home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Амелия

Когда в тот вечер мама позвала меня к ужину, я повиновалась с безудержным энтузиазмом смертника, идущего на казнь. Ну, в общем-то, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: 1) в этом доме счастливых людей нет; 2) это как-то связано с адвокатом, к которому мы недавно ходили. Родители кричали друг на друга в открытую. Все три часа, что папа был на работе, а мама плакала над мясным рулетом, ты хныкала без остановки. А я сделала то, что делала всегда, когда тебе было больно: сунула наушники плеера в уши и выкрутила громкость на полную.

Тебе может показаться, что я хотела заглушить твое хныканье, но это не так. Родители наверняка тоже считали меня бессердечной, и я не собиралась с ними спорить. Но на самом деле мне просто нужна была эта музыка. Мне необходимо было отвлечься от мысли, что ты плачешь, а я ничем не могу тебе помочь, потому что от этих мыслей я начинала ненавидеть себя еще сильней.

Когда я спустилась, все уже сидели за столом, даже ты — в кокситной повязке и с бинтом на руке. Твою порцию мясного рулета мама разрезала на крохотные кусочки, не больше почтовых марок. Я вспомнила, как ты была еще совсем маленькой и сидела в специальном детском креслице. Я пыталась играть с тобой — бросала тебе мяч, катала в коляске, — и мне всякий раз говорили одно и то же: «Осторожней!»

Однажды ты сидела на кровати, а я прыгала рядом, и ты упала. Только что мы были космонавтками, отправленными исследовать планету Зургон, — и вот твоя левая лодыжка уже вывихнута под девяносто градусов, а ты так страшно отключаешься, как всегда отключалась от серьезных переломов. Мама с папой наперебой утверждали, что моей вины тут нет, но кого они хотели обмануть? Это я прыгала на кровати, даже если ты сама это предложила. Если бы не я, ты бы не пострадала.

Я села на свое место. Официальных «своих» мест у нас, в отличие от многих семей, не было, но все всегда садились на одни и те же стулья. Наушники я так и не вынула и громкость не убавила; играл у меня какой-то эмо-рок, я слушаю эти песни, чтобы почувствовать, что кому-то живется еще хреновее.

— Амелия, — сказал отец, — прошу тебя, не за столом.

Иногда мне кажется, что внутри у меня живет какое-то чудовище — вероятно, в той полости, где должно находиться сердце. И это чудовище, случается, заполняет мое тело целиком, подчиняет меня себе — и я вынуждена поступать гадко. Из пасти этого чудовища валится одно вранье, а пахнет от него только злобой. Разумеется, ему понадобилось высунуть голову именно в этот момент. Покосившись на папу, я сделала звук еще громче и почти что крикнула:

— Передайте картошку.

Конечно, я вела себя по-детски, но, может, мне того и хотелось. Может, я, как Пиноккио, считала, что смогу стать капризным ребенком, если буду им притворяться. И тогда все будут меня слушать и ухаживать за мной, а не кормить тебя мясным рулетом с ложечки и ловить каждое твое движение, чтобы ты, не дай бог, не соскользнула со стула. По большому счету, мне было бы достаточно, если бы меня просто признали членом этой семьи.

— Уиллс, — сказала мама, — должна же ты хоть что-то есть!

— Он на вкус как подошва, — ответила ты.

— Амелия, я второй раз просить не буду, — сказал папа.

— Еще пять раз кусни — и всё…

— Амелия!

Друг на друга они не смотрели и, насколько я знала, за весь вечер не обменялись и парой слов. Неужели они не понимали, что могли бы с тем же успехом оказаться сейчас в разных концах света и наше общение от этого ничуть не изменилось бы?

Ты, скривившись, увернулась от вилки, которой мама вертела у тебя перед носом.

— Что ты обращаешься со мной, как с маленькой! — возмутилась ты. — Я всего-навсего сломала плечо, и это еще не значит, что мне опять два года.

В качестве примера ты потянулась свободной рукой за стаканом, но тут же его опрокинула. Несколько капель молока попало на скатерть, но большая часть плеснула прямо в папину тарелку.

— Черт подери! — завопил он и резким движением выдернул наушники у меня из ушей. — Ты член этой семьи, вот и веди себя соответственно!

— Ты тоже, — ответила я.

Лицо у него побагровело.

— Амелия, марш в комнату!

— С удовольствием!

Я задвинула стул, взвизгнувший ножкой о пол, и бегом бросилась наверх. Утирая слезы и сопли, я заперлась в ванной; девочка, которую я увидела в зеркале, была мне не знакома. Губы у нее кривились, глаза были темные, запавшие, пустые.

В последнее время меня раздражало абсолютно всё. Я злилась, проснувшись и увидев, что ты таращишься на меня, как на зверя в зоопарке; злилась, когда пришла в школу и поняла, что мой шкафчик расположен прямо возле кабинета французского, тогда как мадам Риордан поставила перед собой цель вконец испортить мне жизнь; злилась, увидев стайку девочек-болельщиц с идеальными ножками и идеальными жизнями. Эти девочки переживали, кто следующий пригласит их на танец и не слишком ли шлюховатый у них вид с красным лаком на ногтях. Я же переживала, сможет ли мама забрать меня из школы или опять будет слишком занята в травмопункте. Раздражение отступало только под действием голода — как, например, сейчас. По крайней мере, мне казалось, что я голодна. И то и другое поглощало меня без остатка, я уже разучилась их различать.

Последний раз, когда родители ругались, — а было это, в общем-то, вчера, — мы с тобой сидели в твоей комнате и все прекрасно слышали. Слова проскальзывали даже в щель под закрытой дверью: «ошибочное рождение», «показания», «приобщение к материалам дела». Однажды я даже расслышала что-то о телевидении: «Думаешь, телевизионщики не пронюхают? Ты этого добиваешься?» Это сказал папа, и мне на мгновение даже показалось, что это будет здорово — нас покажут в новостях! Но я тут же вспомнила, что свои пятнадцать минут славы предпочла бы провести как-нибудь по-другому.

«Они на меня злятся», — сказала ты.

«Нет, они злятся друг на друга».

Потом мы обе услышали, как папа говорит: «Думаешь, Уиллоу не догадается?»

Ты взглянула на меня. «О чем?»

Не найдясь с ответом, я взяла у тебя с колен книжку и сказала, что буду читать вслух.

Обычно тебе это не нравилось: уж что-что, а читать ты и сама умела замечательно и, как правило, любила демонстрировать свой талант. Но в этот момент ты, наверное, чувствовала то же, что и я: как будто в живот тебе запихнули проволочную мочалку, и она теперь ворочается от каждого твоего движения. У некоторых моих друзей родители развелись. Наверное, начиналось все точно так же.

Я открыла первую попавшуюся страницу и начала читать о всяких странных и жутких смертях. Одного охранника инкассаторской машины завалило четвертаками на общую сумму в пятьдесят тысяч долларов. Один мужчина, чей автомобиль сдуло ветром в море возле итальянского города Неаполь, вылез через окно и доплыл до берега, где на него рухнуло дерево. Мужчина, спустившийся с Ниагарского водопада в бочке в 1911 году и сломавший почти все кости, переехал в Новую Зеландию, где в один прекрасный день поскользнулся на банановой кожуре и разбился насмерть.

Больше всего тебе понравилась последняя история. Ты снова заулыбалась, но на душе у меня по-прежнему было противно. Как вообще можно победить, если мир норовит подкосить тебя на каждом повороте?

В этот момент в комнату вошла мама.

— Вы с папой ненавидите друг друга? — спросила ты.

— Нет, Уиллс, — с улыбкой ответила она, но кожа на ее лице натянулась слишком туго. — Всё в порядке.

Я встала, упершись руками в бока.

— Когда вы ей всё расскажете, а? — грозно поинтересовалась я.

Клянусь, маминым взглядом можно было разрезать меня пополам.

— Амелия, — сказала она тоном, не допускавшим никаких пререканий, — нам нечего рассказывать.

И вот сейчас, сидя на краю ванны, я поняла, какая мама обманщица. Интересно, передается ли лживость по наследству? Я ведь тоже, как она, умела сводить локти за спиной и языком закручивать вишневый стебелек в узел.

Я склонилась над унитазом, засунула палец в горло, и меня вырвало. На этот раз, когда я буду говорить, что внутри меня — лишь пустота и боль, я не буду лгать.

Печь «вслепую» — печь корочку пирога без начинки.


Порой, когда вы имеете дело с ломким тестом, оно может рассыпаться, как бы вы ни старались его уберечь. Поэтому корочку некоторых пирогов и корзиночки-тарталетки нужно выпекать до того, как добавляете начинку. Лучше всего разложить раскатанное тесто на тарелке и поставить в холодильник хотя бы на полчаса. Когда вы будете готовы печь, проткните корочку вилкой в нескольких местах, выстелите форму фольгой или калькой и заполните ее рисом или сушеной фасолью. Пеките, как печете обычно, но после осторожно снимите фольгу и уберите фасоль — благодаря им тарталетка сохранит форму. Мне нравится видеть своими глазами, что даже самую тяжелую субстанцию можно, в конце концов, приподнять; мне нравится трогать фасоль, которая сыплется сквозь пальцы, словно уходящие невзгоды. А больше всего мне нравится, что даже выпечка подтверждает тезис: очертания нам придают наши тягости.


предыдущая глава | Хрупкая душа | СЛАДКОЕ СДОБНОЕ ТЕСТО