home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Понимание необходимости

выполнить свой долг

требует забвения

собственных интересов.

Виктор Гюго

Стефан Айсер весь сжался, готовясь к прыжку: алхимик надеялся, если начнётся драка, воспользоваться суматохой и рвануть подальше из закутка. Не единожды жизнью побитому человеку не хотелось угодить под очередной удар далеко не маленьких кулаков пьяных матросов. Стефан знал этот сорт людей, умевших веселиться, только напившись дешёвым грогом и разукрасив десяток-другой рож таких же точно балагуров. Правда, среди этого десятка-другого попадались и лица случайно попавших под руку людей — чаще всего, именно Айсера…

И внезапно разум алхимика пронзила мысль: а не был ли он, Стефан, уже повидавший жизнь, противен самому себе, в бытность Бертольдом, молодым, талантливым (если не гениальным) юношей? Шварц трусливых, боязливых, себялюбивых, шарахающихся от любой опасности ненавидел — и стал через не так уж много лет таким же эгоцентричным трусом… Вот она, судьба-шутница, любящая выворачивать всё наизнанку, белое делать чёрным, а чёрное — грязно-серым, героев — трусами, а трусов — героями.

Но мысль эта потопталась-потопталась — да и убралась куда подальше, не желая присутствовать при «битье морд».

Шаартан лишь подбоченился. Прикрыв глаза, он тихонько, про себя, молился Пустынному пастырю, хранителю его народа. «Странно, а ведь… сколько же я не возносил молитвы? Десять лет? Пятнадцать? А ведь всё так же чётко помню каждое слово. Бывают же чудеса в Хэвенхэлле, которые даже ангелы не видывали».

Альфред выпятил грудь, уверенный в том, что вот-вот представится возможность показать кнехта («Эй, а почему это кнехта? Здесь и сейчас — я рыцарь, рыцарь, рыцарь!!!») Белого Ордена во всей красе.

Только Анкх совершенно не волновался: вглядевшись в лица приближающихся матросов, ангел усмехнулся, отряхнул запылившуюся одежду — и вышел навстречу балагурам.

— Ну и где же вас носило всё это время? — укоризненно, с лёгкой усмешкой, произнёс Анкх — и раскрыл объятия навстречу матросам.

Те, не сговариваясь, расхохотались и бросились к хэвенцу, не выказывая ни малейшего следа дыхания «зелёного змия». Тот из матросов, что чуть повыше, с особо скаредной ухмылкой, хлопнул по плечу Анкха, и при это раздался дикий шум, что Альфред испугался за жизнь хэвенца. Но ангел будто ничего и не почувствовал, ответив дружеским «похлопыванием» кулаком по рёбрам высокому.

— А эти ребятки, как я гляжу, ни беса не могут понять, что происходит! — заметил низкий, подмигивая глазом, пронизанным красными прожилками. — А, чего с них взять-то! Сухопутные! Мозги без качки у них застаиваются!

— Застаиваются, Ивор, застаиваются! — подхватил высокий. — Хотя ваш дружок, что нашего «Кукшу» отыскал, понятливым оказался. Только он так хорошо прятался, что весь порт мог заподозрить в нём хоть демонолога, хоть агента Белого Ордена! Вот смеху было! Умора!

Высокий загоготал, отчего, как показалось Шаартану, затрясся сам небосвод. Честно говоря, и некромант, и кнехт, и алхимик пребывали в полнейшем недоумении: кто эти двое, почему они не пьяны, откуда… Ах да, «Кукша!». Выходит, Сиг корабль отыскал!

— Слышали мы набат, да только начальник порта нашему капитану велел не волноваться: мол, утрясётся всё, не извольте беспокоиться, образуется. А у меня, Анкхище, аж сердце закололо: сам ветер нашептал, что это ты там бучу устроил, чтоб мне рыбу тысячу лет кормить! Вот тебе Великий Якорь, не вру, закололо сердце!

— Угу, после пятой или шестой бутыли грога закололо, а? — Ивор (так, судя по всему, звали низкого матроса с «Кукши») подмигнул. — Ну да ладно здесь воздух сотрясать, ещё бурю подымем. Айда с нами, к «Кукше», дорога чиста. Сами проверили, капитан велел, когда послал за… за вами.

Похоже, матросам, мягко говоря, до собратьев Анкха по несчастью (и по забегу, конечно же) не было никакого дела.

— Пойдём двумя группкам: Магнус, ты, Анкх, и вот этот, южанин, из Песков, кажется… Остальные — со мною. Если всё то, что рассказал нам ваш парень, то лучше соблюдать меры предосторожности. Да и капитан велел вас сберечь. Так что… Двинули! Магнус, ходу, ходу!

Ивор даже подтолкнул своего друга (ну, как, подтолкнул… это слово подходит и под раздачу двух пинков под мягкое место), чтобы тот действовал побыстрее.

— Делайте вид, что ничего такого уж особливого не происходит, что всё идёт так, как надо. Кардорцы уж точно будут присматриваться к людям, которые шарахаются от каждой тени. Или, может быть, сыграйте пьяных… А, сыграете ведь?

— Мне даже играть не придётся, усталость за опьянение сойдёт, — криво улыбнулся Анкх, подмигивая Ивору.

Моряк ответил широкой ухмылкой, ещё раз «подтолкнул» почти успевшего скрыться прочь Магнуса. Последний же жестом показал, что сделает с надоедливым Ивором, набрал в грудь побольше воздуха — и поплёлся, шатаясь и изредка икая, к порту. Шаартан, у которого щека передёрнулась (то ли от омерзения к моряку или предстоящему фарсу, то ли от волнения), шёл, поддерживая за плечо хэвенца.

— Вот сейчас пообождём — и тоже двинем, но по другой улице. Кстати, парни, а за что вас в каталашку-то?

— За доброе дело, — с вызовом ответил Альфред.

Стефан же промолчал, картинно разведя руками.

— Ну-ну, все туда, в каменную, за добро попадают, — осклабился Ивор. — И всё ж не завидую я стражникам. Такая решительная команда подобралась у Анкха, хотя и он сам парень не промах, скажу я вам. Ходили мы в шторм с ним, так…

— А не пора ли и нам пойти, а? — Айсер ничуть не горел желанием послушать очередную моряцкую байку, он ими был сыт по горло уже.

— Пойти да пойти, так и норовите обидеть старого, бедного Ивора.

Моряк карикатурным жестом утёр воображаемую слезу со щеки.

— Хотя, конечно, поговорили — и хватит, в «глаз урагана» пора. Двинулись. Вы говорите о каких-нибудь пустяках, а когда встречаться на пути местные будут, не подавайте ни малейшего виду, что их опасаетесь. Ясно?

— Да, — Айсер ответил за себя и кнехта.

— Ну тогда — в рейс! Склянка зовёт и всё такое! — рассмеялся Ивор.

По пути моряк выплясывал какой-то особо изощрённый танец: то припадал на колени, хватаясь руками за затылок, то подпрыгивал… Прохожие или в кулачок смеялись, или «изволили ржать во весь голос», или хлопали в ладоши. Похоже, что для них подобное поведение матроса было не в диковинку: гуляет ведь человек, гуляет, не смей мешать!

А у самого порта, когда уже было и плеск волн слышно, и запах солёной воды мешался с «ароматами» рыбного базара, Альфред обратил внимание на корабль с белыми парусами, на которых был вышит до боли знакомый символ. Меч, направленный остриём вниз, опоясанный красноватой молнией, пронзающий чёрную твердь. Один из символов Белого Ордена… А значит… Белый Орден — был здесь! Совпадение?

Да и у Стефана Айсера как-то на душе кошки скребли…

Ивору надоело плясать, и последние минут пять он, не отвлекаясь ни на что, насвистывал какую-то песенку.

— А вот и дошли! — радостно произнёс моряк.

Шагах в двадцати, приколотый к пирсу, покачивался когг китобоев. Почти стёршаяся надпись на левом борту гласила, что это тот самый «Кукша».

«Ни души не видно… А где же остальные? Где этот Магнус с Анкхом и Шаартаном? — чувство опасности так и стучало в сердечный гонг, возвещая о близких неприятностях. — Что-то я стал мнительным, как…»

— Белый Орден! Именем справедливости и добра, оставайтесь на месте!

Гром средь белого дня — и тот звучал бы тише, приятней и более что ли, ожидаемей.

Стефан повернулся на каблуках — и застыл на месте. Путь назад, в спасительные кварталы, был перекрыт рядом закованных в броню рыцарей. Белые плащи, развевающиеся за спиной, непроницаемое выражение лиц, высвобожденные из темницы ножен мечи, сверкавшие в лучах заходящего солнца щиты…

Пятнадцать или двадцать рыцарей Белого Ордена — и то, лишь позади Айсера. Алхимик вновь развернулся: впереди, ощерившись взвёденными, готовыми к бою арбалетами, встала ещё одна цепочка воинов.

«Что слева? Пирс… Море… Пути нет! Справа? Справа… справа… справа… Справа — тоже кипенная белизна доспехов, и как только в подобной чистоте сохраняют вооружение, рецептик бы их отбеливателя… Стефан, думай о своём спасенье, а не об алхимии! Жизнь дороже… Эх, Стефан… Как же ты… Как же я изменился… Даже другим именем зову себя… Бедный, бедный Бертольд…» — мысли с неизмеримой скоростью проносились в голове алхимика, перетекая одна в другую, закольцовываясь, налезая одна на другую, мешаясь и путаясь.

А ведь когда-то человек, ныне зовущий себя Стефаном Айсером, Ледяным Венцом, был совершенно другим. Мир изменил его, некогда упрямого, целеустремлённого идеалиста, изменил исподволь, незаметно для самого алхимика. Мир — он такой, он не любит выделяющихся, не любит тех, кто умеет пойти наперекор судьбе, наперекор всем, лишь бы достигнуть цели…

Агнор встречал Бертольда, решившего теперь поменять имя на Стефан (во избежание каких-либо проблем с друзьями и партнёрами отправившегося на тот свет Алармуса Дэмна), не так уж и гостеприимно. Этот город любил деньги — те самые кругляшки, звенящие в твоём кошельке, на которые можно купить что угодно. Разве что совесть, честь и ту истинную любовь, которые уже начинали почитать за придуманную сошедшим с ума менестрелем, нельзя было приобрести за серебро или золото. Хотя находились люди, которые и утверждали обратное: всё, абсолютно всё начало продаваться, а что не продавалось — можно было купить. Ведь главное — цена, а там уж и договориться можно.

Остановиться уже и не Бертольд, но ещё вроде как и не Стефан, решил в таверне со звучным названьем «Одинокий единорог». Хозяин здесь был пусть и не деланно приветливый, зато и не особливо любопытствующий. Жить в заведении такого человека оказалось легко, разве что соседи не внушали доверия. Но что уж поделать? Если вдуматься, то Стефан (всё же — уже практически Стефан) и сам был из не самых приятных и миролюбивых личностей. Алхимик боялся даже подумать, сколько же человек умерло от его рук или от его «чёрной пыли».

Думать об этой гадости Айсеру не хотелось вовсе — проклятое изобретение довлело над совестью бедного юноши… Хотя — почему юноши? Стефана можно было уже назвать мужчиной в самом начале расцвета.

Деньги начали подходить к концу: еда, кров, кое-какие покупки практически опустошили кошель алхимика, и без того не самый тугой. Пришлось задуматься, а как же заработать денег. А без кругляшей, клятых кругляшей — пришлось бы распрощаться с только-только полюбившимся «домом». А куда было податься? Единственное, что более или менее умел Стефан-Бертольд — заниматься алхимией. Что он не перепробовал, всё делал из рук вон плохо, даже портняжничать сносно Айсер не научился, не то что уж… Хотя, нет, было ещё одно занятие — азартные игры, в них алхимику подчас везло, и везло безумно! А бывало, что к концу игры на дне кошелька оставался медяк-другой, зато в карманах оппонента тихонько звенело серебро с золотом.

Раздумья затянулись ненадолго — и вот уже начался поход по алхимическим лавкам и лабораториям города. Беда в том, что в Агноне чужаков привечали ещё менее, чем в Агноре. Городок, пускай и портовый, был довольно-таки неприветлив для чужаков. Да, вас с распростёртыми объятиями встречали (особенно если денег хватало) купцы и стражники, торговцы и ремесленники, но как только от разговора по поводу торговли или свежих слухов переходили к делу…

«Знаете, сударик, приходите-ка завтра-послезавтра, подумаю, на какие работы я смогу Вас взять» — и холодная стена отчуждённости, безразличия, а подчас — и презрения — вырастала напротив Стефана. А иные, честные, прямо так и говорили: «Парень, вот ты думаешь, у меня своих охотников не хватает? Да полным-полно, можешь мне поверить! И я буду совершенно незнакомого мне человека принимать? Думаешь, я хочу пустить на ветер моё дело? Думаешь, я хочу, чтобы славные агнонцы тыкали в меня пальцами и говорили, что своих сограждан не уважаю, какую-то голь перекатную взял? Иди -ка ты, парень, к кому другому наниматься!»

Это было время отчаяния. Руки не просто опускались — они отрывались от тела, падали на землю, втаптываемые в грязь канав человеческим недоверием и презрением. Вечером, в каморке таверны, не раз и не два думалось Стефан Айсеру, что лучше бы он остался у Алармуса, смирился с тем, что «чёрная пыль» несёт гибель и боль. Невозможность творить, жизнь сделали с алхимиком то, что не смогли сделать люди ни в детстве, ни в Цеху алхимиков, ни в лавке Дэмна…

Вот какая она судьба-насмешница, судьба-арлекин, судьба-палач, перед который сам Палач кажется смешным, весёлым бездельником…

— Без обид, ребятки, лады? — подмигнул Ивор. — Мне капитан приказал — я и сделал, а капитан — он и на суше капитан…

Стефан ничего не ответил — словами ничего не ответил. Но его взгляд, его поза… Да, ярость и бесшабашность Бертольда Шварца на мгновение прорвала стену страха, нерешительности и дрожи за свою жизнь Стефана Айсера. Алхимическая печь — а не глаза! Не руки — а молотки судей. Не человек — воплощённое презрение, вот кем сейчас был Стефан-Бертольд.

— Братья рыцари! Я кнехт Белого Ордена, Альфред Эренсаше! Я…

— Разберёмся, кто ты там! — послышалось из-за рядов щитов «беляков». — Стоять на месте! Шелохнётесь — хоронить нечего будет.

Айсер, с полубезумным выражением лица, с холодной решимостью, мешавшейся с пламенем из горнил бездны, — в глазах, поднял руки вверх.

— Зато теперь и бегать не надо, набегались уж, — спокойно (но чего же ему это стоило!) произнёс Стефан.

У алхимика больше не было сил убегать, от самого себя ведь не убежишь. Айсер отрешённо наблюдал за тем, как подходят «беляки», не отнимая рук от спусковых рычагов арбалетов, как они скручивают руки («А ведь не чувствую ничего») и Альфреду, и самому Стефану, как бесчувственно глядит Ивор, как злобно выпучены глаза за забралами белых шлемов…

Но больше всего врезались в память два облака: одно — на небе, а другое — ниже, облако-парус, такое огромное, казавшееся ослепительно белым. Ветер трепал это «облако», а оно всё не сдавалось, будто желая не покоя, а бури, шторма, урагана…

— А я сам ждал таких бурь, глупый человечек с мятежной душой, — сквозь зубы проговорил Стефан… Стефан? Нет, Бертольд вновь пришёл в этот мир.

Создателю «чёрной пыли» надоело прятаться, надоело убегать от самого себя. Теперь алхимик не боялся сражаться, не страшился ни битвы — кто такие «беляки» по сравнению с самим собою? А Бертольд смог победить самого себя, смог, а всё остальное — неважно. Осталось только доказать этому миру, что Шварц вновь жив. И мир об этом узнает, о, как он узнает!

* * *

— Что такое, Магнус?

Шаартан почуял неладное: моряк тем больше волновался, чем ближе был корабль, хотя всё должно было бы быть наоборот. Некромант не доверял этому незнакомому весельчаку.

— Что-то не так, Магнус? — а вот уже «проснулся» и Анкх. Хэвенец с каким-то странным выражением смотрел на озиравшегося по сторонам, едва ли не дрожавшего матроса. — В шторм ты не был таким взволнованным. Что нас ждёт на корабле?

— Как ты… — Магнус умолк на полуслове, остановился…

— Хорошо, там вас ждут «белочки», из Ордена. Капитан договорился вас отдать, за деньги. Но…

— Спасибо, что сказал, Магнус, — ангел благодарно кивнул. — Как думаешь, нам следует идти дальше?

Моряк и Анкх смотрели друг другу в глаза, недолго, всего лишь вечность — и Магнус отвернулся первым.

— Я… мне приказал капитан. Прости, Анкх! Но приказ капитана — это приказ капитана! Это…

Как непривычно было слышать такие слова от бывалого, обветренного штормами, измочаленного рифами матроса.

— Я знаю, что такое приказы, Магнус. Точнее, я помню, что это такое, — засеребрились призрачные крылья за спиной Анкха. Засеребрились — и вновь пропали. — Мы можем идти дальше. Мы можем остановиться, убежать… Что вы выберете… Друзья?

Ангелу нелегко далось последнее слово.

— Мы пойдём. Но… придётся уж «белякам» скорректировать свои планы, — хитро прищурился Шаартан…

* * *

— Рад, искренне рад Вас видеть здесь, сударик Стефан Айсер. Или Вас лучше звать Бертольдом Шварцем?

«Беляки» привели алхимика вместе с Альфредом в капитанскую каюту орденского флейта. Там их встретил довольно-таки милый с виду, располневший за годы тишины и спокойствия черноволосый усач. Красноватые щёки, трёхдневная щетина, нос, которому бы сам орёл позавидовал, не сходящая с лица улыбка — и холод, жуткий холод в серо-зелёных глазах, недобрый блеск кирасы, отражавшей свет горящих свечей… Именно таким предстал перед Стефаном Айсером и Альфредом рыцарь-магистр Белого ордена Бертран Дебаярад. Он старался показать себя добродушным, приветливым человеком — но глаза, глаза… Да и хорошие люди вот так не приглашают «в гости», как Бертран.

— Я думаю, Вам глубоко наплевать на мои желания, сударь Бертран, поэтому не стоит из себя строить вежливого и внимательного человека, — холодно ответил Стефан-Бертольд. — Давайте лучше перейдём к делу: зачем я Вам нужен? К чему Белому Ордену скромный алхимик?

— Кнехт Альфред, и как ты только с ним управлялся! — всплеснул руками рыцарь-магистр. — Но ты справился со своим делом, отыскал и помог привести его ко мне, этого столь необходимого Белому Ордену человека… Завтра же мы начнём подготовку к твоему посвящению в рыцари. Ты ведь об этом так мечтал, Эренсаше?

Этот голос обволакивал, накрывал с головою, мешал сопротивляться. Альфред чувствовал, что вот оно, рядышком, рыцарское звание, мечта юности вот-вот сбудется, никто не будет звать его деревенщиной неотёсанной, чурбаном, грязью из-под сапог «благородий»…

И всё-таки что-то там, в глубине души кнехта Эренсаше, сопротивлялось. Альф чувствовал, что здесь что-то не так, не… по-рыцарски, что ли? Честью здесь если пахло, то — проданною честью, гнилой, показной. Это как если бы вместо золотых шпор рыцарю предложили деревянные, изъеденные жуками-короедами снаружи и термитами — изнутри.

Противилось сердце предложению рыцаря-магистра, которое сперва, какие-то недели назад, выглядело таким притягательным, желанным…

— Чего же ты раздумываешь, кнехт Эренсаше? — подмигнул рыцарь-магистр. — Позовите сюда кнехта Сигизмунда Вазу!

Последние слова Бертран громогласно… проревел, наверное? Ибо на человеческий голос это было мало похоже.

За дверью каюты раздались спешно удаляющиеся шаги.

Корабль чуть покачнулся: волна, наверное, нахлынула…

— А Вы успокойтесь, сударик Шварц, успокойтесь! Чувствуйте себя как дома, вот, присядьте!

Дебаярад широким жестом указал на казавшийся таким мягким, таким манящим плетёный стул. Ноги Бертольда уже не просто зудели — они просто отказывались двигаться, распространяя по всему телу волны боли. Но слабость перед Бертраном показать совершенно не хотелось. Бертольд решил вернуться и — и надо было возвращаться сразу, полностью, встать во весь рост, гордо выпрямившись, и сказать в лицо каждой сволочи: «Я! Снова! Здесь!».

— Мой дом навсегда потерян благодаря таким людям, как Вы, рыцарь-магистр, — горделиво бросил Шварц.

В глазах Бертрана промелькнуло… Промелькнула… Трудно было сказать, какие именно мысли пролетели в голове у рыцаря-магистра, а уж какие чувства были на душе у этого «беляка»… А вот предположить — да, предположить можно было! Гнев, ярость, недоумение, уважение… Да мало ли что это могло быть?

— Я не ожидал, что Вы, сударик Айсер, окажетесь таким принципиальным и злобным. Неприятно. Что ж, не хотите без чинов и прикрас общаться — извольте! — Бертран прищурил глаза. — Кнехт Альфред Эренсаше, Вы можете быть свободны. Труба призовёт Вас только завтра.

Сколько же льда плавало среди рифов этого голоса! Альф только сейчас заметил, насколько ему неуютно в обществе рыцаря-магистра. Что-то такое… нерыцарское было в Бертране Дебаяраде. Не должен настоящий белый рыцарь себя ТАК вести!

Эренсаше коротко кивнул и, бросив последний, полный надежды и неуверенности взгляд, на Стефана Айсера… Или, как его там, Бертольда Шварца? За последние минуты алхимик изменился до неузнаваемости. Где был тот трусливый заяц? Или, может, вся эта трусость была показной, может, храбрость копилась в сердце этого человека? Ведь не каждый храбрец сможет выдержать взгляд рыцаря-магистра Белого Ордена.

— Что ж, а теперь мы можем поговорить без лишних ушей.

Бертран устало присел на узкую кровать, привинченную к стенке каюты. Снова качнуло, на этот раз сильнее. Да что же это, шторм, что ли, собирается?

Рыцарь-магистр не отрывал взора от Бертольда, стоявшего прочней и прямей древнего каменного истукана из долины Каменного Червя.

— Эта встреча могла произойти намного раньше, но ты, Шварц, всё никак не желал этого, бежал, бежал… А зачем ты бежал, Бертольд? Я знаю твою историю, по крупицам разузнал. Интерес к тебе у меня пробудился ещё в тот день, когда пришла весть о странных немагических взрывах в Агноре. Затем — смерть одного из главарей банд городских, Алармуса Дэмна вместе с более чем десятков помощников… Ведь выжил только лишь один человек, один! И это был — ты. А после… А после какой-то Стефан Айсер объявился в Агноне, показав себя с наилучшей стороны в алхимическом деле, а уж что он там творил, что творил! Становилось всё интересней и интересней, особенно если немножко поднапрячь орган, которым ты думаешь — и вот, браво, оле! Ты догадываешься, что Стефан Айсер и Бертольд Шварц — или невероятно тесно связаны, или вообще, один и тот же человек. И Ордену нужен такой человек, создатель «чёрной пыли». Так ведь, кажется, называется тот состав, что ты, алхимик, создал? Что же ты молчишь, удивлён моей осведомленности?

Нет, Бертольд с недавних пор (этак за предыдущий день) отвык удивляться. Рыцарь-магистр кое-что знает из биографии скромного алхимика? Пускай! Это не было чем-то особо секретным, вроде имени настоящего отца короля агнонского или рецепта бессмертия. Бертольд не удивлялся — Бертольд вспоминал…

На шестой день поисков человек, ставший ныне Стефаном Айсером, впал в отчаяние. Практически все лавки и лаборатории алхимиков города были посещены, а некоторые — и не однажды!

Оставалось ещё два или три места, в самом сердце Агнона, в считанных шагах от дворца губернатора города, герцога Паничанского. Однако надежды на успех здесь не было: если уж на задворках отказали, так отсюда и вовсе прогонят… И всё-таки — Стефан рискнул!

Озираясь по сторонам, чувствуя себя нищим попрошайкой, тайными путями пробравшимся на королевский пир, Айсер робко постучал в дверь алхимической лавки. Одна эта дверь стоила целое состояние! Красное дерево, позолоченная дверная ручка, вместо привычного дверного колокольчика — какие-то незнакомые свистульки, блестевшие серебром и медью. Диво, а не дверь!

— Входите! — послышался через мгновенье голос из лавки, утробный такой, властный, голос человека, не терпевшего ни малейшего возражения.

Стефан Айсер, сглотнув, толкнул ту самую дверь (чего же она всё лезла и лезла в мысли алхимика?), сделал первый шаг… И остолбенел. Человек, прежде звавшийся Бертольдом Шварцем, решил было, что попал на небеса, в райский сад. Точнее, райский цех — цех алхимиков.

Широкие полки, начинавшиеся у самого порога, уходили вглубь магазина, теряясь в полутьме. Драгоценные камни соседствовали здесь с колбами, наполненными жидкостями всех цветов, бутафорские (хотя Стефан засомневался в этом, приглядевшись) черепа всевозможных животных (и, кажется, не только животных, но и представителей народов Хэвенхэлла) — с богатейшими гербариями, а книги… Книги, господа, книги! Знакомые труды перемежались с абсолютно неизвестными Айсеру, простые книжки — и те самые произведения искусства, что с величавой гордостью зовутся манускриптами!

— Проходите, проходите!

А это говорил сам хозяин лавки, чуть не затерявшийся меж бесчисленными стеллажами.

Одет он был совсем неброско: рабочая куртка с засученными рукавами и передник, делавшие этого человека похожим на столяра или плотника, лента, стягивавшая волосы… И — руки. На них взгляд Стефана задержался надолго. Хотя хозяину лавки было на вид не больше сорока лет, но кисти его рук скорее подходили семидесятилетнему старику. Скрюченные пальцы, пергаментная, потемневшая кожа, будто бы натянутая меж пальцами-мачтами парусина.

— Интересуетесь, сударь? Что Вас сюда привело? Ко мне не так часто заходят люди… мягко говоря… вашего сословия, — хозяин лавки несколько замялся.

И вправду, Стефан выглядел едва ли лучше обедневшего ремесленника. Одежда поизносилась, кое-где пришлось залатать, башмаки вот-вот должны были попросить каши.

— Да я… знаете ли… Работу ищу. Подмастерьем хотя бы…

— Хм. Вы, наверное, не из Агнона? Это заметно по Вашему выговору, так вот, сударь: я не беру подмастерьев уже лет как пятнадцать. За эти годы ни один человек, желающий стать алхимиком, не смог показать знаний, достаточных хотя бы для хранителя реагентов! Я даже не говорю о помощниках, а уж подмастерья!!! Сударь, нет, совсем нет! Молодёжь всё тупеет и тупеет, желая лишь загребать деньги лопатами, но при, этом не делая для этого ничего. Ничего, слышите? Мне это надоело, и потому я остался без учеников. Что ж, лучше так! Вы даже, наверное, не можете представить, каково это, когда ты трудишься, стараешься вбить очередному остолопу горсточку знаний, а потом понимаете — всё это к Палачу полетело! Всё рухнуло, всё напрасно!

Говоря это, алхимик походил, на разъярённую птицу, чьё гнездо кто-то только что разорил, украл детёнышей и ещё при этом сообщил, куда отправился…

— Поверьте, мэтр, я знаю, каково это, — холод в голосе Стефана вмиг остудил боевой пыл хозяина лавки. — И я могу доказать свои знания на деле. Хоть сейчас. Хоть в полночь. Хоть перед самим Палачом.

И знаете, что? Этот разгневанный алхимик внимательно посмотрел на Стефана и произнёс:

— Я покажу, где у меня печь…

С того дня Айсер стал подмастерьем мэтра Антония Циульса. Двое алхимиков, по-своему гениальных, по-своему — неприспособленных к жизни, замечательно сошлись характерами. А что творилось, когда они вдвоём брались за создание какого-нибудь порошка или зелья! Это нельзя было назвать ремеслом — это можно было назвать искусством, и причём — высоким искусством!

Айсер понял, что попал туда, куда всегда так стремился: в то место, где сможет спокойно работать, творить, идти дальше и дальше, совершенствуя свои знания, используя их для блага людей…

И снова — Стефана ждало испытание судьбы. В самый несчастливый в жизни Айсера полдень в алхимический магазин мэтра Циульса зашёл не кто иной, как губернатор Агнона, Герцог Паничанский Рудольф. Окружённый полутора десятками свитских, разодетый в парчу, тощий и бледный, как скелет, не отнимавший от носа надушенного платка — этот человек менее всего походил на человека, способного управлять огромным городом, Однако, как ни странно, ему это пока что удавалось. Быть может, он просто строил из себя франта-недотрогу, про себя насмехаясь над придворными льстецами? Кто знает… Позже, в пору скитаний, Стефан нередко задумывался над тем, а не щит ли это, щит от жизни? Айсер так этого и не узнал…

— Милорд! Я невероятно рад Вас видеть в моём скромном заведении. Надеюсь, Вы пришли сюда по делу? Мне было бы приятно оказать Вам услугу…

Подобные речи трудно давались Циульсу: он не любил пресмыкаться или «лебезить», но — именно так можно было зазвать к себе богатого клиента. Жить-то надо…

Раньше Стефан высказал бы Антонию всё, что думает о его унижении перед герцогом. Точнее, это Бертольд высказался бы. А Стефан… Стефан смолчал: Айсер оказался мудрее Шварца.

— О да, мэтр Циульс, мы явились по зову долга. Семейного долга.

За тучами жеманства показался огонёк волнения и души… Была у этого человека душа, Бертольд в то мгновение был в этом уверен, абсолютно! Жаль только, что душу эту спрятали за пошлым лоском свиты и ложным блеском драгоценных камней.

Мэтр изменился в лице: туча налетела, серая, нет, чёрная-чёрная, которой даже ночь испугается…

— Я к Вашим услугам, Ваше сиятельство. Стефан, займи разговорами уважаемых господ, — и этак многозначительно посмотрел на Айсера.

Подмастерье всё понял: нужно было дать герцогу и алхимику пообщаться наедине, без посторонних. Что же такое случилось?

«Семейное дело… Так… надо вспомнить… Кажется, жена герцога вот уже пятый или шестой год как живёт вдали от города, на западном побережье королевства… Стоп! А ведь у него есть дочь, лет семнадцать недавно исполнилось, и сын лет пятнадцати. Может, с ними что-то произошло?»

Надо сказать, что Стефан размышлял над возможными причинами визита герцога — и одновременно занимал свитских рассказами, о том, «а что это за череп? Ах, какая прелесть! Какая прелесть! Фи, а что же это? Даже таааак…»

Минут через двадцать герцог и алхимик вновь вернулись. Циульс мыслями был где-то далеко-далеко, за небесами и горними высями. А вот Рудольф заметно повеселел.

— Благодарю за помощь, мэтр! Буду ждать Вашего подмастерья с необходимыми составами! — склонил голову в благодарном жесте герцог, удаляясь из лавки.

Свита, шурша и топоча, последовала за Рудольфом.

На мгновения, показавшиеся Стефану вечностью, воцарилась задумчивая тишина.

— В общем, так, Стефан. Тебе предстоит завтра отправиться во дворец, у дочки герцога болезнь какую-то нашли… Ха, много его лекари понимают в болезнях! Судя по всему, у неё — несчастная любовь, потому и угасает. Я кое-какие бодрящие зелья подготовлю, ты ей их принесёшь… А заодно поддержишь светскую беседу. Пусть нормального человека увидит хотя бы, приятного мужчину, а не ничего не смыслящих в жизни врачей и вздыхающих над любовными новеллами кормилиц! Много они в жизни-то понимают!

Антоний — пускай на краткий миг! — помолодел, стряхнул с себя лет тридцать! Молодецкая ухмылка, огонь юности в глазах, пышущий силой и задором! Но молодость проходит — а эта, вторая, проходит ещё быстрей. Плечи Циульса поникли.

— Знаешь, Стефан, мне не один десяток раз хотелось избавиться от моего таланта, от моего желания творить искусство алхимии! Ведь талант — это та мера, которую мы платим за успех нашего дела. А за своё дело, которое почти что никому и не нужно, я заплатил слишком многое… Ладно, Стефан, не слушай старого, больного, глупого Антония. Может, тебе повезёт больше, чем мне… А может, я окажусь прав, и ты заплатишь непомерную цену за свои успехи. Кто знает?

— Что ж, продолжай молчать, не бойся, разговорим, не таких петь заставляли! — ухмыльнулся Бертран Дебаярад. — Но, знаешь, не хочу я жестокости: слишком уж уважаю умельцев, особенно тех, чьи творения могут помочь делу Белого Ордена. Помоги делу добра и света, поделись секретом «чёрной пыли»! Гильдия механиков обладает секретом подобной штуки, но она не по карману нам. Нет, у гильдейских рецепт мы перекупим, но вся казна Ордена уйдёт на полтора десятка бочонков с этим оружием. От тебя зависит успех дела Справедливости! Подумай сам! Часто ли ты слышал о Белом Ордене что-то хорошее? Где наша слава? Померкла… Прошло время рыцарей, чести и верности идеалам, не эти вещи правят балом, далеко не эти.

Речь Бертрана была полна неизбывной печали, нотками реквиема по утерянному могуществу Ордена, по канувшим в небытиё временам блистательных рыцарей, облачённых в снежно-белые одежды. Уж нету рыцарей, прошло время света… Прошло время…

— Помоги мне вернуть былое, помоги мне победить зло и несправедливость, одолеть врагов рода человеческого, ниспровергнуть зло в обитель Палача!

— Я видел Палача, Бертран, и поверь мне, я не завидую ему! Хранители Равновесия, ревнители добра и правды уничтожат тысяч, сотни тысяч людей! Какое доброе, какая справедливость, какой свет? Хэвенхэлл не заслужил света, если даже Палач, защитник этого мира, всего лишь запутавшийся в себе парень, тысячу лет закованный в кандалы судьбою! Нет, Бертран, уж лучше пусть сам мир решает, кому жить, а кому — нет! Я не помощник в убийстве! Моё творение умрёт со мною!

Бертольд Шварц горделиво запрокинул голову, выказывая всем своим видом твёрдость своих слов, важность своего «памфлета».

— Ага. Ну ладно, как…

И тут корабль тряхнуло в третий раз — но с такой силой, что алхимик не смог устоять на ногах и полетел на пол, ударившись о косяк двери.

В коридоре послышались крики, возня, гром — и в капитанскую каюту ворвался… Анкх!

— А я уж думал, ты не придёшь, вестник, — улыбнулся, превозмогая боль, Бертольд…


Глава 12 | Игра без ставок | Глава 14