел. Зачем ему Тер? Ответ важен Хантеру, я это понял сразу, но свои мотивы он скрыл хорошо. Инстинкт подсказывал: «Не соглашайся»…

В конце концов, каждый из нас стоит ровно столько, за сколько его можно продать. Пантера, конечно, была мне самым близким человеком после матери. Но даже мать не так важна, как я. Все — лишь фигуры на шахматной доске, вопрос в том, как их повыгоднее разменять. Если Хантеру для чего-то нужна эта кость, я брошу ее, чтобы отвлечь его от главного.

— Согласен, — спокойно ответил я. — Она, конечно, свободный человек, и как ты ее получишь — твои проблемы, но я вмешиваться не буду.

— Свои проблемы я решу сам, — хлопнул он ладонью по подлокотнику кресла. — А как город делить будем?

Небесный Престол, последний город Воинства Небесного на Луне, их столица. Тоже добыча завидная. Я его специально оставил на закуску. На самом деле я готов был поделиться и этой добычей, но надо пустить Хантера по ложному следу, чтобы он не задумался, почему я так легко сдал ему Некромантский.

— Город будет моим, — подпустив металла в голос, произнес я.

— Проклятье, жирновато тебе! — тут же вспылил он.

— Все по справедливости: тебе — знания некромантов, мне — Воинства. Иначе слишком жирно будет тебе.

— Мне — домен, тебе — домен и город, да еще и Плутон с замком Конклава! Миракл, так не договариваются!

— Не забывай: я отдаю тебе сестру — самого близкого человека. Это чего-то стоит.

— Нет, — рявкнул он. — Никто не мешает тебе покопаться в библиотеках Некромантского, хоть они в конечном счете и останутся за мной…

— Никто не мешает тебе нырнуть в знания Конклава, — отпарировал я, перебив его.

— Хочешь заграбастать себе порталы на Землю и на Плутон! Будь я проклят, если дам тебе это сделать!

— Мы договорились, что и у тебя будет портал на Плутон!

— Если, проклятье, если поймем, как они создаются! Миракл! Гибнуть будут мои братья, тяжесть войны ляжет на их плечи! Как я объясню им, что львиная доля добычи уходит из рук братства?!

Отлично. На самом деле гнев я только разыгрывал. Все шло, как я задумал. Хантер пропустил самое главное — раздел доменов. Остальное — несущественно.

— Ладно, ладно. — Я поднял руки ладонями вперед. — Пусть город останется нейтральной территорией под нашим совместным управлением.

Он проворчал что-то себе под нос. Сейчас он наконец-то открылся полностью. Я видел как на ладони метания бедного Хантера. С одной стороны, в случае чего остатки моих сил всегда смогут укрыться от братства в городе. С другой — он понимал, что такого жирного куска одному не проглотить. А я был ему нужен, ой как нужен. Хантер согласится, теперь точно согласится, я это знал. Не зря вчера весь вечер я продумывал сегодняшний разговор, просчитывал его реакции, прикидывал, что за чем сказать. Неожиданностью стала лишь просьба отдать Пантеру. Но и с этим я справился.

— Ладно, — проворчал он, — но с четким разделением границ в городе. Эдем доступен обоим. Я не собираюсь вешать на себя и братьев еще одну клятву.

— Вот и славно. Когда достигнем всего этого, посмотрим, что делать дальше.

— Давай составим слова клятвы, — хмуро промолвил Хантер. — Покончим с ней поскорее и обговорим конкретные вещи.

* * *

Казалось бы, сколько мы говорили? Всего ничего. Но когда отзвучали слова клятв, мне показалось, что весь день я рубился с Шутом. Навалилась усталость. Кресло почему-то стало жутко неудобным. Хотелось просто прилечь и отдохнуть.

— Итак, теперь можно и карты раскрыть. — Хантер улыбнулся. Улыбка делала его лицо еще более уродливым. Он раздражал меня. Раздражала его манера говорить, его уродливая морда и то, что за ним стояла существенная сила.

— И какими силами мы располагаем? — спросил я.

— Есть пять отрядов по пятьсот братьев, — ответил он. — Четыре из них легко могут быть превращены в пять тысяч каждый — правда, вербовка младших братьев только проведена, пока это не войско, а толпа. Моя гвардия — всадники, с ними еще сложнее.

Да уж, это понятно. Плутонские кони отличались от тех, о которых рассказывала мать. Это были всеядные твари с клыками и когтистыми лапами. Их сложно отлавливать, еще сложнее дрессировать.

— Но силы младших братьев я хочу приберечь для Луны, — продолжил он. — Отряды только набраны, их еще обучать и обучать. По сути, настоящие боеспособные силы — по пять сотен у меня и моих помощников.

— Две с половиной тысячи? — Я задумался. — Маловато. Я понимаю, ты не хочешь бросать в бой неподготовленных братьев, но все-таки…

— В первых рядах я думаю бросить банды Города.

— Сомневаюсь, что они согласятся, — усмехнулся я.

— А я не собираюсь их спрашивать, — ответил Хантер. — Корпус Воды давно контролирует все банды, кроме двух. Мне надо лишь отдать приказ, и прежние главари быстро уйдут, а новые станут делать то, что нам надо.

— Кроме двух? — уточнил я. — Это которые?

Последние слова Хантера не очень удивили меня. Я догадывался о чем-то подобном. Мог бы даже назвать те две, оказавшиеся ему не по зубам.

— Хирото и Герхард, — ответил он. — Их придется уничтожить.

— Хирото не трогай, — предупредил я. — Мы с ним в союзе.

Хантер расхохотался:

— Проклятье! А я-то думал, каким образом ты катакомбы покинул так, что я не узнал об этом! Ладно, твоего союзника трогать не буду. Он останется в стороне, а нам это и главное — чтобы не мешал.

— Хантер… — Меня вдруг осенила мысль. — А как ты собрался убедить своих братьев в том, что я — сын Хансера? Слова словами, но у нас на Плутоне словам верить не принято, а в лицо моего отца мало кто помнит.

— Я долго об этом думал, — признался мой собеседник. — Еще с тех пор, как узнал о твоем существовании. Ты, конечно, тайны из своего происхождения не делал, но и не кричал о нем во всеуслышание, однако породы не скроешь. Решение я нашел недавно. Один из наших братьев во Внешнем мире отыскал сабли Хансера.

— Это было непросто, наверно, — заметил я. — Две какие-то сабли могли затеряться в войне доменов.

— Их нашли друиды и наложили чары на поиск потомков Хансера. Всем остальным сабли обжигали руки.

— Да, все верно, — пробормотал я. — Теоретически с таким оружием это можно сделать: сабли ковались мастером и специально под моего отца.

— Брат всего лишь выкрал их и умудрился переправить через портал в таверне. Так что тебе достаточно будет взять их в руки — и все узнают, кто ты.

Вот как оно. Оружие отца. Созданное специально для него, а потом, по слухам, впитавшее частичку его силы, его духа. Правда? Неправда? Это не имеет значения. Я сидел и размышлял. Хантер говорил еще что-то, но я его слушал вполуха. Только что я отчетливо осознал, что заканчивается очень важный этап моей жизни. Я впитал как губка все знания, которые мог. И теперь готов их применять — применять по-настоящему. Готов к большой игре. Эту игру я планировал всю свою сознательную жизнь. Менял правила, менял способы, менял планы, союзников и врагов, неизменными оставались лишь цели. Все. Я больше не ученик, мне не нужны наставники. Мне нужны те, глядя на кого я пойму, как свои знания применять. Хантер был для меня находкой. Огромнейший опыт лежал за его плечами, и мне отводилось слишком мало времени, чтобы его перенять. Он был мастером, а я — его подмастерьем. Я слушал его и пытался понять, что и зачем он делает, как он этого достиг и как мне пройти его путь за считаные месяцы.

Мы еще долго говорили. Понимание, что чем дальше, тем сложнее будет сохранять наши действия в тайне, было у обоих. О самом штурме замка пока не было сказано больше ни слова. Мы попрощались, я вышел из Тронного зала. У меня много дел. Я почти забыл, что нахожусь на грани Мира Видений, поэтому еле удержался от удивленного возгласа в следующий момент. Я шел по коридору, вырытому в толще земли под Городом, и в то же время я остался в Тронном зале. Я видел, как кусок стены начал менять очертания, образуя лицо Стоуна, воздух вдруг завертелся в вихрь, от одного из светильников отделился язычок пламени и спрыгнул на подлокотник трона, а вода в стоявшем у трона кубке поднялась вверх огромной каплей.

— Он наш, — промолвил каменный лик.

— Наш, но всего лишь союзник, — возразил Хантер, — и союзник временный.

— Зачем тебе понадобилась эта девчонка, Пантера? — Недовольный голос Аквы прозвучал прямо из капли.

— Это было испытание, сестра. — На сей раз улыбка не сделала лицо Хантера уродливее, скорее, симпатичнее — была в ней какая-то непонятная мне теплота. — Он не годится нам в братья. Он предаст любого ради достижения своей цели. И он это подтвердил. Если бы он отказался, я бы не стал настаивать, и, возможно, со временем он сменил бы меня.

— Мы тоже готовы на все, — заметил голос Агни.

— Но ради кого? Ради себя?

— Ради братства, — ответила Аква.

— Вот ты где, братишка… — Я чуть не налетел на Тер. Она выскочила из-за поворота и повисла у меня на шее. — Ма уже начала волноваться, да и я тоже. Все в порядке?

— Да, сестренка, мы договорись, — ответил я. — Но нам предстоит много работы. Думаю, я могу рассчитывать на твою помощь?

— Конечно! — рассмеялась она. — Если мы не будем помогать друг другу, то от кого же ждать помощи? У меня ведь, кроме тебя и ма, никого нет.

— Ну уж на нас-то ты можешь положиться. — Я отстранение улыбнулся. Что такое совесть? Гаэлтан когда-то любил рассуждать о том, что она есть у каждого. Но вот только что я, по сути, продал свою сестру, и никакая совесть меня не мучила. Я поступил правильно — другого выбора просто не было.


Пролог | Светлая сторона Луны (трилогия) | Посредственный подмастерье