Конец осени — начало зимы. Лоумпиан

Жеребец под Лэннионом шел ровной нетряской иноходью. Одри едва ли не зевал в такт его шагам. Последние две недели выдались совершенно сумасшедшие, и спал граф Лэннион часа по четыре в сутки, да и те не подряд, а урывками. Голова кружилась, шею ломило… хорошо еще, что все когда-нибудь заканчивается. Завтра, когда все благополучно завершится, Одри сразу же после празднеств и улизнет. И не велит будить себя суток этак двое. Да и кто его будить захочет, если вдуматься, а главное — зачем?

В Лоумпиане сбились с ног все поголовно вплоть до последнего нищего. После безумия этих дней всяк захочет выспаться послаще. Хотя бы уже для того, чтоб избыть послепраздничное похмелье. Завтра сразу же после шествия вино так и хлынет рекой — прямо в глотки жителей доброго города Лоумпиана! Ремесленники и судомойки, торговцы и горничные, легкомысленные пажи с вертлявыми фрейлинами — и солидные, обремененные годами члены парламента… а уж Геральдический Совет точно выпьет всласть, чтобы вознаградить себя за хлопоты!

Хлопот, и точно, было немало. Джеральд, склонный по старой привычке пренебрегать тем, что не представлялось ему в данный момент по-настоящему важным, до сих пор так и не озаботился привести в надлежащий порядок свой герб. Слов нет, прежний герб куда как пристало носить Джеральду де Райнору, Золотому Герцогу — но не Джеральду Олбарийскому! Вспомнили об упущении в самый, можно сказать, последний момент… и началось!

Райнорам еще повезло, что щит Элгеллов был синим, как и их собственный, — иначе, когда на Райноров свалились земли и титул Элгеллов, на сводном гербе получилась бы такая пестрополосица, что второй раз и глянуть не захочется. Удача благоволила Райнорам куда сильнее, чем большинству полусамозванцев, снявших с еще теплого от крови меча свою добычу — земли, замки и титулы побежденных. Синеву щита рассек посредине золотой фесс — иначе говоря, геральдический "пояс". В верхней части щита, над поясом, расположился лежащий лев Элгеллов — серебряный, с черными, "армированными" когтями. В переводе с геральдического языка на обычный — "я не нападаю первым, но вооружен и задеть себя не позволю". "Седой" лев Элгеллов внушал к себе почтение — куда больше, чем крылатая стрела Райноров, размещенная в нижней части щита. Вообще-то первоначально на гербе Райноров красовалась вовсе не стрела, а пикирующий сверху вниз золотоклювый ястреб… но языки у олбарийцев острые, а уж победителей щадить они и подавно не станут. Весь Элгелл хохотал над "пернатым разбойником, повешенным вверх ногами". Райноры подали прошение о смене герба, причем догадались отсыпать Малькольму Дангельту столько в звонкой монете, что король свое высочайшее разрешение дать соизволил. Место ястреба на щите заняла стрела — красная, с направленным вниз золотым наконечником и распахнутыми крыльями. Оно и правильно — и тех уже ястребов довольно, что поддерживают щит Райноров, а в самом гербе этой птице делать нечего! Ястреб не очень-то храбр и вдобавок, правду сказать, далеко не умен — Лэннион нередко видывал, как мелкие птицы, кружась, сбивали ястреба с толку, да так, что он просто с разгону врезался башкой в дерево. Вот и нечего ястребу делать на щите — на то, чтобы поддерживать щит, мозгов у него хватит, а на прочее пусть не зарится. Это же просто отлично, что дед Джеральда озаботился сменой герба — хорош был бы король олбарийский с ястребом вниз головой на щите!

Того, что пристало герцогу Элгеллу, для короля никак уж не довольно. Герб надлежало изменить. Лэннион уже не помнил, кто первым предложил поменять цвет щита на зеленый — зато помнил, что спорить не стал никто. Это же только естественно — сменить в королевском гербе славу, красоту и ясность лазури на свободу, возрождение, изобилие и справедливость цвета зеленого… цвета эльфийских одеяний и Грэмтирского леса. Да и седой лев Элгеллов смотрелся на зеленом фоне ничуть не хуже, чем на синем. Вот только возлежит лев на зеленом ли, на синем поле — а без венца вид у него совсем не королевский. Льва следовало короновать… но тинктуру на тинктуру, металл на металл накладывать нельзя! Неумолимые законы геральдики запрещают увенчать серебряного льва золотой короной. Конечно, если бы лев был каким-нибудь другим, не серебряным… но тут уже Его Величество Джеральд встал на дыбы и заявил, что скорей уж он своеручно ощиплет по перышку крылатую стрелу Райноров и переломит ее об колено, нежели позволит шарлатанам от геральдики перекрашивать льва Элгеллов. Положение казалось безвыходным — и выход из тупика нашел не кто иной, как Роберт де Бофорт. И неудивительно — отец Марк еще в бытность свою честолюбивым юным Роджером Беллинсгемом заслуженно слыл одним из лучших знатоков геральдики своего времени, так неужто он не поднатаскал своего воспитанника? Мысль, осенившая Берта, вызвала одобрение Геральдического Совета и радостный возглас Джеральда, препирательства прекратились будто по волшебству, и голову серебряного льва Элгеллов украсил венок из боярышника геральдических цветов — ветви и листья пурпурные, ягоды красные. Пурпур, королевское достоинство, сила, могущество, благородство и сдержанность — и красный цвет мужества и неустрашимости, права, силы и любви. Разве золото более достойно увенчать королевского льва? Тысячу раз нет!

Дальнейшее сложностей не сулило. Компартмент — основание, на котором стоят держатели щита, расцвел в память о святой Джейн белыми маргаритками. Красная стрела сменила свой цвет на более подобающий королю пурпур. Геральдический Совет уже было изготовился вздохнуть с облегчением, но тут Джеральд вновь решил всех удивить. Он заявил, что ястребы Райноров больше не будут поддерживать гербовый щит. Что значит не будут? А вот так — не будут! Их место займут два куста боярышника в полном цвету. Геральдический Совет приуныл: если вспомнить, как и от кого Джеральд получил корону, то цветущий боярышник Доаделлинов — это правильно… так ведь отродясь не бывало подобных щитодержателей! Фигуры зверей естественных или фантастических — сколько угодно, а вот боярышник… да еще одобрит ли папа такой символ? Папа одобрил, и Лэннион даже думать не хотел, с какой скоростью скакал гонец и что ему пришлось предпринять для того, чтобы дело не застряло в папской канцелярии. Зато герб был не только одобрен учеными-геральдистами, но и как бы освящен. Оставалось только изготовить уйму изображений этого нового герба к завтрашнему празднеству… хвала Создателю, завтра вся эта свистопляска закончится!

Одри вновь зевнул — и тут вдруг увидел такое, что сонливость покинула его мгновенно. В окнах дома Рэйвенсхиллов вовсю горели огни, а вокруг дома суетилась, как в былые времена, многочисленная челядь. У Лэнниона от радости дыхание перехватило. Кларетта вернулась — ох, до чего же вовремя!

Кларетта, Клари, Кларисса Рэйвенсхилл, безродная троаннская авантюристка, сумевшая-таки окрутить провинциального олбарийского барона преклонных лет. Уже потом, когда ослепительная звезда Клариссы воссияла на небосклоне недосягаемо высоко, злые язычки соперниц твердили, что не иначе, как пылкие ласки молодой жены заставили Артура Рэйвенсхилла расстаться с жизнью. Совсем еще молодой Лэннион был в те годы на короткой ноге с Рэйвенсхиллами и знал точно, что это неправда. Только заботами Клари Артур прожил лишних три с половиной года. Уж если Кларетта дала у алтаря слово заботиться о муже, то не затем, чтобы свести его в могилу. Клари всегда предельно честно выполняла взятые на себя обязательства — это была одна из причин ее последующего сокрушительного успеха в качестве куртизанки. Последние годы жизни барона Рэйвенсхилла были исполнены радости. Кларетта дарила радость всем вокруг себя, дарила щедро — в этом была вторая причина заслуженной ею славы. Кларисса Рэйвенсхилл не была не только красивой, но даже и хорошенькой — зато она была ослепительной. Очень живая, неизменно доброжелательная, беспредельно остроумная и гораздая на самые невероятные выдумки, Клари притягивала к себе, словно магнит. В ее присутствии разглаживались нахмуренные лбы и разжимались кулаки. А еще она была очень умна — в чем Одри убедился, обнаружив, что Артур хоть как-то сводит концы с концами. Вся его жизнь укладывалась в два слова — "гордая нищета". Конечно, с теми трущобами, откуда поднялась неунывающая Кларетта, сравнения никакого — но единственную приличную посуду баронесса Рэйвенсхилл мыла сама, потому что доверить ее единственной полуслепой от старости судомойке было немыслимо, и этим все сказано. Кларисса взяла на себя управление Рэйвенсхиллом и неведомым чудом сумела добиться хотя бы того, что Артур сошел в могилу свободным от бремени долгов. Но вот уже обеспечить молодой вдове сколько-нибудь достойную жизнь Рэйвенсхилл не мог… тогда Клари и приняла решение. Выдержав подобающие полгода траура, она отправилась покорять Лоумпиан — и не прошло двух месяцев, как слава самой умной и обольстительной из всех куртизанок снизошла на Кларетту, чтобы не покинуть ее уже никогда. Слава эта не тускнела с годами, ибо годы обходили Кларетту стороной. Зеленые от зависти придворные красавицы принимали ванны из ослиного молока, словно языческие царицы прошлого, мазались совсем уже невероятными зельями — и увядали тем быстрее. Недосягаемая Клари покидала реку времени, освеженная приятным купанием. Поклонники, обожатели и воздыхатели так и роились вокруг нее, не замечая, что Клариссе давно минуло не только двадцать или даже тридцать, а все сорок лет: последний безумец, и тот не сказал бы, что она хоть на день старше двадцати шести, даром что при дворе она провела не меньше двадцати лет. Лэннион прекрасно помнил, как некая весьма хорошенькая девица голосом кислым, как уксус, спросила у Клари, как это она ухитряется выглядеть молодой и привлекать поклонников в том возрасте, когда большинство женщин уже внуков нянчат.

— Характер, детка, — охотно ответила Клари и улыбнулась. — Это больше, чем красота и молодость. Что толку от точеного носика, если он торчит между презлющими глазами?

Вот уж в злости Кларетту не посмел бы упрекнуть никто. При всей своей расчетливости она была очень доброй, и всякое страдающее существо могло смело рассчитывать на ее участие и помощь. Ее доброту Лэнниону привелось в свое время оценить сполна — не тогда, когда у двадцатилетнего юнца Одри завязался с прелестной куртизанкой восхитительный роман, а гораздо позже. Когда овдовевший граф Лэннион угасал от горя вослед за женой, угасал долго и мучительно. Именно тогда и возобновилась его связь с Клареттой. Клари не просто сумела затащить его в свою постель, не просто заставила его жить — она заставила его захотеть жить, вновь полюбить жизнь… Кларисса, Кларетта, Клари… будь ты в Олбарии, когда погибла Дева Джейн, Лэннион знал бы, кого вызвать письмом к обезумевшему от горя Джеральду. Не затем, чтоб переспать с ним, а затем, чтобы сидеть рядом и слушать, подперев подбородок кулачком… Кларетта умела слушать, как никто другой.

Но в этот черный день Кларетты в Олбарии не было.

Его величеству Дункану вздумалось заполучить благосклонность восхитительной Кларетты — а чем он хуже своих придворных? Совершенно даже ничем… правда, с тех времен, когда юный неотразимый Дункан кружил женщинам головы, времени прошлонемало, но он все так же хорош собой… и вовсе он не расплылся и не отяжелел! Зеркала лгут — он все так же великолепен, особенно в белом! Ну, а поскольку красотой куртизанка сыта не будет, монарший сан и собственную неотразимость следует подкрепить соответствующей суммой. Именно так он и сказал, во всеуслышание предлагаясь Кларетте — "соответствующей". Вслух, при всех покупать женщину — и какую женщину! Что ж, Клари блистательно доказала, что является единственной и неповторимой, недосягаемой и потрясающей.

— Нет, ваше величество, — произнесла в ответ Кларетта своим волнующим низким голосом, чистым и ясным. — Ни в коем случае. Я не шлюха, я куртизанка, и со всякой швалью, пусть даже и коронованной, спать не могу ни за какие деньги — это испортит мою профессиональную репутацию.

Дункан окаменел. На какое-то бесконечно долгое мгновение, исполненное ужасом и восторгом, Одри показалось, что Дангельта вот-вот хватит удар, до того он полиловел. А покуда его лиловое величество стоял, выпучив глаза, и откусывал воздух, Кларисса Рэйвенсхилл гордо вышла вон, велела подать себе лошадь и, не заезжая домой, отправилась прямиком в Троанн — куда из присущей ей предусмотрительности давно уже перевела половину своего немалого состояния. Перехватить ее не успели.

Само собой, лоумпианский дом Кларетты Дангельт конфисковал и подарил Бэнки со всей его роскошной обстановкой. Бэнки было обрадовался, но Дункан знал, что делал, сбывая с рук жилье строптивой куртизанки. Король недаром не пожелал владеть этим домом — Бэнки в нем и четырех дней не прожил, а весь Лоумпиан уже поговаривал, что продажным шкурам в шлюхином доме самое место, вот только лицом Бэнки против Кларетты не вышел. Великолепный дом великолепной Клари остался на руках у Бэнки мертвым грузом — никто не пожелал купить имущество куртизанки, выказавшей больше отваги и благородства, чем иные родовитые дамы. Клариссу после ее сумасшедшей выходки слишком уважали, чтобы посягнуть на ее жилище. И вот теперь, два с половиной года спустя, дом вновь ожил… ну как же славно!

Возвращение Клариссы — добрый знак. Ведь Кларетта — это сама радость… а еще это душевное тепло, дружба, помощь и совет — все то, в чем Одри сейчас так отчаянно нуждается! Безумная круговерть последних месяцев не развеяла терзающих Лэнниона сомнений, а лишь приглушила их. Ведь это он, Одри Лэннион, практически вынудил Джеральда так скоропалительно жениться. Ему и ответ держать, если что пойдет не так. Перед богом, перед Джеральдом, перед Олбарией… перед самим собой, если уж на то пошло. Конечно, о Бет слова дурного не скажешь… но когда это мужчины разбирались в женщинах?! Лэннион знаком с Бет не день и не два, и все равно душа у него неспокойна. Кларетта и в лицо Бет не видела — но, если знаменитая куртизанка успела пробыть в Лоумпиане хотя бы день, того, что она не знает о молодой королеве, попросту не существует. Сведения, которые Клари ухитрялась добывать, как и всякая женщина, невесть откуда и которыми делилась в случае надобности, всегда были абсолютно достоверны и надежны.

— Кларетта вернулась? — спросил Одри первого же попавшегося слугу.

— Миледи Кларисса вернулась три дня назад, — гордо и укоризненно произнес слуга, но Лэннион его уже почти не слышал. Он уже спрыгнул с коня, уже бросил поводья иноходца в руки оторопевшего челядинца, он уже шел, едва ли не бежал, к распахнувшейся перед ним двери, быстрее, еще быстрее… туда, в памятную ему комнату, где Клари принимала самых близких друзей, — она там, наверняка там, а не в спальне, она не может не быть там!

Кларисса и вправду была в этой комнате — прелестная, небрежно одетая в подбитую и отороченную беличьим мехом домашнюю накидку, простоволосая. Одри знал, что Клари старше его на три года, но никто не дал бы этой очаровательной женщине больше двадцати девяти лет при ярком солнечном свете и больше двадцати четырех — при свечах.

— Кларетта, ты вернулась! — выдохнул Лэннион.

— Одри, милый! — На безупречно свежих губах Клари расцвела улыбка. — Как же я рада тебя видеть!

Слова ее были не лестью, а чистой правдой. Кларетта и вправду была искренне рада своим гостям — потому что тех, кому она не была рада, знаменитая куртизанка просто-напросто не принимала.

Одри коснулся губами ее маленькой руки с ровными овальными ноготками.

— Садись, — велела Кларисса, указывая Одри на кресло возле камина. — Сейчас принесут вина и что-нибудь подкрепиться. Садись и рассказывай, что у тебя стряслось.

Одри ответил ей растерянным взглядом. Нет, в проницательности Клари он никогда не сомневался — собственно, потому он и заявился к ней едва ли не в полночь — но…

— Одри, радость моя. — Кларетта откровенно забавлялась его замешательством. — Повидать меня просто так, без всякого дела ты бы пришел не ночью, а вечером. Чтобы поболтать со мной подольше. Да и просто из деликатности. Ты никогда не врывался ко мне среди ночи с таким видом, словно ты единственный обворожительный кавалер во всем мире, и я обязана трепетать от восторга только потому, что ты соблаговолил осчастливить меня видом своей персоны в самую что ни на есть глухую полночь. Не такой ты человек. Даже если ты только что узнал, что я в Лоумпиане, ты пришел бы завтра. Но раз уж ты здесь — значит, тебя что-то беспокоит и тебе нужен совет. Я права?

— Как всегда, Клари, — расхохотался Лэннион. — Как всегда.

— Тогда рассказывай, что тебя тревожит, — потребовала Кларисса, устраиваясь поудобнее и подпирая подбородок кулачком.

— Ну… раз ты уже три дня как вернулась, — неловко начал Лэннион, опускаясь в предложенноекресло, — то уже знаешь, что король недавно женился.

— Конечно, — мигом отозвалась Кларисса. — На девочке Бофортов. И младшего ее брата в Лоумпиан тоже привез.

— И… что ты можешь сказать? — еще более неуклюже произнес Лэннион.

— О ком — о молодых Бофортах? — поинтересовалась Кларисса.

Лэннион мучительно кивнул.

— Только хорошее. — Клари мечтательно улыбнулась. — Юный Роберт — просто умница, да и вообще такая прелесть, что, будь я лет на десять постарше, я бы непременно постаралась вскружить ему голову.

— Ты хочешь сказать — помоложе? — невольно вырвалось у Лэнниона.

— Нет, милый, — мягко поправила его Кларетта, — именно что постарше. Я еще не в том возрасте, когда бегают за подростками.

Лэннион не мог не улыбнуться в ответ. Клари есть Клари, сколько бы лет ни пролетело!

— А… королева? — выдохнул он самое главное.

— Я ее видела только мельком, — задумчиво молвила Кларисса, и Лэннион даже не успел удивиться — это где же и когда Кларетта ухитрилась увидеть Бет хотя бы мельком. — Так что, сам понимаешь, сказать могу немного. Джеральд в нее не влюблен, это любому видно, да и она в него тоже. Но она будет ему верным другом, хорошей женой и отличной королевой. А больше пока ничего сказать не могу.

— Больше и не надо. — Лэнниону показалось, что все это время его грудь сдавливал незримый панцирь — и вот доспех снят, и он наконец-то дышит полной грудью. — Ты даже не представляешь, какой камень сняла с моей души.

Мерно покачиваясь в седле, граф Лэннион чувствовал, что готов улыбаться всему окружающему миру просто за то, что этот мир существует. Утро ничем не походило на вчерашний вечер. Вчера Лэннион едва в седле держался от усталости и всерьез подозревал, что с утра и вообще не сможет поставить ногу в стремя без посторонней помощи. Однако сегодня он чувствовал себя невероятно свежим и бодрым, несмотря на то, что спал очень и очень мало. В самом деле — разве он мог уйти от Клари, едва лишь получил ответ на свой вопрос? Ни в коем случае. Это было бы хуже, чем простой невежливостью — это было бы неблагодарностью. И к тому же Одри был так рад вновь увидеть Кларетту! Они едва не половину ночи провели в беседе, болтая обо всем и ни о чем, смеясь и вторя друг другу взахлеб — до тех пор, пока Кларетта не перебила его прямо посреди фразы.

— Знаешь, Одри, — сказала она со своей обычной мягкой решительностью, которой ни один мужчина на памяти Лэнниона еще не сумел воспротивиться, — иди-ка ты спать.

Одри хотел было возразить — спать? здесь? но ведь завтрашнее шествие… но ведь он непременно должен добраться до дома! — как вдруг почувствовал, что никуда не хочет уходить. Не хочет оставлять этот дом, возродившийся к жизни, будто сказочный принц, окропленный живой водой. Ему и самому бы пригодилась хоть малая толика живой воды… нет, но как же глаза слипаются!

Кларетта взяла его за руку, отвела в тепло натопленную спальню, и Лэннион уснул, как убитый, едва коснувшись головой подушки. А утром его ждала не только горячая вода, мыло, острая бритва, завтрак и подогретое вино, но и его полное парадное графское облачение, за которым Кларетта послала, покуда он спал. Клари есть Клари, с нежностью подумал Одри быстро одеваясь. И в тайнах парадного одеяния она разбирается получше любого слуги или оруженосца — впрочем, кому и разбираться в этих хитростях, как не прославленной куртизанке! Клари помогала ему одеться толково и ловко. Сама она была уже полностью одета и вдобавок свежа, как утренняя роса. Не всякая даже и молодая женщина может с утра похвастаться подобным цветом лица. И подумать только — вчера Лэннион вполне мог возвращаться домой другой дорогой и так и не узнать о возвращении Клариссы!

Одри напрасно боялся опоздать. Клари рассчитала время с запасом — еще и потому, что сама она тоже принимала участие в праздничном шествии. Как и когда она успела заполучить приглашение, Лэннион не спрашивал. Да и чему тут удивляться? Ведь Клари уже три дня как вернулась в Лоумпиан… впрочем, Одри всерьез подозревал, что Клариссе Рэйвенсхилл при желании и трех часов достало бы с лихвой, чтобы раздобыть не только приглашение от короля, но хоть бы и самого папу вместе с тиарой, а если понадобится, то и со Святым престолом. Перед обаянием этой женщины никто не устоит, ни бог, ни дьявол. Может, это именно Кларетта договорилась с кем-нибудь из них насчет сегодняшней погоды?

Ведь еще вчера в воздухе носилась мелкая серая хмарь, холодная и отвратительная донельзя; она лезла своими мерзкими ледяными пальцами под любой плащ, под любой мех, щупала лицо, запечатывала дыхание. Изнурительно холодная морось пропитывала одежду насквозь; согреться было положительно невозможно. В такую погоду никакие праздничные шествия не радуют — скорей бы добраться до камина, скинуть с себя отяжелевшее от ледяной сырости платье да хлебнуть горячего! Однако погода решила сделать Джеральду ко дню рождения поистине королевский подарок.

За минувшую ночь сильно похолодало, и ранние заморозки очистили воздух. Недавняя серая хмарь одела Лоумпиан блистающим инеем. Легкий морозец приятно бодрил, солнце ослепительно сияло на глубокой холодной синеве небосклона, заставляя каждый камень мостовой сверкать, словно чистейшее серебро, — нет, ярче серебра и несоизмеримо прекраснее!

Лэннион так и не понял, отчего Джеральд улыбнулся печально при виде сияющего великолепия Лоумпиана и примолвил: "Видно, и впрямь настало время серебра". Но мгновение этой загадочной для Одри мимолетной грусти ушло, растаяло, испарилось под солнцем ликующих возгласов, которыми Лоумпиан приветствовал своего короля и королеву.

Джеральд ехал на Уайтсоррее, королева на соловой кобыле по кличке Искорка. Серебристый жеребец и золотистая кобылица казались в это утро поистине сказочными созданиями. Бет держалась в седле очень прямо, так же прямо, как и Роберт, выбравший для этого шествия громадного вороного жеребца. Рана юноши зажила полностью, но легкая хромота все же осталась, и Берт ее мучительно стеснялся. А вот в седле хромота незаметна — и Роберт де Бофорт как можно больше времени проводил верхом, надо ли, нет ли, носясь по Лоумпиану и окрестностям на самых диких норовом скакунах, каких ему только удавалось отыскать. Ладил он с этими жуткими тварями на удивление неплохо, наездником оказался отменным, ни разу не сбил никого из горожан даже при самой бешеной скачке — так и стоит ли дивиться, что жители Лоумпиана оделяли немалой толикой приветственных криков и брата королевы, такого молодого, красивого, отважного и любезного? Берт улыбался в ответ и ехал дальше, смущаясь с непривычки и отчаянно рисуясь великолепной посадкой и золотыми шпорами.

Праздничное шествие было не столько пышным, сколько радостным. Разве не его величество прогнал гномов? Разве не он разбил наголову вторгшиеся в Олбарию иноземные армии? Разве не он заключил мир с Троанном? Столица радовалась своему королю от всего сердца. Для полного великолепия недоставало только цветов — но откуда взяться цветам на излете осени, почти в начале зимы? Под копыта коней летели не розы или фиалки — золотистые венки из колосьев, перевитые яркими лентами, обещая грядущее процветание. А еще — усыпанная алыми ягодами рябина, отгоняющая злых духов и прочую нечисть, бересклет, и снова рябина, и снова колосья… Лэннион сухо ухмыльнулся, припомнив совсем другие праздничные шествия. Дункана, к несчастью, угораздило родиться вот именно что летом, и в день его рождения Лоумпиан тонул в цветах, они валились под ноги коням ворохами и охапками — на меньшее тщеславие Дангельта соглашаться не желало. Именно таким Лэннион и запомнил царствование Дункана: благоухающее море цветов перед всадниками — и жуткое, мерзкое месиво из грязи, раздавленных стеблей и растоптанных лепестков позади. Нет уж, обойдемся как-нибудь без лишнего великолепия — колосья гораздо лучше. Золотые колосья, алая рябина и бересклет…

Внезапно Джеральд и Бет подняли коней на дыбы совершенно одинаковым движением. Шествие остановилось. Одри, поглощенный воспоминаниями, в первый миг не понял, что случилось, — а вглядевшись получше, похолодел.

Этот венок, скрепленный узким черным шнуром, был свит не из бересклета или рябины. Тис! Тисовый венок, погребальный, смертный… нет, но какая же сволочь посмела! Все произошло практически моментально, и никто не успел разглядеть, чья рука швырнула перед королем и королевой стянутое траурным шнуром пожелание скорой смерти. Удавить бы мерзавца вот этим самым шнуром!.. поздно, непоправимо поздно, смертный тисовый круг уже лежит перед копытами, и от него такими же кругами расходится по толпе тишина — страшная, погребальная.

В этой тишине особенно отчетливо слышно было, как стукнули о камни мостовой каблучки королевы, когда она спрыгнула с седла.

— Какое прекрасное предзнаменование, Джеральд. — Голос Бет разнесся над обомлевшей от ужаса толпой далеко и ясно. — Твои замыслы всегда будут поражать цель так же метко, как стрела из тисового лука.

Одним рывком Бет распустила стянутый узлом черный шнур и разняла венок. Еще несколько быстрых движений — и вот он, лук! Самый странный на свете лук, сложенный из многих ветвей, покрытых зеленью, и тетива у него такая, что не стрелу — копье выдержит… но это лишнее, к чему копье, лишь бы тетива выдержала стрелу, пурпурную крылатую стрелу Райноров… а она выдержит! Бет подняла лук над головой — и толпа взвыла от восторга, благословляя королеву. Одри и сам орал до хрипоты вместе со всеми, сколько было воздуха в легких… будь благословенна, Бет! Ты — и тот день, когда я наорал на Джеральда. Клари права, тысячу раз права — ты верный Друг Джеральду и настоящая королева.

Бет нужно было пройти всего несколько шагов, чтобы оказаться возле Искорки — но Кларетта очутилась там раньше нее.

— Осторожнее, Ваше Величество, — произнесла Клари, а потом наклонила голову и что-то очень тихо прибавила. Королева посмотрела на нее с нескрываемым удивлением, покачала головой, рассмеялась, ответила Клариссе так же негромко, оперлась о предложенную ей руку и вернулась в седло.

Толпа вновь разразилась ликующими воплями. Казалось бы, звук двух пощечин должен был утонуть в этом море ликования совершенно — и все же Одри услышал его так явственно, словно бы вокруг все еще царила тишина. А потом шествие расступилось и исторгло из себя рыжеволосого человека с синевато-бледным, как снятое молоко, лицом, на котором неестественно пламенели следы двух пощечин — от— печаток маленькой, по всей вероятности, женской руки на левой щеке и отпечаток крупной, явно мужской ладони на правой.

При виде смертного венка Лэннион испытал всего лишь ужас — а теперь к горлу его подступила неизбывная сухая горечь. Так вот почему никто не увидел в толпе человека, бросившего венок! Его там и не было. Рука, швырнувшая смертный круг под копыта коней, вынула его из-под плаща капитана королевской гвардии. И метнула с убийственной точностью совершенно неприметным движением — именно так Дэвид Кестрел метал ножи в бытность свою Рыжим Дэви. Из-под плаща, точным и неприметным движением. Никак уж не рыцарское умение — однако оно не раз спасало в бою жизнь Золотому Герцогу.

Дэвид дышал тяжело и хрипло, точно загнанная лошадь, грудь его вздымалась быстро, словно он бежал куда-то на самом пределе сил, — грудь, на которой дерзко красовался ястреб Райноров. Кестрел под этим ястребом всю войну прошел — а теперь Джеральд убрал ястреба не только с гербового щита, оставив одну лишь стрелу, а и вообще прочь со своего герба, сменил ястреба на цветущий боярышник, окончательно и бесповоротно… и кто теперь бывший "ястребок" Дэви Кестрел — всего-навсего капитан королевской гвардии?

Одри готов был бы поклясться, что Рыжий Кестрел предан Джеральду до мозга костей… пожалуй, готов был даже и сейчас. Но Джеральду Дэви был всего лишь предан, и только — а перед Девой Джейн Кестрел преклонялся истово и исступленно. Да что там — Рыжий дал бы с себя шкуру содрать на сапоги для Девы. В этом все и дело. Капитан королевской гвардии понимал, что король обязан жениться, — но бывший "ястребок" не смог простить Джеральду измены. Может, впрочем, и не только ему — Лэннион помнил, как взахлеб, не стыдясь слез, плакал Кестрел, когда хоронили Джефрея де Ридо. Измена, двойная измена… и ястреб на груди — прямо в душу когтями вцепился… Дева Джейн, ее могила в Грэмтирском лесу, как же можно было так скоро забыть… и тисовый венок с черным шнуром, смертный круг, призывающий погибель, летит под копыта… Дэвид, о господи — Дэвид!

Король молчал. Он был страшно бледен, пожалуй, даже бледнее Дэвида. Пальцы его быстро сплетались друг с другом, и Лэннион понял, что Джеральд бледен от ярости. Этот жест гнева — сплетающиеся пальцы — был Одри отлично знаком. Лэннион на мгновение прикрыл глаза. Святители небесные — за что? Ну вот всего несколько вдохов тому назад Одри жаждал на мелкие кусочки разорвать мерзавца, посмевшего призывать смерть к Джеральду и Бет… но не Дэвида! Но не здесь! Но не сейчас! Не перед этими людьми, собравшимися здесь ради радости, а не ради правосудия! Это Дункан головы рубил направо и налево, расплевывая смертные приговоры, словно вишневые косточки, Дункан — слышите, вы? — Дункан, а вовсе не Джеральд… Дангельт, а не Райнор!.. но у Джеральда нет выхода. Он должен произнести приказ, неумолимо обрекающий на смерть капитана своей гвардии Дэвида Кестрела. Дэвид неловко слез с коня, прошел несколько шагов и внезапно рухнул на колени.

— Ваше Величество… — прошептал он почти беззвучно.

Он не смерти боится, отрешенно подумал Лэннион, и не пощады просит.

Губы короля раздвинулись в странной усмешке.

— Полагаю, человек, одаривший меня столь благим предзнаменованием, — четко и резко произнес Джеральд, — заслуживает награды.

Лэнниону показалось, что он сходит с ума. Или уже сошел.

— Ты будешь моим личным телохранителем, Дэви Кестрел, — прежним голосом молвил король.

Лэннион мысленно застонал. Да ущипните же меня, кто-нибудь! Я сплю… я сплю и вижу сон… потому что если это не сон, то мир взбесился и встал на дыбы… он просто-напросто спятил, этот мир, и я вместе с ним, а про короля и говорить нечего!

Покуда почти обеспамятевшего Дэвида поднимали и усаживали в седло, Одри, пользуясь моментом, приблизился к королю.

— Джеральд, ты рехнулся! — яростно выдохнул Лэннион, от волнения позабыв весь и всяческий этикет. — Я рад, что ты не велел казнить Дэви… но ты никогда не сможешь повернуться к нему спиной.

— Еще как смогу, — возразил Джеральд. — Одри, неужели вы так и не поняли?

— Что я должен был понять? — вскинул голову Лэннион.

— Я тоже не сразу сообразил, — признался Джеральд. — Вы ведь не видели, кто залепил Дэви эти две пощечины? Вот и я тоже не видел. А он — видел.

Лэннион понял — и похолодел.

— Потому он и на колени упал, — помолчав, примолвил Джеральд. — Не бойтесь за меня, Лэннион. Лучшей охраны еще ни у одного короля не было.

Воистину так, мрачно подумал Лэннион. Ты прав, Джеральд… пусть меня черти в аду с чесноком и перцем едят, если ты не прав… но лучше я буду держаться подальше от твоей правоты, потому что от нее впору ума лишиться — а зачем тебе нужен граф Лэннион без капли ума?

Лэннион и сам не приметил, как оказался не возле короля, где ему и надлежало быть, а в середине шествия — рядом с Клареттой.

— Ну и что ты скажешь об этой выходке Его Величества? — сердито спросил он, когда шествие возобновило свой ход.

— Что он прав, — улыбнулась Клари, и Лэннион тяжело вздохнул.

— Возможно, — неохотно признал он. — Но еще пара таких приказов, и я окончательно поседею. Не король, а чистое наказание. Клари, он всегда был таким, всегда! Одна надежда на королеву. Может, хоть она его удержит от самых диких фортелей.

— Очень даже может быть, — согласно кивнула Кларисса. — Она ведь умница. И самообладание у нее такое, что позавидуешь. А для беременной женщины так и вовсе невероятное.

— Ну от воспитанницы Роджера Беллинсгема чего и ждать, — начал было Одри — и осекся, когда смысл сказанного Клареттой достиг его рассудка. — Погоди — беременной?

Кларисса уверенно кивнула.

— Но… откуда…

— Походка, — пожала плечами Клари. — Голос… запах… десятки мелочей. Она и сама только позавчера уверилась, но для опытного взгляда это просто несомненно.

Дикая затея с новым назначением Дэви была забыта — мысли Лэнниона приняли совершенно иное направление.

— Говоришь, Беллинсгем? — А вот Кларисса вовсе не желала обсуждать вещи, по ее. мнению, очевидные. — Я так и думала, что уотерфоллский хронист Марк — это и есть Род. Это очень в его духе.

По той небрежности, с которой она произнесла "Род" — а вовсе не "Роджер"! — Лэннион понял, что Клари была знакома с Беллинсгемом куда как ближе, чем он до сих пор предполагал.

— Так у тебя и с Роджером был роман? — невольно воскликнул он с удивлением.

— Был, — улыбнулась Кларетта. — Как раз перед его уходом в монастырь. Это было чудесно… хотя и недолго. Правда, долго у нас быть и не могло.

— Отчего? — приподнял брови Лэннион. — Стой, не говори, позволь мне самому догадаться. Между вами слишком много общего, чтобы вы могли остаться вместе надолго, — я угадал?

Кларисса кивнула.

— Мы во многом слишком похожи, — вздохнула она. — Даже иногда страшновато становилось, до чего похожи. Это очень тяжело. И все-таки, Одри… если бы я решилась второй раз выйти замуж, так только за Беллинсгема. — Ресницы ее приспустились. — Но… дети бастарда и шлюхи… никогда, ни за что! — Кларисса с силой стиснула поводья. — Нет, что ни делается, все к лучшему. Я — это я, Кларисса Рэйвенсхилл… а отец Марк еще будет епископом, вот увидишь!

— Не будет, — возразил Лэннион. — Его величество предложил ему даже не епископом стать, а кардиналом — так ведь Род отказался!

— Будет, — решительно произнесла Кларетта. — Наставнику королевских детей высокий сан жизненно необходим. Просто для того, чтобы вся эта придворная шваль не смела его шпынять.

— Наставнику… — задохнулся Лэннион. Эйнсли — самый дурацкий замок на свете. Здесь по-другому просто нельзя… рука Роберта, одергивающая воротник… вигилия… и Бет, разнимающая смертный венок… Воспитанники отца Марка, Роджера Беллинсгема, его ученики — умные, страстные, но способные взнуздать свою страстность, укротить ее… такие еще юные — но…

— Роджер будет просто замечательным епископом, — уверенно произнесла Кларетта. — Сам увидишь — и очень скоро.

В последнее время пословица о золоте любви и серебре дружбы все чаще приходила на ум Джеральду не одна, а рука об руку с другой — гласящей, что слово серебро, а молчание золото. Когда бы не стрела убийцы, перечеркнувшая несбывшуюся жизнь Дженни, вечера Джеральда сияли бы ласковым золотом молчания — да разве любви нужны слова? Но Дженни больше нет, отпылало закатное золото, отпылало и погасло — а одинокое молчание, когда закат отгорел безвозвратно, это мрак ночной, непроглядный, погибельный… нет, молчание ему отныне заказано. Вечера его величества Джеральда Олбарийского звенели чистейшим серебром дружеской беседы. И не только со старыми друзьями вроде того же Лэнниона, к примеру — ведь Одри не заморская говорящая птица, чтобы постоянно быть к услугам своего короля… да Джеральду и в голову бы не пришло просить его находиться при своей особе неотлучно, словно бы графу Лэнниону больше и заняться нечем, кроме как на жердочке сидеть и короля развлекать! Еще так недавно Джеральду вечерами доводилось иной раз, стиснув зубы, пережидать тьму одиночества… но теперь с этим покончено. Теперь, когда Бет и Берт неизменно с ним рядом, безлюбое безмолвие отступило. Видно, оно тоже нечисть, раз боится серебра!

Да, Бет ему не возлюбленная — да зато верный друг, разумный и надежный, как скала… редкая удача для мужчины, а для короля так и вовсе невероятная. А уж новый родич по жене — юный Берт, умница и трудяга, упорный, как гном, и быстрый, как эльф, поспевающий повсюду так легко и незаметно, словно Роберт де Бофорт не один человек, а по меньшей мере трое… и это в его-то годы! Джеральд и сам поначалу не замечал, какую часть его ноши принял на себя взрослый не по возрасту мальчик… что ж, если тебе приходится заботиться о целом графстве и не от кого ждать помощи, кроме как от сестры, а совета — кроме как от отца Марка, наставника сурового и баловать воспитанника не склонного, поневоле повзрослеешь. Одри прав — лучшего лорда-канцлера Джеральду вовек не сыскать, хоть полсвета обойди… одна только оплошка и есть — лорду-канцлеру надлежит быть непроницаемым, а по Роберту сразу видно, когда он обдумывает нечто важное: сразу начинает себя за воротник дергать… вот как сейчас.

— Берт, — окликнул юношу Джеральд. — Ты отдыхать никогда не пробовал?

Будущий лорд-канцлер ответил своему королю растерянным взглядом.

— Ты ведь столько всего знаешь и умеешь, — подначил Джеральд. — Неужто в придачу отдыхать не научился? Ты попробуй — я просто уверен, у тебя получится.

— Как только с делами управлюсь, непременно попробую. — Роберт перестал терзать воротник, усмехнулся и пригубил вина. — Что поделать, сир, — хозяйство вам досталось запущенное. Если сразу с умом не взяться, по миру пойдем.

— Что поделать, — невинно ввернул Джеральд. — Олбария — самая дурацкая страна на свете. Здесь по-другому просто нельзя.

— Именно, — спокойно ответил Берт.

Бет тихонько фыркнула. Джеральд расхохотался в голос.

— И за что ты собираешься браться с умом прямо сейчас?

Роберт не успел ответить — взамен раздался голос Бет.

— За гномов, — уверенно сказала она.

Роберт кивнул и залпом допил вино.

— Почему? — Джеральд удивленно воззрился на укутанную в теплую накидку Бет. — Разве с твоими крестниками что-то случилось?

А ведь могло случиться, когда бы не случай… глупо звучит, да что поделать — зато чистая правда. Случайный спор — кто лучше плавает, Долговязый Нед или десятник Грегори… Нед тогда спор выиграл, а Грегори решил доказать, что он ныряет лучше и под водой просидит дольше. Нед и тут его обставил, просидев под водой вдвое дольше — и вынырнул как раз вовремя, чтобы подхватить деревенскую девчонку, сиганувшую с обрыва в реку. До того как в ее родную деревню Миддлхэм вошли гномы, красотка Энджи была девственницей — и у нее и тени сомнения не возникло, от кого она беременна. Просто не могло возникнуть. Ох, как же орал Длинный Нед на свою насквозь мокрую добычу — вспомнить страшно! А потом так ее разутешил, что бедная Энджи и думать забыла топиться — назавтра же Нед с ней и обвенчался. А Джеральд призадумался — и не назавтра, а в тот же день. Спасибо тебе, Дженни, любимая, — где бы ты ни была! Спасибо за то, что ты не графская дочь, оберегаемая за крепкими стенами замка… за то, что ты — это ты. Ведь и ты могла оказаться на месте Энджи — одна эта мысль заставила Джеральда захолодеть… и начать действовать. Война еще была в самом разгаре, а по деревням, с которых уже сползла ее тяжкая туша, отправились исповедники — по приказу Джеральда де Райнора и именем Девы Джейн! Гномы, а вместе с ними и люди ошибались — женщины людей могут рожать от гномов. Нечасто, но это все-таки случается. Просто женщину, разделившую ложе с гномом, в прежние времена было отыскать не проще, чем казначея-бессребреника — еще и потому, что такие женщины предпочитали помалкивать. Сколько их было, сколькие из них предпочли избавиться от нежеланного плода? А нынешних жертв насилия было много… очень много, и случившегося не скроешь. Дивиться следовало не тому, что полугномы все-таки появились на свет, а тому, что их было сравнительно мало. Имя Девы Джейн защитило младенцев от смерти, а их матерей от хулы; посланники Джеральда опоздали только дважды — и привезли в Лоумпиан пятьдесят шесть полукровок и их матерей. Некоторые из них прибыли с мужьями — никогда Джеральду не забыть мрачного шорника, готового голыми руками растерзать любого за косой взгляд в сторону любимой жены! Так и заявил громогласно: "Чей бы бык ни гулял, а телятко мое! Моей Мэри дите — уж я из него человека сделаю, будьте благонадежны, и нечего тут всяким мешаться!" С Джеральда семь потов сошло, пока он втолковал упрямому мастеровому, что сделать человека из полугнома в погорелой деревне, не успевшей еще толком своих покойников оплакать, будет труднее, чем ему кажется, а в одиночку против всей деревни ему не выстоять. Но не всем так повезло с мужьями, как шорниковой Мэри, — от иных женщин мужья отказались, будто эти несчастные в чем-то виноваты. Джеральд об этих образчиках нравственности и думать без гнева не мог… возможно, именно гнев и подсказал ему единственный способ защитить полугномов и их матерей надежно. Джеральд Первый Олбарийский нарек полукровок своими приемными детьми. Королевский приемыш — совсем не то, что гномий приблудыш… а быть матерью королевского приемыша уж всяко почетно. Особенно если к почету прибавить недурное денежное вспоможение.

Какие битвы с парламентом Джеральду тогда выдержать пришлось… лучше и не вспоминать! А потом еще и со Святым престолом — пока Его Святейшество Целестин уступил и дозволил окрестить "отродья тьмы подземельной". Может, оно и к лучшему, что крестины так задержались, потому что умница Бет все поняла с полуслова и вызвалась быть крестной матерью злополучных полугномов… впрочем, теперь их никак нельзя назвать злополучными! Приемные дети короля, крестники королевы… отныне на них никто не посмеет поднять руку!

Или… все-таки посмеет? Роберт никогда не тревожится попусту.

— Нет, — мотнул головой Роберт, — мигом позабыв и обращение на "вы", и слово "сир" — как и всегда, когда он обсуждал с Джеральдом наиважнейшие дела наедине. — С твоими Джеральдсами все благополучно.

От облегчения у Джеральда на миг захватило дух — как только он сообразил, о ком Роберт говорит.

— Почему ты их Джеральдсами кличешь? — удивился он.

— А как же мне их называть? — поинтересовался Роберт. — Они ведь твои приемные дети — вроде как названые братья друг другу, верно? Значит, и фамилия у них может быть только одна на всех, и не иначе. И нарекать ее по приемному отцу полагается.

Некоторое время слегка ошарашенный Джеральд привыкал к такому повороту событий.

— Ну вот только не Джеральдсы, — усмехнулся он. — Ты бы еще сказал — Джеррисы!

— А чем это плохо? — спросила Бет.

— Понял, — отозвался Берт. — Джеральдс — приемыш крестьянина, самое большее. Приемыш бродяги был бы Джеррисом.

— Вот-вот, — подхватил король. — И никак не больше. Уже приемыш почтенного купца звался бы Джеральдсоном.

— А приемыши короля? — улыбнулась Бет.

— Фицджеральды, — твердо произнес король.

Роберт долил себе вина в кубок и молча поднял его, салютуя новонареченным Фицджеральдам. Бет и Джеральд последовали его примеру.

— Нет, я не о них думал, — молвил Берт, едва допив вино. — Я думал о гномах Петрии.

— И как тебе нравится предмет твоих размышлений? — вновь подначил его Джеральд.

Роберт поднял на него серьезный, без малейшего проблеска улыбки, взгляд.

— Он мне очень не нравится, — сообщил Берт. — По правде говоря, он меня тревожит.

Так… час от часу не легче.

Подобным образом Роберт де Бофорт даже об ограбленной бежавшим Дангельтом королевской казне не высказывался! Берт с его всегдашним убеждением, что все на свете — ну или почти все — можно если не починить, так исправить… что, кроме смерти, нет ничего непоправимого — а значит, все, что избежало гибели, надо исправлять, а не тревоге предаваться… неизменно спокойный и сдержанный Роберт де Бофорт встревожен!

— А ну-ка рассказывай, — потребовал Джеральд, подаваясь вперед.

Берт снова дернул многострадальный воротник.

— Помнишь, — глуховатым голосом молвил он, опустив голову, — мы с тобой месяц назад говорили, что после сговора с ледгундцами и каринтийцами торговлю с Петрией нельзя оставлять без пригляду, — как знать, что туда может просочиться под видом заказов, счетов и расписок?

— Помню, — подтвердил Джеральд. — И ты у меня выпросил дозволение приглядывать. Я тогда еще подивился, к чему тебе эта пустая морока… выходит, не пустая?

— Не пустая. — Роберт говорил, все еще не подымая головы. — Кое-что я приметил… странность одну…

Он примолк; Джеральд терпеливо ждал.

— Дерево для гномов в диковинку, — очень спокойно произнес Роберт. — И деревянную мебель они всегда заказывали и покупали охотно и за хорошие деньги.

— По-твоему, это странно? — поднял брови король.

— Странно другое, — возразил Берт. — Пять лет назад гномы перестали покупать мебель и начали заказывать дерево. Цельные, нераспиленные бревна.

— А вот это и правда странно, — протянул Джеральд. — Из гнома столяр, как из кобылы лучник.

— Вот и я так подумал, — сухо произнес Берт. — И очередной заказ решил перенять. Бревна попридержал — а сам краснодеревщикам и столярам окрестным заказал мебель гномью. С условием, что из своего кошелька оплачу, если гномы не купят.

— А почему бы им вдруг не купить? — насторожился Джеральд.

— А вот представь себе — не купили! Дескать, работа нехороша, размеры не те — ну не годятся эти кресла под гномьи зады! — Роберт вскочил; от его самообладания не осталось и следа — горячность звучала в каждом его слове. — Джеральд, ну сам подумай — тамошние мастера, почитай, веков шесть с Петрией торгуют мебелью этой самой, ремесло из поколения в поколение передают, все размеры наизусть знают, как "Отче наш"… и вдруг их работа нехороша! Можно подумать, гномы сами лучше сделают!

— Представляю себе, как гномы с деревом возятся! — хмыкнул Джеральд.

— С мореным деревом, — поправил Роберт.

Король осекся.

— Джеральд, вот уже пять лет Петрия покупает мореное дерево. — Берт снова взял себя в руки — теперь он опять говорил очень спокойно и даже слегка размеренно. — Или, на крайний случай, любое — но попрочнее. Цельными бревнами. А продает камень. Строительный камень — по очень дешевой цене, почти бросовой.

— И много камня? — севшим голосом осведомился Джеральд. Он уже начал понимать, куда клонит Берт. Единственное, чем Петрия не торговала никогда, так это строительным камнем для людских крепостей. Единственное, что могло бы заставить Якша изменить этому обыкновению…

— Много, — подтвердил его наихудшие опасения Берт. — Очень. Какие там кресла-столы гномьей работы! Петрия покупает крепежные бревна — а продает камень… лишний камень — чтобы оставшийся было легче подпирать. Между прочим, следующий заказ на бревна вдвое больше трех предыдущих разом. Значит, дело не в единственном обвале.

Какое там! Нет, теперь, когда Роберт с беспощадной ясностью изложил плоды своих наблюдений и раздумий, сомнений не оставалось — Петрия рушится внутрь себя. Выходит, набег Маэлсехнайли и его орды… нечто вроде разведки боем? И хитромудрый Якш убивал одним камнем даже не двух зайцев, а…

— Камень и крепь, — вслух молвил король — словно двух своих злейших врагов назвал по имени.

— А это значит… — выдохнула Бет.

— А это значит, — мрачно произнес Берт, — что не пройдет и двадцати лет, как крыша их мира обрушится им на голову.

— Значит… — одними губами вымолвила Бет, — снова — война?

— Война? — Джеральд яростно сплел и расплел пальцы. — Вздор! На сей раз они не станут грабить и насиловать. Они просто… выйдут и пойдут.

— Куда? — произнесла Бет так хрипло, словно жуткие видения, вспыхнувшие в мозгу короля, передались и ей.

— Куда-нибудь, — махнул рукой Роберт. — Не важно, куда. И ничего живого на их пути не останется. У них нет выбора.

— У нас тоже, — угрюмо бросил король.

— У нас есть, — возразил Роберт. — Мы можем пропустить их — или уничтожить.

Да в том-то и дело, что не можем. Эх, Берт, мальчик… вот и видно сразу, что ранен ты был совсем на другой войне. Тот, кто видел гномий шарт, так не скажет… даже и не помыслит так…

— Давай подумаем, — устало произнес Джеральд, — что бы мы сделали на их месте?

— Ну… — будущему лорду-канцлеру не понадобилось много времени для раздумий, — я выслал бы лазутчиков, все разузнал, а тогда уж…

— Я тоже. — На устах Джеральда сама собой возникла мстительная усмешка. — Как полагаешь — Якш глупее нас с тобой? Ему до этого додуматься по силам?

— Полагаю, по силам, — медленно ответил Роберт и улыбнулся в ответ.