home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5. " Мыла Марусенька белые ноги..."

Февраль, 2621 г.

Деревня Красноселье

Планета Таргитай, система Дена, держава Большой Муром

– Доброго времени суток, дядя Толя.

– Доброго... чего? Как ты сказала? "Времени суток"? – дядя Толя аж поперхнулся простоквашей, увидев Василису, машущую ему рукой с ближайшего пригорка, густо заросшего пружинистым изумрудным мхом.

Да и как было не поперхнуться, когда перед ним стояла не та, прежняя Василиса, которую видел он три дня назад. А какая-то новая, совершенно неизвестная Василиса. Так сказать, Василиса-2, результат глубокой модернизации.

Куда подевался сарафан с белой вышитой рубахой? Где скромный ситцевый платочек, наброшенный на русые косы? Куда исчезли вручную плетеные сандалии, украшенные разноцветными глиняными бусинами?

Теперь на Василисе красовался молодежный комбинезончик неброского серо-кофейного цвета, под ним – плевалась задорными надписями с множеством восклицательных знаков футболка. На ногах девушки, облаченных в полосатые носочки болотного цвета, были ладные парусиновые кеды с разноцветными шнурками. Только волосы оставались по-прежнему заплетенными в две длинные тяжелые косы с алыми лентами.

– Я еще и уши проколола! – торжествующе заявила Василиса, демонстрируя дяде Толе свежие, еще красные, воспаленные дырочки, в которых мучительно ворочались золотые сережки-"гвоздики".

– А пупок, пупок тоже проколола? – иронично осведомился дядя Толя.

– Пуп я хотела. Но забоялась. Сказали, три недели в мовницу хаживать нельзя будет... А я подумала, лучше умереть, чем три недели без мовницы.

– Это без бани, что ли? С пониманием относимся... – устало кивнул дядя Толя и зачем-то зажмурил глаза, словно на секунду поверил, что когда откроет их, перед ним будет та же самая деревенская девчушка в сарафане, с веснушками на курносом носу.

"Виданое ли дело, чтобы три дня так изменили человека?!" – ужасался дядя Толя.

Приходилось признать, что теперь, в новой "городской" одежде, Василиса почти совсем не отличается от его дочери Ангелины. Точнее, от той Ангелины, какой она была лет восемь назад, когда еще ходила в старшие классы школы.

– Ну, присаживайся, рассказывай по порядку, – дядя Толя похлопал рукой по бревну, приглашая Василису присесть рядом с собой. – Как отец с братьями восприняли новую одежонку? Не велели конюху выдрать тебя как следует розгами? В соленой воде мочеными? По обычаям да по русским?

– Отец с братьями? – повторила Василиса беспечно. – А они еще не видали! Иначе бы, конечно, беды не миновать... Ну да я, когда домой возвращаться стану, снова в свою старую одежку-то оденусь, – с этими словами девушка похлопала по упитанному боку новенький рюкзачок, который сняла с плеч, намекая на то, что ее сарафан с плетеными сандалиями никуда не делись и что этому маскараду вечно не длиться.

– Ах они еще не видели... Что ж, это многое объясняет, – осклабился дядя Толя. – А что же, Личную Грамоту получила?

– А то! – Василиса победительно сверкнула глазами и протянула дяде Толе пластиковую карту с причудливо изрезанными – на манер обгоревшего манускрипта – краями.

Пилот "Кассиопеи" бережно принял Грамоту и взялся пристально ее разглядывать.

Ему действительно было интересно: муромское удостоверение личности он видел впервые в жизни!

– Богатеева Василиса, дочь Емельяна Богатеева, сестра Гостибора и Николы... – вслух прочел он.

– ...и дочь Златы из рода Гончаренок, – с мечтательной улыбкой продолжила Василиса. Было видно, что за время обратного пути она успела выучить небогатое содержимое Личной Грамоты наизусть. – Родилась в мае Года Большого Золотого Гуся в деревне Красноселье, о чем свидетельствовал инок Егорий. Планета Таргитай. Большой Муром.

Дядя Толя бережно перевернул Личную Грамоту.

С другой стороны ничего написано не было. Только сияла яркими красками недурственная голограмма: водопад Три Царевны, основная географическая достопримечательность Таргитая, известная за пределами самого Таргитая, на фоне вулкана Огневержец, чья вершина покрыта нетающей шапкой снега.

– Ну что же... Поздравляю, егоза! – прочувствованно промолвил дядя Толя. – Теперь ты вроде как совершеннолетняя, так?

– Так то я давно... Вот только Личную Грамоту недавно оформили волокитчики эти городские, – в голосе кроткой и всем довольной Василисы послышались новые, доселе не попадавшиеся дяде Толе сварливые интонации избалованной папенькиной дочки.

– За совершеннолетие надо выпить, я считаю, – сказал дядя Толя. – Ты, кстати, как, не забыла? Ну, насчет бражки?

Василиса отреагировала с запозданием, что тоже для нее было нетипично – как видно, мысленно она еще разгуливала по многообильным лавкам Усольска.

– Выполнила в наилучшем образе! – закивала наконец она и полезла в свой свежекупленный гламурный рюкзачок.

Она извлекла оттуда две литровые, из мутного зеленого стекла, бутылки водки с желтой этикеткой, на которой было изображено чинное муромское застолье. Водка звалась "Народное вече".

За водкой последовали две плоских консервных банки с надписью "Сельдь океаническая, соленая, закусошная".

Именно через "ш".

Этому "ш" дядя Толя растроганно улыбнулся – как улыбался всем "ерам" и "ятям", которые в изобилии населяли муромскую орфографию.

"Два литра... Что ж, этого мне на ближайшее время хватит! – мысленно ликовал дядя Толя. – А там... А там можно снова Василиску в Усольск погнать!"

Его сердце радостно постукивало в груди. Чтобы как-то скрыть свое нездоровое ликование, дядя Толя спросил:

– А что же, конфет себе купила? Хватило-то на конфеты денег?

– Еще как хватило! – с деревенским простодушием принялась отчитываться Василиса. – И конфет купила. И тяте с братьями подарки справила. И себе одежку приобрела, точь-в-точь такую, как в сериалах этих московитских! Тем более там страсть как дешево все отдавали! И приговаривали слово мудреное – "распродажа"... В лавке той потешные скоморохи плясали, пели песни, на дудках играли. И лотерея там была. Я даже вонь французскую "Шанель №5" в этой самой ихней лотерее выиграла! Флакончик хотя и маленький достался, а зело запашной! – по лицу Василисы пробежала экстатическая гримаска.

– Ни хрена себе! – не удержался дядя Толя. – Сколько всего, оказалось, на сдачу от двух бутылок синьки в этом самом Муроме можно купить! Вот, вишь ты, государство, которое люди устроили для людей! А не Российская наша Директория, итить ее двести! С ее ценами заоблачными! Где на сто трудовых терро в иных местах и кофе с молоком не выпьешь! Точней, только кофе с молоком и выпьешь! А на булочку уже не хватит!

Но Василисе было не до диссидентских тирад раненого пилота. Она тараторила без умолку:

– А еще я себе купила обучающий планшет! На нем набор "Тысяча фильмов для любознательных"! В школе-то я так себе училась! Ледащая уж больно была! Но теперь, чует сердечко мое, наверстывать пришла пора!

– И в кино, небось, в Усольске своем сходила?

– Угадали! Ходила! На ленту с названием таким чудным: "Руслан, Людмила, Черномор". Но как-то не больно понравилось. Любовный трикутник у них, понимаешь. И Руслан через то казнится и кручинится, Людмилу эту клянет, разговоры разные разговаривает... Да хряснуть этого Черномора по балде палицей – и вся недолга! – изрекла Василиса, возмущенно сжимая кулачки.

– Я смотрю, фильм оказался с двойным дном, – усмехнулся дядя Толя. – Кино не для всех!

Но его ремарка вновь не была услышана Василисой, полностью увлеченной своим отчетом.

– А еще я была в таком месте... где яства разные, заморские... Слово запамятовала...

– В кафе?

– Нет же!

– В ресторане?

– Да нет же снова!

– В закусочной? Таверне? Трактире?

– Да нет же, дядь Толь... Ой, вспомнила... В фастфуде! И там я пробовала ягоды такие иноземные, оливками называются. Ничего вкуснее отродясь не едала! Хоть и не сладкие они. А еще там было... мороженое! Вот же чудо чудное, вот же диво дивное! – глаза Василисы дивинически сияли.

Дядя Толя вздохнул и, раскупорив бутыль "Народного вече", налил в походный стаканчик сто грамм. Он был уверен: Василиса чирикает так увлеченно, что его манипуляций не заметит.

Когда многочисленные подробности усольского культпохода иссякли, дядя Толя, уже порядком нализавшийся, предложил Василисе пропустить пятьдесят грамм за ее совершеннолетие.

Ну то есть за получение ею Личной Грамоты.

– За такое событие выпить всенепременно надо! – убеждал он. – Паспорт получил – считай свободный человек. А как не получил – считай дитя неразумное! Я тебе сейчас такой коктейль намурмулю... Закачаешься!

– Кок-тейль? – по складам переспросила Василиса.

– Ну да. "Молоко бешеной коровки" называется. Вкусный! Примерно как твое мороженное! – как бы уже смакуя напиток, пробормотал дядя Толя. Он был уже порядком на кочерге и хмель придавал ему красноречия.

– Так там же бражка, в когтеле этом вашем... Точней, зелено вино! За это меня тятя точно заругает! – опасливо произнесла Василиса.

– Да бражки там совсем чуть-чуть! Просто для веселья! Ты пока домой дойдешь, оно все и выветрится! Алкоголь – он знаешь как? Пять минут погулял, и трезвый уже, как стекло!

– Правда, что ли? – с сомнением спросила Василиса. Но потом подумала: дядя Толя выпил бочки зелена вина, кому как ни ему знать наверняка, каков алкоголь!

В Красноселье пьянствовали лишь по праздникам, да и то пили только слабоалкогольные бражку и медовуху, изготовлявшуюся тут же, в деревне.

Бабы, не бывавшие замужем, к распитию медовухи и бражки категорически не допускались. Да и бывавшие допускались неохотно и по особым случаям.

Но Василиса подозревала, что правило это – о недопущении – придумали не столько потому, что хмельные напитки сии феерически вредны, сколько потому, что должен же кто-то прислуживать за столом, приглядывать за хозяйством и готовить завтрак мучающимся похмельем сородичам!

– Правда! – с запозданием заверил дядя Толя. – Я прослежу, чтобы все было тип-топ!

– Ну... тогда... была ни была! – Василиса зажмурилась. – Наливайте!

Дядя Толя резво – для тяжелораненого – подскочил к своему рюкзаку, достал оттуда второй стаканчик, нацедил в него сгущенного молока, разбавил белое концентрированное месиво кипяточком, и щедрой рукою плеснул в получившийся мутный напиток водки "Народное вече" (по факту оказавшейся омерзительным, в высшей степени сивушным самогоном местного производства).

Василиса осторожно понюхала предложенный декокт.

Пахло и впрямь давешним мороженым (а точнее, синтетическим клубничным запахом Е-3062, более известным в державах русского языка как ГОСТ-7009-15-ЗКЛ) и это усыпило бдительность девушки.

– Ну, за твое совершеннолетие, Василиса! – провозгласил тост дядя Толя. – И за твою Личную Грамоту.

– Благодарствую! – Василиса разулыбалась и залпом, как советовал дядя Толя, выпила свой коктейль.

Потом тостов было еще много.

"За выздоровление болящего дяди Толи."

"За то, чтобы лиходеи никогда не возвращались на пастбища Таргитая."

"За всех пилотов – и тех, что есть, и тех, что будут, и тех, что были со дня рождения авиации!"

"За победу "Спартака" над "Динамо" в Галактическом Суперкубке."

И, конечно, "За поступление в академию."

Не все тосты пила Василиса.

А когда пила – то никогда не весь стаканчик, а только так, чуточку, для общества.

Но даже этого было достаточно для того, чтобы посреди погружающегося в бархатную синеву летних сумерек леса образовался настоящий театр двух актеров.

Когда закончились тосты и анекдоты, дядя Толя и Василиса принялись... петь. На два голоса.

Репертуар подбирали долго и темпераментно. Выходило, что среди тех песен, которые хорошо певала Василиса (а это были в основном народные старорусские), не находилось ни одной, что знал бы полностью дядя Толя.

И наоборот: из того, что знал дядя Толя – а знал он немало украинских и казацких "писэнь" (был научен матерью и отцом, познакомившимися в вокальном кружке) – ни одна и близко не была знакома Василисе.

Не знала Василиса и крайне очевидных для всякого русского хитов застольного вытия: ни про ямщика, которому не следует гнать лошадей, ни про далекие степи Забайкалья, где золото моют в горах, ни про Стеньку Разина, что топит княжну ради счастья единения с собутыльниками.

Меж тем, обоим так хотелось огласить богатый эхом сосновый бор жизнерадостным распевом на два голоса!

Наконец – чистым чудом – такой общий для представителей двух таких разных ветвей русской культуры мотив был найден.

И дядя Толя, поднявшись во весь рост, "для диафрагмы", как он сам пояснял, принялся выпевать, как бы вытягивать из себя, песню:

На речке на речке на том бережочке

Мыла Марусенька белые ноги

Мыла Марусенька белые ноги

Белые ноги лазоревы очи...

А Василиса, тоже вставши и закрывши глаза, подпевала ему:

Плыли к Марусеньке серые гуси

Кыш вы летите воды не мутите

Воды не мутите свекра не будите

Свекор Марусеньку будет бранити.

А затем они пели в унисон: "Свекор Марусеньку будет брани-и-ти!"

Когда они повторили песню три раза, дядя Толя наконец почувствовал себя почти трезвым.

– Послушай, егоза, – сказал он, наливая зарумянившейся, блаженной Василисе воды из обнаруженного неподалеку родника, – а не пора ли тебе, кстати домой? Ночь уже. Там твои волнуются, небось. А то будут тебя "бранити", как ту Марусеньку из песни.

Василиса кивнула ему.

При одном воспоминании о семье, глаза у Василисы сразу же стали усталые, соловые. Будь ее воля, она бы осталась тут, на поляне, до самого утра. Дядя Толя – он ведь добрый, он точно одолжил бы ей свой волшебный кокон, в котором можно спать даже на снегу. Да и ночи теплые...

– Я бы тебя, конечно, проводил... – извинительно сказал дядя Толя, поглядывая на наполовину опустошенную бутылку "Народного вече" ("И когда только успели? Ну, егоза!").

– Да куда вам провожать... Сами ковыляете, будто инвалид, – сказала Василиса и, бросив на дядю Толю, стоящего с виновато-придурковатым видом у костра, прощальный взгляд, тяжело вздохнула и нырнула в темноту.

Нет, лесного зверья она не боялась. Не зря ведь Волхв ее от лютого зверя заговаривал!

Она боялась отца с братьями.

И, как показало самое ближайшее будущее, правильно делала.

"Кыш вы летите, воды не мутите... Воды не мутите, свекра не будите..." – вертелось на языке у нее. Она так спешила домой, что даже забыла переодеться на подходе к родному селу в свое обычное, латаное и застиранное, исконно муромское платье.


Глава 4. Продолжение знакомства | Пилот-девица | Глава 6. Замуж?