home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Марин

Сентябрь 2008 г.

Отбор присяжных — это искусство, совмещенное с чистым везением. У каждого есть своя теория насчет того, как лучше отбирать присяжных для дел разных типов, но справедливость твоей гипотезы подтвердит или опровергнет лишь вердикт. Стоит также отметить, что выбирать тех, кто станет присяжным, тебе не позволено — ты только отсеиваешь неподходящих. Это тонкий, но значительный момент.

На предварительное собеседование отобрали двадцать человек. Шарлотта явно волновалась. По забавному стечению обстоятельств жилищный уговор с Шоном позволил ей сегодня присутствовать в зале суда. В противном случае пришлось бы нанимать тебе няньку, а с няньками она еще намучается в ходе слушаний.

Обычно, когда мое дело шло в суд, я надеялась, что мне попадется какой-то конкретный судья, но сейчас я даже не знала, на кого уповать. Женщина с детьми может посочувствовать Шарлотте — а может, с тем же успехом, счесть ее притязания возмутительными. Судья-консерватор может быть настроен против абортов из этических соображений, но может и согласиться с утверждением защиты, что не врачам решать, с какими патологиями дети имеют право на жизнь. В конце концов нам попался судья Геллар — самый старый член суда высшей инстанции во всем штате. Если ему, чтобы добиться справедливости, надо будет умереть прямо на трибуне, будьте спокойны: умрет.

Судья уже вызвал потенциальных присяжных к себе и в двух словах растолковал им суть дела: что такое «ошибочное рождение», кто выступает истцом, а кто — ответчиком, кого назначили в свидетели. Он спросил, знает ли кто-нибудь участников процесса лично, слышал ли кто-нибудь об этом разбирательстве и не возникнет ли у кого личных или транспортных затруднений, будь то уход за ребенком или воспаление седалищного нерва: сидеть-то придется подолгу. Некоторые поднимали руки и объясняли свою ситуацию: читали об иске в газетах, были оштрафованы Шоном О’Кифом, должны были ехать в другой город на девяносто пятый день рождения мамы. Судья вкратце заверил их, что если кого-то не примут, то не стоит воспринимать это близко к сердцу, и что все им крайне признательны. Готова поспорить, большинству присутствующих хотелось поскорее убраться отсюда и вернуться к нормальной жизни. Наконец судья подозвал нас к трибуне на совещание, после чего решил вычеркнуть двоих совершенно непригодных: глухого мужчину и женщину, у которой Пайпер Рис принимала близнецов.

Таким образом, осталось тридцать восемь претендентов. Им выдали вопросники, над которыми мы с Гаем Букером корпели несколько недель. Призванный помочь нам понять, что за люди тут собрались и, следовательно, кого отбросить, а кому задать дополнительные вопросы, список представлял собой хитроумное танго. Я спрашивала: «У вас есть маленькие дети? Если есть, то можете ли вы назвать роды позитивным опытом? Вы занимаетесь волонтерской работой? (Нам идеально подошел бы человек, помогавший обществу «Родители с запланированными детьми». Нам совершенно не нужны были сотрудники церковного приюта для матерей-одиночек.) Вы или члены вашей семьи когда-нибудь подавали судебные иски? Выступали ли вы или члены вашей семьи ответчиками в суде?» Гай добавил: «Вы согласны, что, принимая медицинские решения, врачи обязаны исходить из интересов пациента? Или же следует поручить принятие решений самим пациентам? Вы лично когда-нибудь оказывались недееспособны? Сталкивались ли вы близко с недееспособными людьми?»

Но это еще цветочки. Мы оба понимали, что исход дела зависит от того, хватит ли присяжным либеральности, чтобы признать за женщиной право прерывать беременность. Поэтому я хотела сразу отсечь противников абортов, тогда как Гаю не хотелось связываться со сторонниками. Мы оба хотели задать один и тот же вопрос: «Как вы относитесь к абортам?», — но судья не позволил. После трех недель непрерывных споров мы общими усилиями выковали замену: «Вы когда-нибудь сталкивались с абортами, будь то в личной жизни или ввиду профессиональной деятельности?»

Утвердительный ответ означал, что я постараюсь не допустить этого человека в присяжные. Отрицательный — что мы сможем обсудить деликатный вопрос подробнее на собеседовании.

И вот час настал. Прочитав все ответы, я разделила их на две стопки: люди, которых мне хотелось видеть на скамье присяжных, и люди, которым там, по моему мнению, не место. Судья Гёллар поочередно вызывал их к трибуне, а мы с Гаем могли либо принять человека, либо отвергнуть с объяснением, либо воспользоваться одним из трех «немотивированных отводов» — то есть турнуть просто так. Загвоздка была в том, чтобы мудро распорядиться этими отводами: иногда ведь лучше приберечь его для более одиозной личности.

Среди присяжных заседателей мне хотелось видеть самоотверженных домохозяек, ничего не требовавших взамен. Родителей, чья жизнь вращалась вокруг детей. Мамаш, не пропускавших ни единого матча своих сынков-футболистов, и мамаш — членов родительского комитета. Папаш, бросивших работу ради ухода за детьми. Жертв домашнего насилия, выносивших невыносимое. Короче говоря, мне нужны были двенадцать мучеников.

Мы с Гаем опросили уже троих человек: аспиранта из университета Нью-Гэмпшира, продавца подержанных авто и повариху из школьной столовой. Услышав, что аспирант возглавляет университетскую ячейку «Юных республиканцев», я воспользовалась первым «немотивированным отводом». Мы перешли к четвертому кандидату — женщине по имени Джулиет Купер. Ей было немного за пятьдесят — идеальный возраст для присяжного, человек с житейским опытом, не склонный к скоропалительным выводам. Телефонистка в больнице, мать двоих детей-подростков. Когда она села за трибуну, я постаралась тут же раскрепостить ее своей самой доброжелательной улыбкой.

— Спасибо, что пришли к нам, миссис Купер, — сказала я. — Что ж, приступим. Вы ведь работаете не дома, так?

— Да.

— Как вам удается совмещать работу с воспитанием детей?

— Когда они были совсем маленькими, я не работала. Я считала, что важно быть с ними рядом. На работу я вернулась, только когда они пошли в школу.

Пока что нормально: женщина, для которой дети — самое главное в жизни. Я опять пробежала глазами по заполненному ею вопроснику.

— Вы указали, что когда-то подавали судебный иск.

Я всего лишь констатировала факт, добровольно ею указанный, но Джулиет Купер поморщилась, словно я отвесила ей пощечину.

— Да.

Разница между допросом свидетеля и собеседованием с потенциальным присяжным состоит в том, что первым вы задаете вопросы, ответы на которые вам и так известны. У последних же спрашиваешь наобум — ответ может сыграть тебе на руку, а может и стоить одного заседателя. Что, если Джулиет Купер, например, судилась из-за врачебной ошибки и проиграла?

— Вы могли бы рассказать об этом подробнее? — настояла я.

— До суда дело так и не дошло, — пробормотала она. — Я отозвала жалобу.

— Как вам кажется, вы сможете непредвзято отнестись к человеку, который довел-таки свой иск до суда?

— Смогу, — ответила Джулиет Купер. — Значит, она попросту оказалась храбрее, чем я.

Ну что же, пока что всё говорит в пользу Шарлотты. Я уступила место Гаю.

— Миссис Купер, вы упомянули, что ваш племянник прикован к инвалидному креслу.

— Он служил в Ираке, рядом взорвалась мина под дном автомобиля. Он лишился обеих ног. Ему всего двадцать три года, он очень тяжело переживает это несчастье. — Она взглянула на Шарлотту. — Случаются трагедии, от которых оправиться невозможно. Жизнь уже никогда не вернется в привычную колею.

Я была влюблена в нее. Мне хотелось ее клонировать.

Отклонит ли Гай ее кандидатуру? С другой стороны, не исключено, что он тоже не уверен, какое влияние окажет близкий родственник-инвалид. Я же, поначалу уверенная, что матери увечных детей — это лучшие подруги для Шарлотты, постепенно изменила свое мнение. «Ошибочное рождение» — термин, которым Гай смажет всех присутствующих, как маслом, — может оскорбить их до глубины души. Мне казалось, что идеальным присяжным для Шарлотты будет человек, который инвалидам сочувствует, но лично с ними ни разу не сталкивался. Или же, как Джулиет Купер, человек, который достаточно близко с ними контактировал, чтобы понять, как нелегко им живется.

— Миссис Купер, — продолжал Гай, — отвечая на вопрос о ваших религиозных и личных чувствах касательно абортов, вы что-то написали, но потом зачеркнули. Я не могу прочесть.

— Я знаю, — откликнулась она. — Я не знала, как ответить на этот вопрос.

— Да, вопрос серьезный, — согласился Гай. — Но вы же должны понимать, что для вынесения вердикта в этом деле вы должны занять определенную позицию.

— Я понимаю.

— Вы когда-нибудь делали аборт?

— Протестую! — заверещала я. — Ваша честь, это прямое нарушение закона о переносе данных о здоровье граждан.

— Мистер Букер, — спросил судья, — что вы, черт побери, творите?

— Просто выполняю свою работу, Ваша честь. Убеждения присяжных заседателей играют чрезвычайно важную роль в этом деле.

Я прекрасно понимала, что «творил» Гай Букер: шел на сознательный риск вывести присяжную из себя, риск ничтожный по сравнению с проигрышем в суде. Вполне вероятно, что и я буду задавать столь же спорные вопросы. Оставалось лишь порадоваться, что первым начал Гай: теперь я могла сыграть «хорошего полицейского».

— Прошлое миссис Купер не имеет никакого значения в этом деле, — заявила я, обращаясь ко всем кандидатам. — Позвольте извиниться за моего коллегу, вторгшегося в вашу личную жизнь. Мистер Букер с нескрываемым удовольствием забывает, что обсуждаем мы не право американок на аборт, а один частный случай врачебной халатности.

Гай Букер как адвокат защиты не погнушается никакими уловками, чтобы убедить присяжных, будто Пайпер Рис в принципе не совершала ошибок. Что ОП нельзя со стопроцентной гарантией диагностировать на внутриутробной стадии развития плода. Что нельзя обвинять человека в том, что он-де не видел невидимого. Что никто не вправе запрещать инвалидам жить. Но сколько бы пыли Гай ни пустил в глаза присяжным, я сумею увести их в другую сторону и напомню, что речь идет о преступной небрежности, за которую кто-то обязан ответить.

От моего внимания не ускользнула смутная ирония всей ситуации: я защищала право этой женщины на неразглашение медицинской информации, когда это же самое право превратило мою жизнь в ад. Если бы медицинские карточки не оберегали так рьяно, я бы уже давно узнала, как зовут мою родную мать. Пока же я плавала в черной дыре неопределенности, ожидая новостей из окружного суда Хиллсбороу по вопросам семьи и лично от Мэйси.

— Хватит рисоваться, мисс Гейтс, — одернул меня судья. — А что касается вас, мистер Букер, если вы зададите еще один подобный вопрос, я обвиню вас в неуважении к суду.

Гай лишь пожал плечами. Когда у него закончились вопросы, мы снова подошли к судейской трибуне.

— Истец не возражает против включения миссис Купер в число присяжных заседателей, — сказала я.

Гай согласился, и судья позвал следующую соискательницу.

Ею оказалась Мэри Пол. Седые волосы, стянутые в «конский» хвост ниже затылка, бесформенное синее платье и туфли с креповыми подошвами. Она выглядела чьей-то бабушкой. Добродушно улыбнувшись Шарлотте, она уселась за трибунои. «Многообещающе», — подумала я.

— Мисс Пол, вы написали, что вышли на пенсию. Это правда?

— Не знаю, можно ли назвать это выходом на пенсию…

— Чем вы раньше занимались? — спросила я.

— О, я была сестрой милосердия.

День только начинался.


Шарлотта | Хрупкая душа | cледующая глава