home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Амелия

Иногда я задумываюсь, что же можно причислить к «экстренным случаям». То есть как, ведь каждый учитель в моей школе знал, что мои родители не только судятся с кем-то, но и друг против друга. Благодаря газетам и телевидению об этом знал весь штат, если не вся страна. И даже если они считали мою маму сумасшедшей или алчной тварью, у них должна была остаться хоть капля сострадания ко мне, угодившей между двух огней. И тем не менее на меня все равно наорала учительница математики за то, что я «отвлекаюсь». Завтра у меня должна была быть сложная контрольная по английскому. Мне надо было выучить девяносто слов, которых я, скорее всего, никогда в жизни не произнесу.

Чтобы подготовиться как следует, я сделала карточки. «Гиперчувствительность, — написала я. — Очень, очень, очень сильная чувствительность». Но в этом же и смысл, разве нет? Если ты чувствительный человек, то, понятное дело, принимаешь всё близко к сердцу.

«Смятение — тревога». Используйте слово в предложении «Я тревожусь из-за этой дебильной контрольной».

— Амелия!

Я услышала, что ты меня зовешь, но знала, что отвечать не обязательно. В конце концов, мама — а может, Марин — платила этой пропахшей нафталином медсестре, чтобы та за тобой присматривала. Она приходила к нам уже второй раз, и меня, если честно, не впечатлял ее профессионализм: вместо того чтобы играть с тобой, она смотрела сериал по телеку.

— Амелия! — закричала ты еще громче.

Я неохотно вылезла из кресла и спустилась вниз.

— Ну чего тебе? Я вообще-то уроки делаю.

И тут я всё увидела: мисс Гнусен[17] заблевала весь пол.

Она стояла, прижавшись к стене, и лицо у нее было как силиконовое.

— Мне, наверное, лучше пойти домой… — просипела она.

Да уж наверное. Мне не хотелось заразиться от нее бубонной чумой.

— Сможешь приглядеть за Уиллоу до маминого возвращения? — спросила она.

Я этим вообще-то всю жизнь занималась.

— Конечно. Но вы перед уходом уберете, правильно?

— Амелия! — зашипела на меня Уиллоу. — Она же заболела!

— Ну, я убирать точно не буду, — прошептала я, но сиделка уже двинулась в кухню за шваброй.

— Мне все равно надо делать уроки, — сказала я, когда мы остались вдвоем. — Давай я схожу наверх за тетрадкой и карточками.

— Нет, лучше я поднимусь с тобой, — ответила ты. — Мне хочется прилечь.

И я отнесла тебя наверх (да, до того ты была легкой) и усадила на кровать, поставив костыли рядом. Ты взяла книжку и принялась читать.

«Скрупулезный — очень внимательный».

«Конституция — телосложение».

Я поглядела на тебя через плечо. Тебе было шесть с половиной, а выглядела ты года на три. Интересно, ты вообще вырастешь? Есть же такие золотые рыбки, которые становятся больше, если посадить их в большой бассейн. Может, и тебе бы помогло что-нибудь такое? Может, чем сидеть на кровати в этом идиотском доме, тебе лучше бы увидеть весь наш огромный мир?

— Я могу позадавать тебе вопросы, — предложила ты.

— Спасибо, но я еще не готова. Давай потом.

— А ты знала, что Лягушонок Кермит — левша?

— Нет.

«Расточать — тратить».

«Уклоняться — избегать». Вот бы и мне так.

— А ты знаешь, какого размера роют могилы?

— Уиллоу, я пытаюсь хоть что-то выучить. Ты не могла бы помолчать?

— Семь футов, восемь дюймов на три фута, два дюйма на шесть футов, — прошептала ты.

— Уиллоу!

Ты села на кровати.

— Я в туалет.

— Отлично. Смотри не заблудись! — рявкнула я.

Ты осторожно приподнялась, используя костыли в качестве рычагов. Обычно в туалет тебя водила — нет, «препровождала» — мама, а потом тебе становилось неудобно перед ней и ты закрывалась внутри.

— Помочь? — спросила я.

— Ага. Коллагену дай немножко, — ответила ты, и я почти что улыбнулась.

Через минуту щелкнула задвижка. «Щепетильный, богобоязненный, аннигилировать. Летаргия, летальный, идти на убыль». В мире было бы куда проще жить, если бы, вместо того чтобы обмениваться этими дурацкими нагромождениями слогов, мы просто не врали друг другу. Слова нам мешали. Самые яркие ощущения — к примеру, когда мальчик до тебя дотрагивается и ты становишься словно сделанной из солнечного света или когда тебя одну не замечают, — не передашь обычными фразами. Это скорее твердые узлы в нашем теле, точки, где кровь начинает течь вспять. Если бы кто-то поинтересовался моим мнением (что, конечно, маловероятно), я бы сказала, что из всех слов можно оставить только одно: «Прости».

Покончив с тринадцатым и четырнадцатым уроками («иезуитский, объятый ужасом, захолустный»), я посмотрела на часы. Всего три часа.

— Вики, когда мама должна…

И тут я вспомнила, что ты ушла.

Минут пятнадцать, а то и двадцать назад.

Никто не проводит столько времени в туалете.

Пульс у меня участился. Неужели я настолько погрузилась в изучение слов типа «произвольный», что ничего не услышала? Я подбежала к двери и задергала ручку.

— Уиллоу? Ты в порядке?

Ответа не последовало.

Иногда я задумываюсь, что же можно причислить к «экстренным случаям».

Я замахнулась и вышибла дверь ногой.


Шарлотта | Хрупкая душа | cледующая глава