home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Репетиция катастрофы

26 декабря, в семь часов утра, когда пароход «Посейдон» (водоизмещением в восемьдесят одну тысячу тонн) возвращался в Лиссабон после месячного рождественского круиза по странам Африки и Южной Америки, случилось нечто необычное. Судно находилось в четырехстах милях к юго-западу от Азорских островов, когда на море неожиданно началось весьма странное и ничем не объяснимое волнение. Корабль стало раскачивать, как праздного гуляку, вышедшего из бара после хорошей попойки.

Пароход «Посейдон» раньше имел другое название, «Атлант», и считался в свое время одним из лучших трансатлантических лайнеров. Однако годы шли, и «Атлант», почтовый пароход, принадлежавший некогда Королевской почтовой службе, износился. Тогда он был продан и переделан так, чтобы его можно было использовать и как грузовой, и как круизный корабль. В день описываемых событий резервуары с горючим оказались уже на две трети пусты, и на судне не было необходимого для его устойчивости количества трюмной воды. Старые стабилизаторы были бессильны против накатывающих на «Посейдон» волн, хотя и не слишком высоких, но при этом необыкновенно длинных. Итак, пароход лениво переваливался с боку на бок. Прибавьте к этому похмелье большинства из пятисот самых разнородных пассажиров, хорошо погулявших накануне вечером в честь Рождества и наплясавшихся до упада, и вы легко себе представите, как отвратительно они должны были чувствовать себя тем самым злополучным утром.

Лампочки на большом коммутаторе, обслуживающем телефоны в каютах пассажиров, начали загораться одна за другой, словно цветные огоньки гирлянд, украшавшие просторный обеденный зал главной столовой. Призывы о помощи наполнили небольшую приемную судового врача, доктора Каравелло. Семидесятипятилетнего итальянца-пенсионера попросили выйти в плавание устроители круиза, определив ему в помощники молоденького Марко, только что закончившего учебу в медицинской школе. Кроме него доктору помогали старшая сестра и две сиделки. Телефон в приемной Каравелло не переставал звонить. Доктор не мог лично явиться с визитом к каждому внезапно заболевшему пассажиру, и попросту посылал им в каюты пилюли и рекомендовал соблюдать некоторое время постельный режим. И все это под лучами яркого тропического солнца в море, которое, если не считать странного волнения именно в том месте, где сейчас плыл пароход, оставалось спокойным.

К плохому самочувствию пассажиров: головокружению, тошноте, слабости и общему недомоганию — добавилось еще одно: в каютах начали «оживать» предметы. Все, что не было прикрученным к полу, то есть чемоданы, ручной багаж и даже бутылки, соскальзывало со своих мест и свободно перемещалось по каютам. Одежда, висевшая на крючках, мерно покачивалась из стороны в сторону. Нервы пассажиров расшатывал и скрип узлов старенького суденышка, да еще далекий звон бьющейся посуды, доносящийся со стороны корабельного ресторана. Очень скоро таблетки от морской болезни и похмелья перестали помогать больным, потеряв при этом и свое психотерапевтическое действие. Наступал полдень, судно постепенно двигалось к порту назначения. Однако великолепное путешествие, прошедшее без каких-либо непредвиденных событий, в этот день было окончательно испорчено. Праздник стал походить на самый настоящий ад.

Правда, и в такой нелегкой ситуации на пароходе все же оставалось (как это всегда бывает на любом лайнере и при каждом круизе) несколько сильных личностей, тот небольшой процент закаленных мореходов, которые могут гордо заявить: «Я никогда не страдаю морской болезнью». И это действительно так.

Путешествующий в одиночку и совершенно не испытывавший на себе влияния качки Джеймс Мартин, владелец мужской галантереи в городе Ивэнстон, штат Иллинойс, ближе к полудню позвонил Вильме Льюис, вдове из Чикаго, в надежде на скорую встречу. К сожалению, миссис Льюис не принадлежала к числу счастливчиков, равнодушных к качке, а потому ответила незадачливому кавалеру достаточно резко:

— Ради Бога, оставьте меня в покое! Дайте хотя бы умереть в тишине.

Когда же он спросил ее:

— Может быть, я сам зайду навестить вас?

Она лишь простонала в ответ:

— Ни в коем случае!

После этого вдова безжалостно повесила трубку.

В это же время в другой каюте Линда Рого нападала на собственного мужа. В перерывах между приступами тошноты она успевала осыпать его нецензурной бранью, припоминая такие словечки, от которых покраснел бы и взрослый мужчина. Миссис Рого когда-то считалась восходящей звездой Голливуда, позже некоторое время выступала на Бродвее. Она была твердо уверена в том, что сильно опустилась, оставив свою блистательную карьеру и выйдя замуж за Майка Рого, сыщика из полицейского участка на Бродвее. Бранясь, она как-то незаметно села на своего любимого конька. Она искренне считала, что муж чуть ли не силой заставил ее отправиться в этот несчастный круиз. От морского путешествия она не получила ни малейшего удовольствия, и даже теперь ее лишают возможности всласть поболеть и спокойно отлежаться в каюте. Не на шутку разошедшуюся супругу угомонить трудновато, и Майк Рого, провожаемый изощренными проклятьями, в конце концов бежал, оставив ее в каюте одну.

Доктор Фрэнк Скотт (не имеющий, правда, к медицине никакого отношения, поскольку являлся доктором теологии), позвонив Ричарду Шелби из Детройта, бодро поздоровался с ним коротким «Привет, Дик!» и получил в ответ такое же жизнерадостное «Привет, Фрэнк!».

— Как дела у вашего семейства?

— Пока вроде бы все нормально.

— Сегодня сыграем партию в сквош? Она не откладывается?

— Надеюсь, нет!

— Как только качка прекратится, я к вашим услугам.

— Договорились.

— Увидимся за обедом.

— Конечно, мистер «Юркий».

Эти джентльмены успели подружиться во время круиза благодаря своему пристрастию к футболу и спорту вообще. Еще каких-то пять лет назад преподобного доктора Скотта знали как Фрэнка Скотта, по прозвищу «Юркий». Он был известным защитником футбольной команды Принстона, двукратным чемпионом Олимпийских игр в десятиборье и заядлым альпинистом.

Ричард Шелби был старше Скотта лет на двадцать и путешествовал со своей семьей. Вице-президент автомобильной компании «Крэнборн Моторс» в Детройте, он занимался дизайном легковых машин. В свое время он также немало преуспел в Мичигане.

Миссис Тимкер, режиссер танцевальной труппы «Девушки Грэшема», связалась с плавающим кабаре, где весь круиз пассажиров развлекали трижды в неделю. Хотя она и чувствовала себя преотвратительно, она все же нашла силы, чтобы сообщить членам своего ансамбля следующую новость: «Сегодня никакого выступления не будет». Одна из танцовщиц, худенькая девушка из Бристоля по имени Нонна Пэрри, рыжеволосая и очень бледная, почему-то не страдавшая морской болезнью, радостно воскликнула:

— Вот и отлично! По крайней мере, будет время привести в порядок голову.

В половине двенадцатого в курительной комнате парохода были только трое: англичанин Тони Бейтс, большой любитель выпить, его подружка Памела Рейд и Хьюби Мюллер, одинокий американец из Сан-Франциско.

Англичанин, получивший прозвище «Весельчак» за свой неиссякаемый оптимизм, и Памела сидели рядом друг с другом, обвив ногами высокие табуреты возле бара, надежно привинченные к полу. Бармен подал им мартини в низких пузатых стаканах, в какие обычно разливают виски. Он сделал так в надежде, что теперь-то жидкость ни за что не разольется, несмотря на качку. Эта парочка не страдала ни морской болезнью, ни похмельем, потому что уже успела напиться. Они просидели в баре всю ночь напролет не смыкая глаз, время от времени заправляя организм очередной дозой алкоголя.

Мюллер, богатый холостяк лет сорока с небольшим без определенного рода занятий, любил путешествовать по Европе. Все мамаши обоих континентов, имеющие взрослых дочерей на выданье, его обожали. Он устроился за угловым столиком курительной с книгой и полубутылкой шампанского. Он не страдал от недомогания нынешним утром, но книга оказалась довольно скучной, а шампанское то и дело проливалось из высокого бокала. Что же касалось круиза в целом, то Мюллер считал его неудавшимся. За все время путешествия ему так и не удалось познакомиться с более-менее привлекательной особой, а потому он не мог дождаться окончания этого унылого мероприятия. Сегодняшнюю качку он воспринял как личное оскорбление.

Мистер Роузен, отошедший от дел владелец гастрономического магазина, в это время еще пребывал в своей каюте.

— С тобой все в порядке, мамочка? — обратился он к жене. — Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, хорошо?

— Конечно, — удивленно ответила Белль Роузен. — С какой стати я должна плохо себя чувствовать?

Мистер Роузен, в полосатой пижаме и со спутанными волосами, сейчас больше всего напоминавший пухлого ребенка, пояснил:

— Просто я слышал, что сегодня многим нездоровится.

— А со мной все в порядке, — подчеркнула Белль. Она была довольно полной женщиной и занимала чуть ли не всю постель. И все же ей удалось устроить рядом с собой еще несколько подушек, а в оставшееся пространство впихнуть дорожный чемодан, прекратив таким образом его перемещения по каюте.

На одной из нижних палуб, а именно на палубе «Д», в парикмахерском салоне в это же время женский мастер изо всех сил заставляла себя работать. Некая миссис Глисон из каюты М. 119 прислала ей парик с длинными светлыми волосами, который нужно было вымыть, накрутить на бигуди и уложить. Миссис Глисон пожелала при этом, чтобы ее заказ был выполнен не позже девяти вечера. Мария, парикмахер, размышляла о том, куда отправится эта красотка сегодня вечером, если качка не прекратится. А пятью палубами выше, в каюте М. 119, миссис Глисон уже плохо соображала что-либо и, разумеется, вовсе забыла о своем парике.

Другая вдова, миссис Рейд, не столько страдала от морской болезни, сколько переживала личные неприятности. Сейчас более всего ее занимали те повороты жизненного пути, какие уготовила ей судьба во время путешествия. Миссис Рейд надеялась, что во время вояжа подыщет достойного мужа для своей не слишком привлекательной дочери. Памела лишний раз доказала, что совершенно не разбирается в мужчинах. Ее угораздило по уши влюбиться в самую неподходящую для брака особь на всем пароходе. И теперь она методично напивалась вместе с ним в одном из многочисленных баров «Посейдона».

В отличие от вдовы Рейд, головокружительная качка совершенно не подействовала на другую пассажирку парохода, старую деву мисс Мэри Кинсэйл. Она работала главным бухгалтером одного из филиалов банка «Браун» в Кемберли, пригороде Лондона. Мисс Кинсэйл была сдержанной и весьма немногословной миниатюрной дамочкой с длинными каштановыми волосами, которые она всегда аккуратно укладывала в громадный пучок на затылке, опускающийся сзади на шею. Она постоянно поджимала губы, но глаза ее казались всегда внимательными, словно проявляли живой интерес ко всему, что происходило вокруг.

Попытка позавтракать в кровати оказалась неудачной. Хотя ей в каюту и принесли еду на подносе, мисс Кинсэйл так и не смогла ею насладиться. Блюда свободно передвигались по подносу, жидкости проливались, и бедняжка так и осталась голодной. В отчаянии она подняла телефонную трубку и попросила соединить ее с обеденной.

— Скажите, обед сегодня не отменяется? — поинтересовалась она.

Помощник старшего стюарда с ужасом в голосе переспросил:

— Обед? Вы сказали — обед?!

— Милый мой, простите меня, — тут же извинилась мисс Кинсэйл, — я не хотела никому приносить неприятности!

Голос на другом конце провода также, в свою очередь, принялся извиняться:

— Нет-нет, мадам, ну что вы. Просто дело в том, что мы не ожидали сегодня большого наплыва посетителей. Разумеется, мы будем только рады, если кто-нибудь придет к нам. Только, боюсь, сегодня в меню останутся лишь холодные блюда, поскольку готовить что-либо на кухне не представляется возможным.

— Ничего страшного, меня это вполне устраивает, — ответила довольная мисс Кинсэйл. — Большое вам спасибо. Я буду счастлива съесть хоть что-нибудь.

Даже за двадцать семь дней морского путешествия она так и не смогла привыкнуть ни к роскошным блюдам, ни к постоянному обслуживанию. Природная скромность старой девы взяла свое и на этот раз.

В час дня мальчик-слуга из обеденной, в обязанности которого входило оповещать пассажиров об открытии зала, принялся совершать свой обход по коридорам «Посейдона» со своим неизменным маленьким гонгом. «Бим-бом!» — звенел ксилофон-гонг, и этот знакомый звук должен был пробудить всех голодных пассажиров. Однако на этот раз за мальчиком последовало лишь несколько страждущих, напоминающих вереницу из известной сказки, послушно бредущую за Крысоловом. Они выходили из кают верхней палубы и палубы «А», покачиваясь и пошатываясь. Пассажиры хватались за поручни и дополнительно расставленные гайдропы и осторожно передвигались по лестнице, одолевая ступеньку за ступенькой. Лифты в тот день не работали.

Это было довольно рискованное мероприятие, однако морская качка оставила этих пассажиров равнодушными, не повлияла ни на их желудки, ни на вестибулярные аппараты. А новые ощущения и опасность перехода в столовую только сплотили их, заставили их почувствовать себя неким особым товариществом.

Итак, они перемещались в обеденный зал главной столовой, и при этом им казалось, что они то восходят на крутую гору, то падают в глубокое ущелье, в зависимости от того, в какую сторону кренило судно. Постепенно вся эта отважная братия, состоящая примерно из полсотни пассажиров, собралась на палубе «Р», возле ресторана.

Здесь, разумеется, была и храбрая семья Шелби: сам Ричард, его супруга Джейн, их семнадцатилетняя дочь Сьюзен и сын Робин десяти лет. Все они торжественно спустились по центральной лестнице и оказались в обеденном зале.

И тогда, уже в пятый раз, коротконогий и пузатенький Мэнни Роузен, с трудом удерживая равновесие, поднялся со своего места, неуклюже поклонился и провозгласил:

— Добро пожаловать в Клуб крепких желудков!

— Перестань, Мэнни! — тут же одернула шутника его жена Белль. — И так нам тут всем невесело, а ты еще вздумал паясничать!

Роузены занимали столик на двоих по левую сторону зала, возле одного из больших окон в медных рамах, откуда можно было наблюдать за морем. Всего в нескольких ярдах от них плескалась вода. Рядом с ними за следующим столиком сидел в полном одиночестве Хьюби Мюллер. Кроме этого столика, у него всегда был зарезервирован и другой — на палубе, с которой открывался великолепный вид. Этот столик он держал «про запас». На тот случай, если бы ему во время вояжа представилась возможность поухаживать за симпатичной пассажиркой. Мюллер любил плаванья и несколько раз ходил по маршрутам «Нью-Йорк — Шербур», «Саутгемптон — Нью-Йорк» еще в те дни, когда «Посейдон» назывался «Атлантом», а потому успел изучить все закоулки на пароходе. Правда, романтическая встреча, которую ожидал Мюллер, так и не состоялась.

Все столики вдоль окон были рассчитаны на двоих, за всеми остальными умещалось человек по восемь. Это, по-видимому, должно было сплотить путешественников и развить у них чувство товарищества. Рядом с Роузенами и поблизости от входа в подсобные помещения, откуда время от времени возникали стюарды с подносами, полными еды, располагался большой стол, прозванный Сьюзен Шелби «разношерстным»: за ним завтракали, обедали и ужинали ни в чем не схожие друг с другом люди: преподобный доктор Скотт, мисс Кинсэйл, Джеймс Мартин, супруги Рого, а также третий судовой инженер-механик мистер Киренос.

Мисс Кинсэйл и Джеймс Мартин, владелец галантерейной лавки в Ивэнстоне, уже заняли свои места, когда в зал вошел Майк Рого, на этот раз он был один. После дежурного приветствия от Мэнни ему пришлось ответить и на его следующий вопрос:

— А где же Линда? Неужели она решила нас бросить?

— Линда со мной сегодня не разговаривает, — сердито буркнул Рого. — Она почему-то вообразила себе, будто это я нарочно сам раскачиваю пароход.

Когда к соседнему столу приближалось семейство Шелби, судно снова накренилось, да так сильно, что Робин Шелби, не успев ухватиться за что-нибудь прочно удерживаемое на полу, заскользил вперед и с криком «Ой-ой-ой!» врезался в сидящего неподалеку Майка Рого. Оба повалились на пол.

— Ух ты! — только и смог выговорить ошеломленный Робин.

Робин был крепким мальчиком и обещал в будущем стать таким же отчаянным спортсменом, как и его отец. Но Майк Рого, после того как помог ему подняться на ноги, принялся успокаивать его так, словно перед ним годовалый младенец:

— Ну, как же ты так неосторожно, сынок? Ты ведь мог и ушибиться. Нужно держаться за что-нибудь.

Сам же Рого, весивший более ста пятидесяти фунтов, казался со стороны этаким коренастым бычком.

В это время Мартин окликнул стюарда Питерса:

— Скажите-ка, любезный, что здесь вообще происходит? Похоже, море спокойное, а наше старое корыто вот-вот развалится на части!

— Я и сам толком ничего не понимаю, сэр, — осторожно начал Питерс. — Наверное, где-то впереди прошла буря. Ну, а потом на море образуются такие вот волнения. Как бы последствия шторма. Это иногда случается.

Как только семейство Шелби расселось, по центральной лестнице, не качаясь и не падая, совершенно спокойно прошествовали Тони Бейтс и Памела Рейд. Миновав лестницу, они так же решительно направились к столику Бейтса, расположенному у правого борта. Алкоголь подействовал на них непостижимым образом, сделав для этих двоих нечувствительной сумасшедшую качку судна.

— Мам, нет, ты только посмотри! — воскликнула Сьюзен. — У Весельчака все-таки получилось с этой девушкой! Правда, чудесная пара, да? Но как ей удается так здорово держаться? Я уже после глотка шерри чувствую, как кружится голова!

— Они сейчас ни на что не обращают внимания, — покачал головой Ричард Шелби. — Даже на то, что море превратилось свистопляску бугров и впадин. — Он и его жена сами были превосходной парой и не без оснований гордились своей жизнерадостной симпатичной дочерью. От отца она унаследовала волевой подбородок и темные блестящие волосы, от матери — утонченность натуры и изящество движений. Правда, она в свои семнадцать лет оставалась еще по-юношески угловатой. Что, впрочем, характерно для американской девушки-тинэйджера.

Вновь прибывшая чета уселась за столик, но слишком далеко, чтобы Мэнни Роузен стал кричать им. Хотя он все равно поднялся и приветливо помахал им рукой. Ему нравились эти молодые люди. Весельчак просиял и радостно улыбнулся в ответ.

В зале один за другим появлялись и другие пассажиры. Они осторожно спускались по лестнице и занимали свои места. Тут были греки, бельгийцы, семейство из восьми человек со странной фамилией Аугенблик, из Дюссельдорфа, и еще с дюжину других путешественников: британцы, американцы и закаленные отважные скандинавы. Но все они рассаживались слишком далеко, и Роузен также не стал включать их в свой новоявленный Клуб крепких желудков. Он решил оставить почетное звание членов этого призрачного клуба для тех, кто сидел если не рядом с ним, то за соседними столиками. Дело в том, что за время круиза все они успели перезнакомиться и почти что сдружились.

Обед, по крайней мере с точки зрения Робина Шелби, превращался в нечто восхитительное и необычное. На столиках были установлены специальные сетки и ограждающие планки, чтобы приборы и тарелки не соскальзывали и не падали на пол. Оба стюарда, Питерс и его помощник Эйкр, проявляли талант танцовщиков балета, искусно лавируя между столиками и сохраняя равновесие.

Высоченный господин, преподобный Фрэнк Скотт, прошагал к своему столику с таким видом, будто это он своими ножищами раскачивает пароход, а не качка заставляет его идти, пошатываясь из стороны в сторону.

— Добро пожаловать в… — начал было Мэнни свое обыкновенное приветствие, но в ту же секунду Белль положила ему на руку свою ладонь, и муж послушно исправился: — Привет, Фрэнк! А мы знали, что ты обязательно придешь пообедать, и ничто не сможет тебе помешать.

За время круиза новые товарищи Фрэнка так и не привыкли к тому, что перед ними «преподобный». Скотт не производил впечатления священника. Почти все называли его по имени или вспоминали его спортивное прозвище «Юркий». Разве что мисс Кинсэйл, истинная англичанка, из уважения ко всем американцам, неизменно обращалась к нему «доктор Скотт», да еще Рого звал его то «пастором», то «падре», что казалось несколько ироничным и не могло не вызывать улыбки окружающих.

Для его товарищей по плаванию Скотт оставался фигурой загадочной и непостижимой. Он был так молод, а его недавние спортивные достижения так свежи в памяти, что для американцев он по-прежнему оставался «Юрким» Скоттом, защитником Принстонской команды, двукратным Олимпийским чемпионом по десятиборью, отличным лыжником и превосходным альпинистом, покорителем вершин Анд. В перечнях наиболее популярных спортсменов Скотт всегда шел одним из первых.

Когда Скотт учился в колледже, его имя не сходило со страниц спортивных газет. Даже во время учебы в теологической семинарии Фрэнк продолжал удивлять своих поклонников, совершая восхождения на горные вершины, ранее считавшиеся недоступными. В свои двадцать девять лет Скотт все еще слыл «живчиком и непоседой», удивительно энергичным молодым человеком, к тому же он был потрясающе красив. Коротко стриженный, подтянутый, он неизменно привлекал всеобщее внимание. Разве что перебитый нос несколько портил его лицо. Собеседнику Фрэнк всегда смотрел прямо в глаза, и этот взгляд, с одной стороны, притягивал, а с другой, может быть, несколько смущал. Уж не скрывалась ли какая тайна за откровенностью и бесхитростностью этого красавчика?

А когда уж Фрэнк принимал участие в спортивных состязаниях, то в глазах его загорался такой огонь борьбы, какой чаще можно встретить у боксера-тяжеловеса, нежели у священника.

Во время круиза Скотт успел завоевать всеобщее признание. Особенно он отличился на поле для игры в сквош, поражая зрителей потрясающе меткими ударами. В сопровождении восхищенных юнцов он совершал ежедневные пятимильные прогулки по палубам, без промаха стрелял по глиняным мишеням и считался лучшим противником как на теннисном корте, так и в зале пинг-понга.

Когда он появлялся у бассейна, его бронзовое накачанное тело выглядело образцовым. Каждый день Скотт подолгу просиживал в гимнастическом зале, занимаясь на всевозможных тренажерах. Иногда он надевал боксерские перчатки и, забавы ряди, тренировался в спарринге с инструктором, экс-чемпионом Великобритании в среднем весе.

Джейн Шелби как-то заметила своему мужу, что, по ее мнению, Скотт развил слишком уж бурную спортивную деятельность. На его месте, дескать, вести себя следовало бы поскромней. Правда, она ничего не рассказала супругу о глазах Фрэнка. Ей не верилось, что такая спортивная знаменитость сумела бы полностью отдаться религии. Хотя, с другой стороны, он мог перенести свою страсть к спорту и в свое личное вероисповедание и вкладывать его, например, в проповедь Евангелия.

Во время воскресной проповеди, которую Скотт произнес по просьбе устроителей круиза, он всех очаровал, доказав присутствующим, что его влечение к спорту нисколько не противоречит его служению Господу.

Произнося речь, Фрэнк выдал буквально следующее:

— Господу нужны победители! Бог любит тех, кто выкладывается полностью, кто старается из всех своих сил. Он создал вас по образу и подобию Своему вовсе не для того, чтобы вы оказались вторыми в гонках. Ему не нужны слабые люди, те, кто только жалуется на жизнь, скулит и просит помощи у других. Каждое испытание, которое Он посылает вам, требует от вас всей вашей энергии и способностей. Цените себя, умейте постоять за себя, и тогда вы станете еще больше ценить Его и стоять за Него. Пусть Господь узнает о том, что если уж Он не сумеет помочь вам, то у вас найдется достаточно мужества помочь самому себе и вы справитесь с этим самостоятельно. Бейтесь за себя, и Он тоже станет сражаться за вас и явится к вам на подмогу без вашего зова. А когда вы победите, знайте, что вы победили потому, что поверили в Него, и Он будет всегда пребывать в вас самих. Если вы проигрываете, значит, вы отвергли Его.

Конечно, это была не совсем такая воскресная проповедь, какую привыкли слушать собравшиеся у себя дома, в местных храмах, но сейчас каждый чувствовал искренность проповедника. Подкупала и его страсть, тот пыл, с которым он рассказывал о своей вере. По окончании службы каждый честно признавался себе: во-первых, было интересно послушать такую знаменитость, во-вторых, теперь у них появилась тема для обсуждения.

Покидая помещение, где читалась проповедь, Джейн Шелби воскликнула:

— Вот это да! Меня теперь так и подмывает одолеть кого-нибудь в каком-нибудь виде спорта! — Потом она добавила: — А вы знаете, этот молодой человек разговаривает так, будто сам верит в то, что подписал контракт с Господом и теперь работает главным тренером Его сборной.

Хотя муж и отвечал ей несколько небрежно, в его голосе звучало невольное уважение к Скотту:

— Он считался самым лучшим игроком футбольной команды в Принстоне.

— Наверное, Господь доволен этим, — понимающе кивнула Джейн Шелби.

Мистер Шелби бросил на нее быстрый взгляд, чтобы определить, шутит она или нет, но лицо Джейн оставалось вполне серьезным. Иногда получалось так, что Ричард никак не мог понять, что же на самом деле думает его весьма непростая, а такая на вид прямодушная супруга.

Затем она неожиданно спросила:

— Как ты думаешь, что он вообще делает на этом пароходе?

— Ну, об этом он мне уже говорил, — успокоившись, выдохнул Шелби. — У него отпуск между двумя назначениями.

— Какими еще назначениями?

— Не знаю, — пожал плечами Шелби. — Я не спрашивал.

— А как ты считаешь, — не отставала супруга, — что заставило такого человека, как он, посвятить себя церкви? — И добавила: — Он ведь тебе очень нравится, если не ошибаюсь. Да?

Джейн Шелби было хорошо известно, что ее муж, в сущности, боготворит молодого Скотта, считая его чуть ли не героем. Она понимала мальчиков, которым уже не суждено вырасти, и относилась к ним с приличествующим снисхождением. Однако Скотта никак нельзя было назвать таким юношей. Вот это больше всего и тревожило Джейн. Она волновалась и за мужа, которого достоинства Фрэнка буквально зачаровали.

— Да, он приятный малый, — подтвердил Шелби.

На самом же деле такой странный выбор профессии Скотта Дика Шелби тоже тревожил. Непонятным оставалось, в частности, то, почему человек из богатой семьи сделал для себя столь странный выбор. В самом деле, удивительно успешный и популярный в спортивном мире юноша вдруг решает… стать священником. Почему?

Самого Шелби нельзя было назвать ни искренне верующим, ни отчаянным атеистом. Он просто умел адаптироваться к современной жизни. Дик искренне считал, что большинство людей ходят в церковь лишь потому, что ни на что более не годны. Но так как положение вице-президента солидной автомобильной компании обязывало его следовать традициям, каждое воскресенье он выбирал между спортивным клубом «Блумфилд Хиллз» и столь же престижной епископальной церковью «Гросс-Пойнт».

В последнем случае он сразу усаживался на скамью и вел себя вполне пристойно, то есть так, как и полагается главе почтенного американского семейства. Он смиренно опускал глаза, хотя при этом, разумеется, даже и не старался прислушиваться к тому, что вещает с трибуны преподобный доктор Гудолл.

Он считал скучными любые проповеди, но, понимая, что обязан посещать церковь, только старался, чтобы ее вмешательство в его жизнь оставалось минимальным. Разумеется, голос проповедника никогда не вызывал в нем никаких религиозных чувств или переживаний.

Внезапно Джейн перевела разговор на очень необычную тему. Она спросила:

— Вот такой человек никогда бы никого не бросил, верно? И не стал бы потакать ничьим прихотям. Равно как и пытаться, хотя бы и в последний раз, не отказать себе в удовольствии.

Шелби ответил так, как и приличествовало:

— У священников не бывает никаких прихотей. — И, как бы оправдывая Скотта, тут же добавил: — Я, конечно, не утверждаю, что Фрэнк скучен или консервативен, вовсе нет. Наверняка во время круиза к нему подходил кое-кто, чтобы познакомиться поближе. Но я уверен: он ни разу не ответил согласием.

— Откуда нам об этом знать? — удивилась Джейн. И тут же не упустила случая уязвить мужа. — К тому же ближе к ночи он, наверное, чувствует себя полностью измотанным и уставшим…

Однако Дик не успел оценить ее шутки. «Посейдон» снова сильно накренился, и Робин Шелби пронзительно закричал:

— Держите меня-а-а!

Скотт навис над столом, и его высокая фигура отклонилась ровно настолько, насколько качнуло судно. Когда «Посейдон» вернулся в нормальное положение, Фрэнк изящно опустился на свое место.

Мартин, миниатюрный мужчина с тонкими губами, похожий на маленького бойкого петушка и обычно немногословный, заметил:

— Вы пришли вовремя и теперь вправе присоединиться к немногочисленной организации Мэнни — Клубу крепких желудков.

Скотт самодовольно усмехнулся, показав всем белые ровные зубы, только от одного из них откололся кусочек во время последнего спортивного состязания. Однако улыбка его тут же исчезла с губ, когда он увидел, что Рого пришел на обед в одиночестве.

— Неужели миссис Рого приболела? — озабоченно спросил Фрэнк.

Хотя путешествие подходило к концу, новые знакомые так и не перешли на «ты» и по-прежнему называли друг друга по фамилиям. Уверенный и спокойный голос священника всегда был приятным на слух.

— Да… — отмахнулся Рого.

— Как жаль, — вздохнул Скотт.

— А мне-то как, — ответил Рого, даже и не стараясь скрыть сарказм. Он не любил Скотта. Всеобщий фаворит Фрэнк для Рого был не более чем беспечный весельчак, беззаботный студент. Впрочем, все выпускники колледжа, увлекающиеся футболом, казались Рого именно такими балбесами. Студенческий городок он считал язвой на теле своего любимого Бродвея. Рого недолюбливал студентов так, как будто лично испытывал ту неприязнь к ним, которую веками культивируют жители Оксфорда и Кембриджа.

От ближайшего столика раздался голос Мюллера:

— А где же мистер Киренос?

— Сегодня я вообще не вижу никого из членов команды, — отозвался Шелби. — Надеюсь, у них там все в порядке.

Мюллер нанизал на вилку маслину, затем перехватил ее большим и указательным пальцем и одолел в два укуса.

— Могу только сказать, — заметил он, — что все происходящее сегодня создает нам массу неудобств. Неужели капитан не в состоянии ничего с этим поделать? Какого черта он ждет?

Рого повернулся на своем стуле и несколько секунд пристально смотрел на Мюллера. Его лицо выражало нескрываемое отвращение. Он презирал Мюллера. Он недолюбливал его почти так же, как и Скотта. Но если Скотт для него был беззаботным прощелыгой, то Мюллера он мог бы назвать неженкой и слюнтяем. Этот выходец из Сан-Франциско был настоящим хлюпиком: всегда говорил очень тихо, был тщедушен, медленно реагировал на внешние раздражители, да и вообще, по мнению Рого, являл собой типичного представителя английской породы. А англичан Рого презирал буквально всех. И еще Рого раздражали модные костюмы Мюллера, сшитые на заказ.

При том что сам Рого гордился своими аккуратно подстриженными и идеально отполированными ногтями. Правда, руки у него были грубые, с выбитыми суставами: ему часто приходилось работать кулаками, круша черепа и челюсти тех его «подопечных», кто осмеливался «поспорить» с ним. «Спорить» на языке Рого означало «оказать сопротивление при аресте». Что касается одежды, тут Рого и сам слыл пижоном. Но, главное, он требовал одного — чтобы вся одежда обязательно была приобретена на Бродвее. Разговаривал Майк всегда очень громко, что обыкновенно для бывших полицейских, сделавших карьеру и теперь служащих сыщиками. В своей области Рого тоже был личностью заметной, даже известной. Особенно среди жителей Нью-Йорка. В свое время его наградили медалью «За честь и отвагу», когда он в одиночку подавил тюремный мятеж в Вестчестер Плейнз. Причем к тому времени, когда Рого бросился спасать положение, заключенные уже успели убить двух заложников.

На первый взгляд он казался человеком равнодушным и мало на что обращающим внимание. Но его крошечные поросячьи глазки с вечно полуопущенными веками говорили внимательному наблюдателю: этот тип подозревает всех и вся. Добавьте сюда сломанный нос (когда-то Рого увлекался боксом, и даже стал чемпионом во втором полусреднем весе в состязаниях «Золотая перчатка»), и вы сможете яснее представить себе этого господина. Рого был немногословен и говорил только в самых крайних случаях. Улыбался он еще реже. Его участок включал в себя прямоугольник театрального Бродвея, ограниченный улицами с 38 по 50 и авеню с 6 по 9. Здесь обитали и некоторые из наиболее отвратительных представителей криминального мира Нью-Йорка: богатые бандиты, наркоманы, налетчики и гомосексуалисты-растлители. Для Рого они были все на одно лицо, и сражался он с ними одинаково яростно.

— Бедняжка Линда! — сочувственно произнесла Белль. — Может быть, я сумею ей чем-нибудь помочь?

— Нет, Белль, спасибо, — отмахнулся детектив. — Мне кажется, ей просто захотелось немного побыть одной.

Супруги Роузен и чета Рого были знакомы еще до того, как встретились на борту «Посейдона», совершающего круиз в честь Рождества. Магазин гастрономических деликатесов, которым владел Мэнни Роузен, находился именно на опекаемом Рого участке, и Майк, если его дежурство выпадало на поздний вечер, всегда навещал этот магазин, чтобы проверить, все ли там в порядке и не обижает ли кто его уважаемых хозяев. Одно появление Рого гарантировало магазину полную безопасность в ближайшие дни.

Очутившись на судне, Рого сразу же навлек на себя подозрение со стороны всех остальных пассажиров. И зря он пытался объяснить, что просто решил взять отпуск (кстати, впервые за последние пять лет). Ему все равно никто не поверил. Все, не сговариваясь, почему-то предпочли сохранить вокруг этой личности ореол таинственности. Как приятно сознавать, что на борту рядом с вами находится самый настоящий сыщик. Можно было слышать, как пассажиры судачат о нем, стараясь угадать истинную причину его появления на «Посейдоне». В ход сейчас же пошли шутки, в которых фигурировал несчастный Рого. Например: «Ты сегодня выглядишь так, как будто этот полисмен застал тебя с утра в чужой каюте». Или вот еще: «Почему бы тебе сразу не сдаться и не прийти к нему с повинной?» Или так: «Я заметил, как наш полисмен вчера в баре весь вечер с тебя глаз не спускал. Что скажешь?»

И, разумеется, не прекращались слухи о том, что Рого на «Посейдоне» с какой-то секретной миссией, а не ради собственного удовольствия. Он явно «следил» за кем-то из пассажиров. Конечно, никто не мог смириться с тем, что Рого, крутой детектив с Бродвея, без всякого умысла переодевается к ужину, а во время стоянок, как и все остальные, наслаждается созерцанием местных достопримечательностей Сенегала, Либерии, Берега Слоновой Кости и других стран. Или же по собственной охоте принимает участие в судовом чемпионате по пинг-понгу. Кое-кто попытался выведать у Рого его тайну, но, разумеется, не преуспел.

Когда его спрашивали о том, какова же истинная цель его пребывания на «Посейдоне», Рого прищуривал глаза, как и подобает настоящему профессионалу, и, не без иронии, на которую только был способен, отвечал:

— Неужели простой полицейский не имеет права на самый обыкновенный отпуск? А, может быть, я хочу посмотреть, откуда берутся все те развратники и негодяи, с которыми мне приходится бороться у себя дома? Может быть, мне удастся прихватить парочку таких, чтобы сразу же доставить их в участок, как только мы прибудем в порт?

Теперь судно кренилось то в одну, то в другую сторону примерно через равные промежутки времени. Правда, угол наклона оставался разным. Каждый раз, поднимаясь на волне или опускаясь, старый пароход жалобно стонал, словно протестуя.

Ричард Шелби подался вперед, нависая над «разношерстным столом», и, вздохнув, посетовал:

— Похоже, сегодня никакой игры у нас не получится, Фрэнк.

Скотт только усмехнулся и ответил:

— Неужели вам не хочется даже попробовать свои силы? Могу поспорить, что состязание выйдет увлекательным. Могу дать вам фору в пять очков.

— Нет, Дик, что ты! — ужаснулась супруга Шелби.

Шелби стало не по себе. Он вопросительно взглянул на Фрэнка, пытаясь определить, шутит этот господин или нет. Неужели ему не страшно сломать себе руку или ногу при такой-то качке? Однако Джейн была уверена, что священник готов рискнуть. Когда дело доходило до спорта, этот тип становился просто сумасшедшим.

Впрочем, сам Шелби пришел к выводу, что Скотт все же подшучивает над ним, и потому только пожал плечами:

— Мамочка говорит «нет».

На другой половине обеденного зала главной столовой Весельчак, работавший в Лондонском Сити биржевым маклером, выкрикнул:

— Принесите мне двойной сухой мартини!

— И мне тоже! — поддержала его Памела. Это была заурядная молодая англичанка, ничем не привлекательная. Толстые ноги, какие обычно мы привыкли видеть у преподавательниц физкультуры, короткая стрижка, волосы серовато-коричневатого, мышиного, цвета и бледное лицо, краснеющее по любой причине и даже без нее. Правда, глаза у нее были замечательные, доверчивые и голубые. Казалось, она постоянно удивлялась окружающему миру, а когда смотрела на Весельчака, то восхищалась им. Она путешествовала с матерью, но очень скоро подружилась с этим мужчиной и привязалась к нему, безнадежно влюбившись в него всем сердцем.

— Как себя чувствует твоя старушка-мама? — поинтересовался Весельчак.

— Больна, — с грустью отозвалась девушка.

— Какая жалость, — отреагировал Весельчак и тут же весело улыбнулся своей спутнице. — Тогда, может быть, мы сможем поужинать вместе и сегодня тоже?

Она улыбнулась ему в ответ.

Бейтса никак нельзя было назвать красавцем. Ему уже исполнилось сорок. Круглолицый и румяный, он ловко распределял на макушке свои редеющие волосы, чтобы со стороны не была заметна его плешь. Днем Бейтс любил надевать цветастые жилетки, а напиваться начинал с утра. К десяти часам он уже пребывал в отличном настроении и, сидя в одном из баров «Посейдона», взирал сквозь туман на пассажиров и неизменно улыбался всем знакомым и незнакомым, проходящим мимо. В начале путешествия он накачивался алкоголем в одиночку, но вскоре ему открылось, что девушка может составить ему прекрасную компанию, ничуть не уступая в выпивке мужчине. С тех пор Бейтс и Памела стали неразлучны.

Стюард принес влюбленной парочке заказанные ими коктейли. Весельчак просиял и поднял свой бокал:

— За всех нас!

— За всех нас! — тут же поддержала его Памела.

— А потом еще по одной! — не унимался Весельчак.

Робин Шелби изобрел новую игру. Он клал на столик круглую булочку, придерживая ее пальцами, а когда судно начинало кренить на левый борт, отпускал и с восторгом наблюдал за ней: катясь, как колобок, она достигала края столика и останавливалась, удерживаемая специальной сеткой.

«Посейдон» начал крениться влево, и этому, казалось, не будет конца. Сейчас угол наклона судна был таким острым, что даже булочка Робина, перепрыгнув через сетку, слетела на пол. Все предметы в обеденном зале, не прикрученные к полу, пришли в движение. Перезванивались тарелки, ножи, вилки и стаканы, сталкиваясь один с другим и с деревянными бортиками по краям столиков. К этой диковинной музыке присоединялось побрякивание разноцветных игрушек, украшавших рождественскую елку.

Пятнадцатифутовая лесная красавица стояла в кадке с песком, надежно привинченным к полу зала, но на этот раз и она угрожающе накренилась вместе с «Посейдоном», который, казалось, уже никогда не выпрямится.

— Мэнни, ты только посмотри! — в ужасе воскликнула Белль Роузен.

За их окном, всегда такое голубое и беззаботное, золоченное солнцем море, подступило к самому стеклу, к которому наклонилась чета Роузен вместе со своими стульями. Белль вцепилась в край столика так, что кольца врезались в ее короткие и толстые пальцы.

Робин перестал веселиться. Мальчик понял, что это уже становится не игрой. Он не на шутку перепугался и не закричал ни «Ух ты!», ни «Вот здорово!», а только ухватился за свой стул, чтобы не свалиться, и выжидающе посмотрел на отца. За столом воцарилась тишина. Лицо Мюллера тут же покрылось красными пятнами, когда его придавило к стеклу окна. Он был уверен, что сейчас судно определенно ляжет на левый борт.

Столики в тот день обслуживали два стюарда. Петерс, более высокий и худощавый, проходя между столиками и стараясь удерживать равновесие, привычно воскликнул:

— Все в порядке, сэр!

Эйкру, его напарнику, пришлось ухватиться за спинку ближайшего стула. Однако он тоже успел при этом произнести:

— Наш пароход обязательно выпрямится. Так всегда бывает, поверьте! Мы уже привыкли.

Казалось, огромное судно никогда еще не стонало и не скрипело так натужно, как в этот раз, медленно, через силу, выпрямляясь. Море, так близко смотревшее в окна левого борта, опять отодвинулось, и его место заняло голубое небо с протянувшимися по нему перистыми облаками. Восстановивший равновесие пароход теперь чуть клонился вправо. Тарелки и приборы на столиках послушно заняли прежние места.

В зале появился стюард с совком и щеткой. Он быстро принялся убирать золотистые и серебряные осколки упавших с елки стеклянных шаров.

— Боже мой! — выдохнул Рого. — Вот ведь ужас какой!

Тучный мистер Роузен и его такая же пухлая супруга в тревоге смотрели на Питерса, ожидая от него объяснений.

— Послушайте, — не унимался Роузен, — скажите нам, не опасна ли вот такая качка? Нет?

— Нет, конечно, сэр, — невозмутимо отвечал стюард. — Ничуть не опасна. Мне приходилось переживать настоящие штормы в северной Атлантике, сэр, и все равно ничего страшного не происходило.

— Наш корабль не можете перевернуться, сэр, — поддержал товарища Эйкр. — Он специально построен так, чтобы не переворачиваться ни при каких обстоятельствах. — С этими словами он хотел было забрать со столика мистера Роузена блюдо с холодным языком, которое только что перед ним сам и поставил.

— Эй! Верните-ка мне язык! — возмутился Роузен. — Я даже попробовать его не успел!

Джеймс Мартин отметил про себя этот маленький инцидент. От его внимательных глаз, спрятанных за очками в золоченой оправе, не ускользало ничего. И когда пароход снова угрожающе накренился вбок, он увидел, как побледнели лица обоих стюардов. «Боже мой! — подумал он. — Они ведь сами насмерть перепуганы». Вслух же он сухо произнес, обращаясь к Скотту:

— Послушайте, Фрэнк, а вы сейчас молитесь за нас всех?

— Дело в том, видите ли, что я сейчас занят другим, — серьезно начал Скотт. — Я стараюсь удержать наш корабль на плаву при помощи мышц моего живота. Так сказать, использую свой брюшной пресс для всеобщего блага.

Смех за столиками на некоторое время снял напряжение. Шелби понимающе кивнул:

— Ну, если кому это под силу, так только вам!

И лишь мисс Кинсэйл осуждающе посмотрела на священника, недовольная его легкомысленным замечанием, которое показалось ей весьма неуместным.

— Кого вы пытаетесь обмануть? — раздраженно начал Мюллер, обращаясь к Питерсу. — Возможно, вам и приходилось переживать подобную качку, а вот мне почему-то нет. Что у нас сегодня тут вообще происходит? Неужели капитан не может сбавить ход, или изменить курс, или еще как-то отреагировать на этот кошмар?

Мюллер был человеком капризным. Он не хотел мириться ни с какими неудобствами и был достаточно богат, чтобы с ними бороться. Если его не устраивало обслуживание, он просто менял гостиницу или компанию, предлагавшую ему путевку. Однако теперь дело осложнялось тем, что покинуть «Посейдон» он не мог, а потому был вынужден терпеть все прихоти старого корабля.

— Мне кажется, что капитан просто старается наверстать упущенное, — предположил Мартин. — Мы ведь на сутки опаздываем, вот он и торопится.

В разговор вмешался маленький Робин, пропищав тонким голоском:

— Могу спорить, что капитан сам перепугался, да еще как!

— Капитаны никогда ничего не пугаются! — авторитетно заявил Скотт.

Однако мисс Кинсэйл чуть слышно пробормотала, ни к кому специально не обращаясь:

— Правильно говорят, что «устами младенца…»

Весельчак, казалось, не разделял волнения остальных. Он снова подозвал стюарда и радостно воскликнул:

— Плевать на все! Принесите-ка мне еще двойной сухой… Впрочем, погодите… Я передумал. Принесите мне виски!

— И мне тоже, — поддержала приятеля Памела.

Весельчак одарил ее влюбленным, почти обожающим взглядом:

— Вот умница!

Тем временем группа обедающих на левой стороне зала понемногу рассеивалась. Мэнни Роузен помог своей жене подняться из-за стола.

— Держись за меня покрепче, мамочка, — ласково произнес он. И добавил, обращаясь к Рого: — Вы сегодня выйдете к ужину, я надеюсь?

Рого уже раскрыл было рот, чтобы выдать очередную колкость, но не успел ничего сказать. Роузен опередил его:

— Надеюсь, мы снова увидим очаровательную Линду. Мы без нее очень скучаем.

— Да-да, — пробормотал Рого. — Я тоже рассчитываю на то, что она здесь появится.

Сидевшие за «разношерстым столом» поднялись, и тут «Посейдон» снова сильно накренился.

— Боже мой! — воскликнула мисс Кинсэйл.

— Возьмите меня под руку, — предложил Скотт.

— О, благодарю вас, — затрепетала мисс Кинсэйл, и в тот же миг Скотт сам взял ее под руку. Со стороны они являли собой весьма странную пару: высокий мужчина и крохотная, как куколка, старая дева. Когда они двинулись к лестнице, казалось, еще немного, и он поднимет ее над полом.

— Забавный парень, — задумчиво произнес Мюллер, глядя им вслед. Корабль медленно возвращался в нормальное положение. Мюллер добавил: — А что случилось бы, если бы наше судно на этот раз не выправилось?

Мартин вытер губы салфеткой и многозначительно кивнул:

— Полагаю, все бы мы погибли. Увидимся вечером.

Семейство Шелби, как по команде, поднялось и, цепляясь один за другого, направилось к центральной лестнице.


Пол Галлико | Посейдон | Катастрофа