home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Завтра будут абрикосы.

Приближалась осень. Жестокая летняя жара смягчила свой пыл, а наш сад взорвался яркостью красок: красный гибискус, нежно-розовые мимозы, желтый жасмин и изысканный страстоцвет — и все это на фоне ослепительной, темно-красной бугенвиллеи. Дар Калифа был прекрасным оазисом, окруженным реальностью. Ариана после школы возилась со своей черепахой, малютка Тимур, причмокивая, сосал в тени молоко, а я сидел рядом и удовлетворенно смотрел на них. Пусть здесь и были свои местные трудности, но, к счастью, мы расстались с нашей прежней жизнью.

Когда у нас звонил телефон, то на другом конце неизменно оказывался родственник или друг, а не какой-то вызывающий раздражение голос, пытающийся продать тур или зазывающий вкладывать средства в пенсионный фонд. Здесь мы обходились без компьютеризированных коммутационных панелей, без счетчиков на парковке, без пробок на дорогах и без треугольных сэндвичей с модными названиями. Конечно, существовал языковой барьер, да и культурный тоже, но я чувствовал себя гораздо счастливее, чем долгие годы до этого.

Однажды поздним вечером мне позвонил мой близкий друг и сказал, что его дом в Калифорнии сгорел дотла. Ничего не осталось. На следующее утро я попросил Зохру побеспокоиться о страховке на случай пожара. Полис, который она нашла, был на удивление дорогим, но я посчитал, что дело того стоило.

Когда Осман узнал, во сколько обошлась нам страховка, он презрительно рассмеялся и заявил:

— Всем известно, что страховка на самом деле не действует.

— Как это не действует?

— Единственный способ уберечься от пожара, — продолжил он, — с помощью лягушки.

Я удивился:

— Лягушки?

— Oui, мсье Тахир.

Осман жестами стал показывать, как работает этот метод.

— Сначала вы ловите лягушку, потом убиваете ее, высушиваете, натираете солью и вывешиваете на парадной двери.

— И каким образом это поможет, если в доме случится пожар?

Осман страшно удивился вопросу.

— Если дом начнет гореть, — пояснил он снисходительно, — вы просто снимете лягушку и положите ее себе в карман.

— И?..

— И когда вы зайдете в дом, пламя вас не коснется.


Человек с ослом, запряженным в повозку, облюбовал место возле нашего дома, чтобы продавать плоды кактуса. О том, что он прибыл, мы узнавали по его трескучему голосу. В этом было что-то успокаивающее. Мы махали руками в ответ на его приветствие, сидя на веранде. У нас над головами проносились стаи белых ибисов, их было хорошо видно в близившихся сумерках. Птицы летели к морю, в направлении заката, их крылья отливали золотом. Я никогда не видел ничего более красивого.


Однажды осенним утром густой соленый туман пришел с Атлантики подобно дыханию дракона. Он опустился на Дом Калифа, на сад и заглушил суету трущоб. Не теряя времени, Хамза бегом открывал все двери и окна нараспашку. Туман бесшумно проникал в сам дом. Я был в душе, когда Хамза забежал ко мне и распахнул окно.

— Туман принесет барака, — пояснил сторож. — Благословение на наши головы! Он очистит дом!

К полудню туман рассеялся под воздействием солнечного тепла. Казалось, колдовские чары разрушились и вернулась реальность. Для меня в доме ничего не изменилось, но Хамза был уверен, что произошло некое чудесное превращение.

— Дом пахнет по-иному, — сказал он. — Я работаю здесь долгое время и чувствую это.

Я заметил, что не могу согласиться с ним, поскольку туман образуется за счет испарения влаги и не имеет ничего общего с очищением, барака или джиннами.

В обычной обстановке сторож стал бы оспаривать мое мнение. Но сейчас он засунул руки в карманы и сквозь зубы сказал:

— Конечно, мсье Тахир. Вы правы.


На следующий день Зохра прибыла в Дар Калифа вся в слезах, с покрасневшими глазами. Я спросил ее, что произошло. Но девушка лишь отмахнулась от меня.

— Все в порядке, — ответила она, сморкаясь в платок. — Не о чем беспокоиться.

Но когда я повторил свой вопрос, Зохра уже не могла сдерживаться, боль вылилась через край.

— Все кончено, — сказала она, рыдая у меня на плече. — Юсуф бросил меня. Он разорвал нашу помолвку и ушел к другой.

Я промычал что-то сочувственное. Зохра утерла лицо шарфом.

— Зачем только я поверила ему, — сокрушалась она. — А ведь Амина предупреждала меня.

— Кто она такая, Амина?

Зохра испуганно посмотрела на меня, словно проговорилась по ошибке.

— Ну… э… В общем… это одна подруга, моя очень хорошая подруга.

Я поинтересовался, живет ли ее подруга в Касабланке.

И опять Зохра непонятно почему сильно смутилась и пояснила:

— Она не совсем обычная подруга.

— Не совсем обычная. В каком смысле?

Зохра прекратила плакать и ненадолго задумалась.

— Амина — не совсем обычная подруга, — повторила девушка. — Видите ли, она — джинн.


Хичам Харасс переехал в Касабланку двадцать лет тому назад, когда трое его детей выросли, а его карьера почтового служащего закончилась. С годами у него появилось чувство привязанности к городу, однако, как почти все жители Касабланки, он одновременно испытывал чувство стыда за него.

— Касабланка — французское детище, — сказал он мне во время одной из первых наших бесед. — Здесь все французское, от кранов в ванной до длинных бульваров. Это вызывает удивление, но это не Марокко.

Я спросил его, где можно найти настоящее Марокко. Глаза Хичама загорелись.

— Настоящее Марокко, — сказал он, облизывая высохшие губы языком, — о, это на юге, далеко на юге, где я родился.

— А где именно?

— Три дня пешком от Агадира.

— И почему вы уехали с родины?

Филателист потер одну о другую свои опухшие ладони.

— Да все ведьма виновата, — сказал он с широкой улыбкой.

В раннем детстве Хичам Харасс пас овец, принадлежавших его семье, на пыльном клочке почти голой, окруженной кактусами земли. Он жил с родителями, пятью братьями, сестрой и тремя собаками в доме, выстроенном из вынесенных прибоем и собранных на берегу Атлантики деревянных обломков. Жизнь их семья вела простую и не богатую событиями. И вот однажды к ним забрела сехура, колдунья.

— Она сказала, что я умру в следующее полнолуние, если родители не отдадут меня первому встречному незнакомцу. Родители, конечно, загрустили, поскольку мне было всего лишь семь лет, но поверили этой женщине.

Хичам замолчал, наблюдая, как его трехногий пес неспешно зашел внутрь и пристроился рядом с хозяином.

— И они отдали меня.

— Кому?

— Человеку по имени Айман. Он продавал металлический лом со своей телеги. И проходил через нашу деревню. Ему нужен был помощник. Вот так я и оказался с ним.

Филателист снова умолк. Он посмотрел на меня таким твердым взглядом, словно собирался поведать что-то очень важное.

— День, в который я покинул свою деревню на заднике телеги с металлическим ломом, — сказал он, — стал первым днем моей жизни.


Поздним сентябрьским утром я смотрел сквозь огромные резные кедровые двери, сидя в том месте, которое в будущем должно было стать библиотекой. Я мог наслаждаться видом сада во внутреннем дворике часами напролет. Я наблюдал, как солнечный свет пробивается сквозь слои пальмовых листьев, как плющ преодолевает препятствия на своем пути. В центре сада росла прекрасная финиковая пальма. Высотой она была два с половиной метра или даже больше. Ее раскидистые листья отбрасывали зубчатую тень на побеленные стены. Внизу под пальмой стоял садовник и размахивал топором. Он что-то кричал дереву по-арабски.

— Не смей рубить эту пальму! — воскликнул я.

Садовник, единственный из всех работников, кто по-настоящему боялся меня, опустил топор и замахал обеими руками у своей груди.

— Мсье Тахир, — прошипел он весьма недовольно. — Никто и не собирался рубить дерево — я просто его пугаю.

— Это еще зачем?

— Я делаю это ради вас.

Я ничего не понимал.

— А какой мне в этом толк?

— Если дерево подумает, что его могут срубить, — хитро пояснил садовник, — то ради своего спасения оно даст самые вкусные финики из всех, что вам приходилось пробовать.

Но тут во двор вбежал возбужденный Хамза.

— Началось! Началось! — кричал он.

— Что началось?

— Они начали сносить трущобы!

Я залез на крышу, чтобы сцена действия была видна целиком. Пара бульдозеров-развалюх пыхтела по центральной дороге бидонвиля. За ними в маленьком белом автомобиле с арабской вязью на дверях следовал представитель властей. Обычно мирные, даже апатичные, сегодня жители лачуг проявляли бешеную активность. Женщины со страшной скоростью срывали с веревок сушившееся там белье; продавцы овощей упаковывали свой товар, а школьники гурьбой обеспокоенно носились по узким переулкам.

Высохший от старости имам стоял у мечети. Руки его были подняты вверх так, словно кто-то приставил револьвер к его груди. Бульдозеры остановились приблизительно в метре от него в полной готовности начать атаку на первый ряд домов. Жители этих лачуг пребывали в растерянности: то ли им бежать со своими пожитками, то ли оставаться внутри, уповая на милосердие властей. Белый автомобиль затормозил у первой хижины. Чиновник вылез из него, держа в руке папку с зажимом для бумаг. Группа в пятьдесят или более мужчин вышла из переулков. Они махали кулаками в сторону незваного гостя. Чиновник поднял папку вверх так, что бумажные листы зашуршали на ветру. Затем он жестом показал что-то бульдозеристам. Моторы одновременно взревели, как по команде.

Где-то там, в гуще событий, находились Хамза, Осман и Медведь. Я точно не знал, где они жили, но был совершенно уверен, что в этих трущобах. И если лачуги с жестяными крышами будут снесены, они вместе со своими семьями останутся без крова. И тогда мне, как их работодателю, придется взять на себя заботу об обеспечении их всех жильем.

Противостояние длилось час с лишним, чиновник размахивал своей папкой, толпа махала кулаками, а моторы бульдозеров отчаянно ревели. Удача сопутствовала толпе. Каким-то образом людям удалось уговорить представителя власти дать машинам команду отойти. Жизнь бидонвиля моментально вернулась в привычное русло: женщины принялись развешивать белье, старики присели в пыли, чтобы побеседовать о старых временах, собаки полезли копаться в отходах, а мальчишки стали дразнить ослов острыми палочками.

В ту ночь я встретился с Хамзой, который бродил по саду со своей самодельной саблей.

— Они дали нам неделю, чтобы убраться, — сказал он стоически. — По истечении срока наши дома будут снесены.

— А куда денутся все эти люди?

Хамза откашлялся.

— Нам предложили квартиры на окраине Касабланки. Но ни у кого из нас нет средств на первоначальный взнос.

— А сколько это?

— Сорок тысяч дирхамов.

— Но это всего лишь четыре тысячи долларов, — сказал я.

— Нам это не потянуть, — повторил он. — Никто не сможет заплатить. Поэтому мы никуда не уйдем.

Владеть Домом Калифа было мечтой, но в то же время и проклятием. В нашем распоряжении были десятки комнат, просторные кухни, много спален с встроенными ваннами, горячая вода и электричество, бесчисленные сады, конюшни, теннисный корт и плавательный бассейн впечатляющих размеров. Но у меня было неприятное чувство вины за то, что мы владеем всем этим. Рядом с нами, на расстоянии брошенного камня, Хамза, Осман, Медведь и сотни других людей теснились в жалких лачугах и жили при свечах. У них не было ни холодильников, ни плит, не имелось водопровода, приличных туалетов, не было возможности уединиться. И даже то немногое, чем они владели, находилось сейчас под угрозой.

Прежде чем Хамза растворился в темноте безлунной ночи, я подошел к нему и задал вопрос о будущем:

— Что все вы собираетесь делать?

Он щелкнул языком.

— На все воля Аллаха!


Несколькими днями позже я купил темно-зеленый корейский джип. Да уж, никакого сравнения с машиной мясника! Не было больше запаха гниющей крови, исчезла и тьма мух. Я заметил, что когда мы проезжали в новой машине по нашим трущобам, то люди бросали свои занятия и откровенно глазели на нас. Зохра сказала, что в джипе присутствовал барака, поскольку он был зеленым, а это цвет ислама. Этим и объяснился повышенный интерес окружающих. Зохра шепнула мне, что эта машина — самое удачное приобретение в моей жизни.

— Почему ты так уверена? — спросил я с сомнением.

— Так говорит Амина.

Я подумал, что настал момент больше узнать о джиннах.

— Скажи, Зохра, а Амина, она где? — поинтересовался я.

— Она живет на моем левом плече, — ответила девушка.

— Ты можешь увидеть ее?

— О да. Конечно могу.

— И на кого она похожа?

Зохра немного подумала и ответила:

— У нее прекрасное лицо. Амина похожа на ангела, и…

— Что и?

— И она около тридцати метров ростом.


Как-то раз (шла уже третья неделя сентября) я сидел в кафе на углу и ждал Зохру. И тут высоченный, приличного вида иностранец сел за соседний столик. Незнакомец слегка сутулился, поэтому голова его при ходьбе накренялась вперед, словно он привык к тому, что люди не здоровались с ним. На ужасном французском он заказал себе капучино и достал помятую газету «Геральд трибюн».

Было так необычно повстречать здесь говорящего по-английски иностранца, и мне очень захотелось побеседовать с ним.

Чтобы растопить лед, я наклонился к нему и спросил:

— Вы уже побывали на собачьих бегах? Мне говорили, что там совсем неплохо.

Молодой человек уронил газету на стол.

— У меня нет времени на собак, — по-техасски протяжно и мягко ответил он.

— Ох, — сказал я, — какая жалость.

Американец прикрыл ладонью глаза от солнца и в упор посмотрел на меня.

— Я надеюсь, что не пробуду в Касабланке дольше, чем мне необходимо.

— Вы здесь по делу?

Иностранец отвел взгляд.

— Вроде этого.

Я решил не приставать с расспросами, но тут он сам сказал:

— Я ищу кое-кого.

— О!

— Да, я разыскиваю девушку.

Я сразу же подумал о Зохре, которой срочно требовался кто-нибудь, поскольку Юсуф из киберпространства вероломно бросил бедняжку.

— Я, возможно, смогу помочь вам, — сказал я, — у меня есть одна знакомая…

Но американец перебил меня.

— Вы не понимаете, — быстро сказал он. — Я ищу девушку, с которой познакомился у себя дома, в Соединенных Штатах.

Он слизнул молоко с губ.

— Если честно, я видел ее всего один раз.

— И поехали ради нее на другой конец света, в Марокко?

Он протянул руку и представился:

— Я Пит.

Поскольку я все равно ждал Зохру, я попросил Пита рассказать, если это возможно, обо всем подробнее. Техасец допил свой капучино и поведал мне всю историю. Все началось в заполненном до отказа клубе в Амарильо, в Техасе, куда он пришел, чтобы потанцевать со своими друзьями по колледжу. В переполненном танцевальном зале ему приглянулась ослепительной красоты девушка — таких он еще не встречал. У нее были пухлые губки, высокие скулы и длинные темно-рыжие волосы. Не теряя времени, Пит поспешил к ней, и они начали танцевать. Оказалось, что он тоже понравился девушке. В перерыве между танцами американец пригласил красавицу выпить что-нибудь и узнал, что она родом из Марокко, что зовут ее Ясмина и что в конце недели она навсегда возвращается домой.

Пит сфотографировал ее на свой мобильник. И в этот момент телефон зазвонил. Пит жестами попросил Ясмину подождать его в баре, а сам вышел, чтобы ответить на звонок. Но когда он собрался вернуться, охранник у двери преградил ему дорогу. Никакие уговоры не подействовали.

— Когда мне наконец удалось проскользнуть через окно в туалете, — рассказал Пит, — Ясмины там уже не было. Я все обыскал вдоль и поперек. Возможно, она вышла через центральный вход, пока я лез в помещение сзади.

Пит вытер тонкие усики, оставленные капучино над его верхней губой, и заявил:

— Я должен ее отыскать!

— И вы проделали такой путь, чтобы отыскать девушку, с которой танцевали всего лишь раз?

Он подтвердил, что так оно и было.

— Как вы не понимаете, я теперь ни есть, ни спать не могу.

— И как, интересно, вы собираетесь искать Ясмину? Есть хоть какие-нибудь зацепки?

Пит достал мобильник и показал мне размытую фотографию темноволосой девушки.

— Вы знаете ее фамилию?

Пит покачал головой.

— Кто сообщает свою фамилию на дискотеке!

— Ну хоть что-нибудь вам известно?

Он снова качнул головой, сначала влево, потом вправо.

— Ничего, кроме…

— Кроме чего?

— Это может показаться смешным, но тогда в ночном клубе Ясмина заказала апельсиновый сок. Она сказала, что самые вкусные апельсины в мире растут в ее родной деревне, в Марокко. Если я найду эту деревню, то, я уверен, что отыщу и Ясмину.


Вскоре после полуденного призыва к молитве в парадную дверь постучали. Хамза всегда с жаром настаивал, что ему и только ему должно быть позволено впускать гостей в дом. Он объяснял это тем, что в Марокко приличный человек никогда не унизит себя тем, что опустится до такого низкого поступка: не станет открывать дверь в своем собственном доме. Стоит только мне коснуться ручки двери, и позор падет на весь мой род. Поэтому стоило мне только направиться к входной двери, как сторож оттолкнул меня и сам кинулся к дверной задвижке.

У порога стояла и ожидала, когда ее пригласят войти, какая-то женщина. Я сразу догадался, что это жена местного гангстера. На ней был шитая на заказ куртка из леопардовой шкуры, соответствующая шляпка и сапоги цвета слоновой кости до колен. Веки гостьи оттягивали тяжелые мохнатые накладные ресницы, а лицо было так обильно намазано косметикой, что, казалось, женщина только что сошла со сцены театра кабуки, где играла ведущую роль. Она представилась как мадам Нафиза аль-Малики.

Мне захотелось спросить, почему ее супруг заплатил двадцать тысяч долларов за то, чтобы спрятать или уничтожить документы на наш дом, но что-то остановило меня. Вместо этого я вежливо поздоровался и проводил женщину в дом. Хамза громко фыркнул, когда мы вошли в пустую гостиную. Сильно подведенные глаза мадам Нафизы аль-Малики бегло осмотрели комнату.

— Я вижу, вы занялись ремонтом, — холодно сказала она.

— Ну так, чуть-чуть, — ответил я.

— А разрешение властей у вас есть?

— Хм, ну да, — промямлил я, — конечно есть.

— Это хорошо, — заявила она, — поскольку в Марокко закон очень строг.

И гостья с усилием откашлялась, словно хотела сделать заявление.

— Если бумаги не в порядке, то власти запросто могут отнять у вас дом.

— Я уверен, что такого не случится.

Наступила пауза, во время которой гангстерская жена закурила сигарету, вставив ее в очень длинный мундштук.

— Ничего нельзя знать заранее, — сказала она.


Следующим утром спозаранку к нам прибыло сорок рабочих, во главе с прорабом, которому исполнилось по меньшей мере лет восемьдесят. На всех были такие костюмы, будто они нарядились для свадьбы. В обычной обстановке я накричал бы на любого, кто посмел бы заявиться ко мне в такую рань, но я был настолько потрясен их появлением, что пригласил всех на кухню и угостил мятным чаем. Рабочие принялись крушить деревянную лестницу, которая вела в нашу спальню. Подмастерье разбивал деревянные планки в щепки и аккуратно складывал их у стены. На место сломанной лестницы, к ужасу Рашаны и к радости Арианы, была поставлена грубо сколоченная самодельная лестница. Пятеро рабочих забрались по ней в спальню и принялись выносить наши постели на террасу.

Я спустился вниз, чтобы посмотреть, чем заняты остальные. Но ужасный грохот кувалд заставил меня вскоре снова подняться наверх. Я не поверил глазам своим: люди, которые уверили меня в том, что они каменщики, ломали одну из несущих стен спальни. Они пояснили мне на примитивном языке жестов, что комната должна быть расширена и поэтому одну стену необходимо снести. Они сказали, что нам придется найти какое-нибудь другое место для сна.

На первом этаже другая группа рабочих принялась вскрывать полы. Я запротестовал, говоря, что часть плитки вполне можно оставить.

— Вся плитка повреждена, — возразил древний прораб.

— Конечно, теперь повреждена, после того как с ней поработали ваши люди!

К полудню дом изнутри выглядел так, будто по нему прошла орда Чингисхана. Полы были вскрыты, повсюду валялась битая плитка, и большинство окон было разбито без всякой нужды. Рабочие отыскали и перерубили водопроводные трубы, перерезали электрические провода, не оставив целой ни одну стену. Строители, казалось, были весьма довольны результатами своей бурной деятельности. В полдень они развели костер из порубленной лестницы и, поставив на него большой котел, приготовили себе курицу с рисом. Когда куриные косточки были начисто обглоданы, рабочие улеглись на полу гостиной и глубоко, по-детски заснули.

Я набрался смелости и позвонил архитектору. Тот спокойным голосом осведомился о моем здоровье и попросил меня не принимать все так близко к сердцу.

— В первый день, естественно, бывает небольшой беспорядок, — добавил он.

— Ваши люди причиняют мне много ущерба, — запротестовал я. — Они просто ломают дом.

— Ради того, чтобы потом его перестроить и сделать еще лучше, — последовал ответ. — Верьте мне. Ни о чем не беспокойтесь.


Увы, помимо строителей у меня имелось немало других причин для беспокойства. Зохра после того, как ее бросил Юсуф, стала вести себя все более странно. Она завела привычку ходить во всем черном, подвела глаза сурьмой и убрала волосы в пучок, как это делают пожилые матроны. Я принял это за выражение скорби. Когда я попытался выразить Зохре сочувствие, она внезапно взбрыкнула.

— Вам не понять, — заявила она, — вы такой тупой!

Зохра стала все меньше и меньше уделять внимания работе, а когда я просил помощницу сделать что-нибудь, она неизменно отвечала, что занята. Я растерялся. Сторожа всегда были готовы прийти мне на помощь, но непоколебимая вера в мир духов заставляла меня сомневаться в целесообразности их советов. Поэтому я вновь пригласил на обед Франсуа. Он внимательно выслушал рассказ о моих проблемах и о том, что творили рабочие, и об одержимости джиннами сторожей. А за десертом я рассказал ему о тридцатиметровой подруге Зохры.

— Когда тебе начинают толковать о джиннах, — сказал Франсуа, — ничего хорошего не жди.

— Что же мне делать?

Француз вздохнул.

— Увольняй помощницу, пока не поздно. Отделайся от нее прямо сейчас. Если ты этого не сделаешь, то рак даст метастазы и все станет только хуже, значительно хуже.

Совет Франсуа был на удивление ко времени. Тем вечером я собирался встретиться с Зохрой в кафе, чтобы обсудить то, что нужно сделать по дому. Она часто опаздывала, поэтому, прождав сорок минут, я решил уже заплатить по счету и идти домой, но тут на мой мобильник пришло сообщение от Зохры: «Вы плохой человек. Джинны убьют Вас. Вам не будет удачи. Да хранит Вас Аллах».

Я попытался набрать номер Зохры, но не мог дозвониться. На следующий день я получил от нее письмо по электронной почте. Это пространное, на шести страницах, послание содержало в себе разглагольствования о лжи и обмане. Под конец Зохра писала, что она сообщила в полицию, что я — террорист, а она сама укрылась в горах с тем, что «по праву принадлежит ей». Завершалось все зловещей припиской о том, что «Амина знает правду, и эта правда прозрачней стекла».

Я сразу же направился в банк, чтобы проверить, целы ли деньги. Оказалось, что нет. Пропало чуть больше четырех тысяч долларов.


Начало октября оказалось ужасным временем. Ежедневно появлялись новые проблемы, и у меня возникло ощущение, что решение переехать в Марокко было самой большой ошибкой в моей жизни. Мелочи вроде оплаты счетов или контактов с властями дополнительно отягощали мою и без того нелегкую жизнь. Таинственное исчезновение документов на дом создавало еще одну проблему, и для того, чтобы решить ее, требовалось знать местные условия. Что же касается строителей, то тут и вовсе не было надежды изменить что-либо к лучшему. И дело не в том, что я постепенно терял контроль над ними, поскольку я изначально и не владел ситуацией. Я корил себя за мягкотелость, проявленную в первые дни. Я платил деньги вперед всем, кто просил об этом, в надежде, что это решит все проблемы.

Много переживаний доставила мне Зохра: я никак не мог понять, зачем ей понадобилось сбегать от меня. Однако вместо того, чтобы прийти в ярость, я загрустил. Я чувствовал, что скатываюсь в депрессию. Я начал скучать по простой жизни в Англии — стране, где никогда ничего необычного не происходит. Я тосковал по унылому серому небу, по пустым разговорам ни о чем и, к своему собственному удивлению, я скучал по английской кухне.


Первая неделя октября подходила к концу. Однажды поздним утром, когда я еще нежился под периной, не испытывая никакого желания вставать с постели, чтобы встретиться лицом к лицу с реальностью, в спальню, в которой мы жили как беженцы, ворвался Медведь.

— Мсье Тахир, — сказал он с ужасом в голосе, — у нас произошел несчастный случай.

Я вскочил с кровати и поспешил по длинному коридору на веранду, где рабочие обступили лежавшего на полу человека. Он еще дышал, но было ясно, что по крайней мере одна нога у него была сломана, а вдобавок, возможно, была сломана и рука. Старый прораб показал мне на высоченный, пятиметровый стеклянный потолок. В пробитом стекле четко вырисовывался контур человека. Он напоминал рисунок из комиксов.

— Бедняга провалился сквозь стекло, — пояснил прораб.

— Чудо, что он еще жив, — ответил я. — Позвоните архитектору.

— Я уж позвонил, — сказал прораб.

Минут через десять до нас донеслось мягкое урчание «рэйндж-ровера», пробиравшегося через трущобы. Архитектор ворвался в дом, посмотрел на раненого рабочего и сразу же заорал на прораба, сомкнув пальцы рук с такой силой, что они покраснели. Он так и сыпал указаниями.

— Дело плохо, да? — неуверенно спросил я.

— Ничего подобного. Беспокоиться нечего. Такие пустяки время от времени случаются.

Я было завел речь о технике безопасности. Ведь у рабочих не имелось ни касок, ни перчаток, ни защитных очков, словом, ничего, что способствовало бы безопасности проведения работ; к тому же все лестницы сколачивались из подсобного материала прямо на месте, когда в них возникала необходимость.

— Мы в Марокко так всегда делаем, — сказал архитектор, пригладив бровь кончиком пальца. — Бывают, конечно, травмы, куда ж без этого.

— А пострадавший не подаст в суд? — почти прошептал я.

— Конечно нет, — ответил архитектор спокойно, — это Касабланка, а не Колорадо.

— Ну, если так, то я хотя бы куплю ему радио. Бедняге придется надолго лечь в больницу. Я хочу, чтобы он ощущал нашу заботу.

У архитектора даже лицо задергалось.

— Еще чего! Даже не выдумывайте! Стоит вам только так поступить, мигом найдется масса желающих падать с крыши. Вы не понимаете, что творится в голове у марокканца.


Следующая неделя только прибавила проблем. В понедельник повариха распорола себе запястье фруктовым ножом. Стены кухни были забрызганы кровью, ну прямо как в фильме ужасов. Как ни удивительно, но она выжила. На следующий день садовник свалился с лестницы, подстригая куст, а в среду, когда я включал свет в кухне, меня шарахнуло током так, что я упал. Четверг выдался в целом спокойный, хотя я и обнаружил лужу крови в комнате, которая должна была стать нашей столовой. Несмотря на мои упорные расспросы, никто не признался, что кровь была его. А в пятницу, в пятницу мы оказали сопротивление властям…

Дело было так. Мы только что закончили обедать на террасе, когда услышали стук: кто-то стучал кулаком в дверь сада. Стук сопровождали громкие крики по-арабски, звучавшие как угрозы. Откуда ни возьмись появились Хамза и Осман. Они подскочили к двери, подперли ее и послали Медведя за рабочими.

Я подошел и поинтересовался у Хамзы, кто это пытается сломать дверь снаружи.

— Это полиция, — ответил он.

— Так, наверное, их нужно впустить, — сказал я.

— Мсье Тахир, s'il vous pla^it! — раздраженно возразил он. — Их нельзя пускать ни в коем случае.

Пока мы стояли там и не пускали представителей власти, я понял, что мне еще многое предстоит узнать о Марокко и о том, какие тут у них порядки. В Англии в нас с детства воспитывали определенное уважение к полиции. Возможно, мы и не испытывали к полицейским особой симпатии, но мы считали себя обязанными повиноваться им, нравилось нам это или нет. И если бы взвод английских бобби принялся стучать в дверь, то большинство моих соотечественников сочло бы своей обязанностью открыть им и поинтересоваться, зачем пожаловали полицейские.

— Хамза, а почему полицейские пытаются взломать нашу дверь?

Сторож с удивлением посмотрел на меня и ответил:

— У вас нет разрешения на строительные работы.

— Разве? А мне казалось, что есть.

— Нет конечно. Его у вас нет. Его ни у кого не бывает.

— И это так принято, что полиция барабанит в дверь?

Хамза повеселел.

— О да, мсье Тахир. Это — обычное дело.


Глава 4 | Год в Касабланке | Глава 6