home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


пятница 16.45

На стенках вагончика налипли бляхи раствора и, вообще, снаружи он выглядел облезлым, хотя внутри ему попытались придать максимально комфортный вид – на столе даже стоял хиленький букетик цветов, сорванных прямо здесь же, за штабелями бетонных перекрытий.

Кроме этого, у Михаила Михайловича был и другой кабинет, к которому вел просторный коридор, обшитый натуральным деревом и украшенный картинами местных живописцев (несколько лет назад фирма «Строй-инвест» в ходе благотворительной акции отремонтировала художественные мастерские). Правда, в вагончике Михаилу Михайловичу приходилось бывать чаще, чем в шикарном кабинете.

– И где документы на шестой участок? – он сдвинул букет, за которым пытался спрятаться юрист, по возрасту раза в полтора превосходивший генерального директора.

– Михаил Михайлович, в мэрии тормознули. У них сомнения по границам и…

– Какие сомнения? У нас что, нет справок из кадастра?

– Есть. Я разберусь, Михаил Михайлович.

– Так быстрее разбираться надо! Чего вы здесь торчите?

– Но вы ж вызывали…

– Я вызывал с готовыми документами, а не для того, чтоб слушать, почему их нет! Езжайте и решайте вопрос!

– Михаил Михайлович, пять часов – в мэрии нет никого.

– Значит, завтра, прямо с утра, езжайте!

– А завтра суббота, – жалобно произнес юрист.

– Черт!.. – Михаил Михайлович взглянул на календарь, висевший на стене, – правда, суббота, – и вдруг улыбнулся, – сколько интересного узнаешь от подчиненных!.. Ладно, – смилостивился он, – но, чтоб в понедельник бумаги лежали на подписи у мэра, а во вторник были у меня.

– Но вы ж знаете, как он подписывает!..

– Послушайте, Марк Моисеевич, я все прекрасно знаю, но я говорю так, как должно быть сделано. По-моему, я даю достаточно денег, чтоб вопросы решались без проволочек.

– Конечно, – юрист вздохнул, – я могу идти?

– Идите.

Через зарешеченное окно Михаил Михайлович видел, как он сел в машину и стремительно умчался, словно боясь, что шеф найдет ему еще какую-нибудь работу.

Михаил Михайлович закурил, разглядывая людей, суетившихся на разных этажах недостроенного дома (его людей и его дома); на КамАЗ, с бульканьем сливавший раствор в железный короб (его КамАЗ и его раствор), а за ним ожидал очереди следующий КамАЗ – с кирпичом, и он тоже принадлежал ему. Все это давно утянуло его в сладостный омут могущества и власти; правда, иногда (в основном, именно по пятницам) закрадывался странный вопрос – а зачем все это? Чего ему не хватает? Сразу вспоминались благодарные художники, пригласившие его в пахнущие свежей краской мастерские. Тогда, слушая бестолковые полупьяные разговоры, Михаил Михайлович впервые подумал, насколько привлекательней выглядят яркие холсты безвестных лохматых ребят, в сравнении с серыми громадами, которыми он, депутат городской Думы, утыкал весь город. Мысль была мимолетной, но с тех пор она почему-то периодически возвращалась…

– Твою мать!!.. Ослеп, что ли?!..

Михаил Михайлович мгновенно вынырнул из смутных ощущений, но окрик, естественно, относился не к нему, являясь лишь производственным моментом. Михаил Михайлович усмехнулся – отлаженный механизм прекрасно обходился без его участия. …Еще б сломать нашу бюрократию… или проще сменить юриста?.. Хотя нет, хитрый еврей во вторник наверняка принесет все, что требуется… Михаил Михайлович посмотрел на часы. Больше он никого не вызывал, а сам сюда никто не приедет в половине шестого – значит, и больше тут делать нечего. Открыв дверь, он бросил в кучу мусора букет, который до понедельника окончательно завянет; вылил воду, поставил на стол пустую банку, и в это время зазвонил мобильник. Михаил Михайлович взглянул на дисплей, но тот констатировал, что абонент неизвестен. Это вносило определенную интригу. С другой стороны, какая интрига могла существовать в четко спланированной жизни?.. Все же Михаил Михайлович попытался ее придумать, но в памяти всплыли лишь фрагменты утренней планерки и вопросы, которые к понедельнику подсознательно выстроятся по степени важности в четкий список; возникло лицо жены, но она не имела своего номера в списке, являясь на полотне жизни лишь фоном, то есть, самой неприметной, хотя и весьма важной деталью.

Был на том полотне и еще один фрагмент, становившийся с каждым месяцем все бледнее и бледнее. Михаил Михайлович сожалел об этом, но всегда приходил к выводу, что, может, так оно лучше, ведь Павлик – мальчишка умный, и пока есть возможность учить его в престижной лондонской школе, пусть учится. К тому же, они вряд ли б ужились с Ольгой – его новой женой, а на месяц каникул каждый может собрать волю в кулак, чтоб выглядеть счастливым.

Кроме Павлика, от первой жены в памяти осталось имя Лена, ощущение жестких от перекиси волос, и голос, который даже пресловутое «я тебя люблю» произносил с какими-то металлическими нотками. …И угораздило ж меня тогда!.. Ну, ничего – все в прошлом, а Павлик… с хорошим английским и европейским образованием приживется в нормальной стране, где справки с гербовой печатью не вызывают сомнений в мэрии… …Черт!.. – усмехнулся Михаил Михайлович поднес к уху не умолкавший телефон, – кто ж это такой настырный?..

– Слушаю!

– Михаил Михайлович, – произнес женский голос, – это Ковригина, помните?

– Какая Ковригина? – голос разочаровал его, то ли тембром, то ли интонациями, то ли тем, что в словах не было ничего неожиданного – похоже, очередная дольщица со своими проблемами. …Почему они считают, что я должен всех их помнить поименно?.. И, вообще, почему они звонят мне, а не в отдел продаж?..

– Как, какая? – удивился голос, – я думала, вы меня на всю жизнь запомните, – голос засмеялся, – Тамара Васильевна. Улица Землянская, 24. Забыли уже?

– Ах, это вы… – Михаил Михайлович вспомнил упрямую дамочку, с которой пришлось биться почти год, прежде, чем она соизволила освободить участок, – мы ж, кажется, все закончили. Или еще какие-то проблемы?

– Нет, что вы! Никаких проблем – все замечательно! Я просто хотела предложить вам интересный, на мой взгляд, вариант. У моей подруги тоже есть участок в центре. Тридцать две сотки. И она готова продать его.

– Так пусть продает, – не понял своей роли Михаил Михайлович, – я ж не риэлтер.

– Я понимаю, но с риэлтерами она не хочет связываться. У нее есть для вас, как говорят, «специальное предложение».

– Прекрасно. Приезжайте в понедельник в главный офис часам к одиннадцати и там…

– Михаил Михайлович, – перебила Ковригина, – у вас там вечно столько народа, а разговор конфиденциальный…

– То есть, вы хотите назначить мне свидание? – догадался Михаил Михайлович.

– Зачем вы так? – смутилась Ковригина, – может, просто если у вас будет время, заедете ко мне? Я вам покажу документы на участок и…

– Дружить домами мы не будем – это я вам сразу говорю, – перебил Михаил Михайлович.

– Я ж не прошу, чтоб вы приезжали домой. Побеседуем у меня в магазине… Впрочем, если вы так все поворачиваете, извините, – и связь оборвалась.

…Странные люди… – Михаил Михайлович сунул телефон в карман, – а, с другой стороны, нормальная русская тетка. Хорошо, если б все были такими, а то ведь норовят найти недоделки, да еще устранить их за мой счет… А участок в центре, тридцать две сотки – это интересно. Надо будет отправить к ней Марка Моисеевича…

Михаил Михайлович запер свой передвижной штаб и направился к красному «Alfa-Romeo», одиноко стоявшему на площадке перед незаселенным домом. Красивый получился дом – с арками и блестящими рядами лоджий, но для него он воспринимался лишь как «объект 114/26».

Сам Михаил Михайлович не жил ни в одном из своих «объектов». Его дом больше походил на замок, и так же, как замок, был окружен высокой стеной. Когда-то он одиноко возвышался над полем бывшего пригородного совхоза, но потом земли стали обживать и другие «новые русские», создавая очередную «долину нищих». Эти термины придумали в конце прошлого века озлобленные люди, в одночасье потерявшие свои сбережения, и когда жизнь более-менее наладилась, термины исчезли, и из разговоров, и с газетных станиц, а «долина нищих» обрела нормальное географическое название. Только с фантазией, видимо, было туго, и назвали ее именем безвременно почившего совхоза – «Восьмое марта». Постепенно привыкли и к названию, и никто над ним уже не смеялся.

Михаил Михайлович свернул с трассы к своему дому, который так и остался самым ближним к городу, являясь, своего рода, визитной карточкой поселка.

Рядом с автоматическими воротами стоял аккуратный теремок, в котором круглосуточно дежурили бравые мордовороты в камуфляже, с закатанными по локоть рукавами. В лихие девяностые у них на плече висели настоящие АКМы. Стрелять им не пришлось ни разу, но сам вид вызывал желание побыстрее ехать дальше. Потом ненависть к богатым стала менее воинствующей, и охрану можно было б снять вовсе, но Михаил Михайлович уже привык, что каждый день его провожает и встречает «почетный караул». Пришлось, правда, сменить вызывавшие раздражение милиции автоматы на помповые ружья.

Михаил Михайлович махнул охранникам, по-военному вытянувшимся перед хозяином, и не останавливаясь, въехал во двор. У крыльца стояла маленькая желтая «Toyota». Михаила Михайловича изначально раздражал этот идиотский цвет, но Ольга говорила, что в такой машине чувствует себя моложе. Пусть чувствует, если ей так хочется…

То, что «Toyota» находилась не в гараже, предполагало два варианта, либо жена куда-то собиралась, либо откуда-то вернулась, что, по большому счету, не имело принципиального значения – у каждого здесь был собственный график, и шли они параллельно, пересекаясь лишь от случая к случаю. Михаил Михайлович не видел в том ничего противоестественного, потому что каждый строит жизнь по своему усмотрению, и мешать ему, значит пытаться выстроить ее за него, а это, как известно, ничем хорошим не заканчивается. Тем более, когда один занимается исключительно производством благ, а другой их потреблением, общего у них становится все меньше. С Леной, кстати, все обстояло точно так же, только, обретя свободу от материальной зависимости, она пустилась в длительный загул, а Ольга занялась собой, и в тридцать два выглядела максимум на двадцать пять. Против подобного времяпрепровождения Михаил Михайлович не возражал.

Припарковавшись рядом с желтым уродцем, он поднялся на крыльцо.

– Олененок! – остановился посреди холла, – я приехал!

– Да, милый! Я сейчас!

На лестнице вспыхнул свет, и послышались шаги. Оля спускалась медленно, грациозно касаясь перил тонкой рукой.

…И где она научилась?.. – подумал Михаил Михайлович, – а то сидела в своей палатке, как нахохленный воробей, и торговала елочными игрушками… нос красный, глаза слезятся – помню, мне показалось, что она ревела весь день… хотя, может, так было – от той-то жизни!..

Нельзя сказать, что наблюдение за тем, как артистично жена спускается по лестнице, переполняло Михаила Михайловича восторгом – скорее, это было удовольствие от созерцания картины; как на вернисажах, которые он посещал, стараясь не обижать друзей-художников.

– Ты туда или оттуда?

– Туда, – Оля засмеялась, – я ж не знала, когда ты вернешься. Мы с Аллой договорились на вечер. Хочешь, поедем вместе? Вы там с Виктором по рюмке выпьете, пообщаетесь.

– Чего-то не хочу я с ним общаться, – Михаил Михайлович брезгливо поморщился.

Виктор являлся заместителем управляющего банка, и общение с ним, как правило, выливалось в то, что он пытался переманить «Строй-инвест» к себе, бессовестно суля такие дивиденды, которые вряд ли мог гарантировать даже Центробанк. Михаил Михайлович всегда обещал подумать, чтоб не ссорить жену с лучшей подругой, но у него были свои банкиры, и уходить от них он не собирался.

– Тогда я поехала.

– Езжай, – Михаил Михайлович подтолкнул жену к выходу.

Когда дверь закрылась и послышался шум двигателя, он поднялся на второй этаж; принял душ, переоделся… и почувствовал, как вымотался за неделю. …А ведь лично не положил ни одного кирпича… Вот и объясни идиотам, почему у нас разные зарплаты… Мысль странным образом возникла из далекого перестроечного прошлого. Сейчас, слава богу, уже никто не рвал на груди рубаху и не орал, что пролетарии должны получать больше начальников, протирающих штаны.

Подойдя к бару, Михаил Михайлович выпил рюмку водки и вышел на балкон, покурить. Он любил смотреть на город – только не на окраину, где виднелись заросшие кустарником руины недостроенного НИИ – «флагмана советской электронной промышленности», а выше, на разметавшиеся по крутому берегу «свечки» и блестящие в зелени купола восстановленных церквей.

…Во истину, Россия – страна контрастов, а никакой ни Стамбул и ни Париж… Затушив сигарету, Михаил Михайлович вернулся к бару; выпив еще рюмку, включил телевизор и удобно устроился на диване – даже слишком удобно, потому что глаза стали закрываться сами собой…

– …Миш, что с тобой? Ты не заболел?..

Миша (он вдруг перестал ощущать себя Михаилом Михайловичем) узнал Олин голос.

– Не дождетесь… – улыбнулся, не открывая глаз. Дыхание ощущалось совсем рядом, и он, вытянув руки, нащупал худенькие плечи; потянул их к себе.

Оля тут же сбросила туфли, гулко упавшие на пол, и с радостью запрыгнула на приятно пружинивший диван.

– Что ты делаешь, хулиган?.. – томно прошептала она, чувствуя, как одна за другой расстегиваются пуговки на платье, и засмеялась, – все равно ведь не снимешь.

– А я порву его, на хрен… – глаза Миша не открывал, будто стараясь продлить чудесный сон.

– Это ж мое любимое платье!

– И что? Куплю новое…

Чуть слышно треснула ткань, и Оля вскочила.

– Миш, ну, ты чего?! Сдурел, что ли?..

Миша наконец разлепил веки. В комнате царил полумрак, а на Олином лице читалось такое возмущение, что он вздохнул.

– Никогда ты не научишься быть женой богатого человека.

– Ну, прости, – Оля виновато опустила взгляд, – я дура, да?

– Да, – Миша уверенно кивнул.

– Но ты же любишь меня?

– А что остается?.. – он разглядывал жену, снисходительно улыбаясь, – на помойку ж не выкинешь – жалко.

– Миш, пожалуйста, не говори так, – жалобно попросила Оля, и тут же придумала, что надо сделать, чтоб реабилитироваться – сама стянула платье и безжалостно швырнула в угол, – теперь я похожа на жену богатого человека?

Миша молчал, решая, к чему относится последняя фраза – к брошенной с неожиданной удалью тряпке или к маленькой груди под полупрозрачным лифчиком; трусикам, которые, при желании, можно и просто не заметить; к загорелому упругому телу?.. Он думал, а, значит, азарт уже прошел, и их жизненные графики не пересеклись в нужной точке.

– Где-то, так, похоже… – Миша вздохнул, все же протягивая руку, – иди сюда; расскажи, как вы там с Алкой?

– Нормально, – почувствовав перемену настроения, Оля лишь присела на край дивана, – поболтали о своем, о женском.

– Витька не приставал?

– Этот толстый боров? – Оля засмеялась, – бедная Алка!..

– А она всегда сверху… – задумчиво предположил Миша.

– Хоть ты у меня и не боров, я тоже люблю сверху, – Оля взъерошила Мишины волосы, и естество взяло верх, ведь сложно безразлично созерцать полуобнаженную женщину.

– Сейчас проверим, – Миша потащил жену к себе, и та с радостью подчинилась.


21.55 того же дня | Египтянка (сборник) | 23.30 того же дня