home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть V

Глава 29

Маргарита Ильинична проводила Дашу в свой рабочий кабинет, пригласила присесть. Даша опустилась в кресло под высоким фикусом и взглянула на большой аквариум. Там среди ярко-зеленых водорослей медленно и величественно плавали две красные пираньи. Заметив девушку, они несколько раз проплыли вдоль стекла, грациозно поводя плавниками и хвостами и внимательно поглядывая в ее сторону.

— Меня рассматривают, — улыбнулась Даша.

Самец, отличавшийся более яркой окраской, замер на несколько секунд, уставившись на нее немигающим взглядом, а затем, беззвучно открыв и закрыв рот, поплыл к своей подруге.

— Наблюдение за рыбками успокаивает, заставляет хотя бы на время забыть о подводных камнях, которые подкладывает нам жизнь, — сказала Маргарита Ильинична.

— У меня никогда не было аквариума, — с легким сожалением произнесла Даша.

— Это не страшно. Можешь приходить сюда, когда захочешь. Я планировала поставить его в отделении, в холле, чтобы ходячие больные могли смотреть на рыбок и находить душевное успокоение, но, к сожалению, строгие правила, составленные чиновниками, запрещают это делать.

— Но почему?

— Не знаю, чем они руководствовались, когда составляли список запретов. Может быть, чтобы больные случайно не упали на аквариум и не поранились. Но зато в некоторых палатах стоят на окнах цветы в горшках. Они выбрасывают бутоны навстречу солнцу, радуясь очередному дню, и придают некую красоту не только унылой палате, но и жизни пациентов, — сказала Маргарита Ильинична, думая о чем-то далеком.

Она замолчала. Даша смотрела на нее и думала, что не чувствует себя рыбой на раскаленной сковороде, ее не бросает в жар и она вообще не испытывает растерянности и дискомфорта под внимательным, добрым, грустным взглядом этой худой и бледной женщины.

— Мне рассказывал о вас Виталий Степанович, — сказала Маргарита Ильинична и улыбнулась. — Он был одним из моих лучших студентов. Представляете, Даша, Виталий мог преспокойно, не моргнув глазом провести вскрытие трупа полугодичной давности, но вид маленького безобидного паучка доводил его до паники. Да-да, он мог бы потерять сознание, если бы паук забрался на него.

Даша не выдержала и рассмеялась.

— Надо же! Я и не думала, что такое бывает! Виталий Степанович всегда казался мне таким смелым. Смелым и сильным.

— Он такой и есть, если, конечно, рядом нет жуков-пауков. Интересно, этот страх у него со временем прошел? Да-а, — протянула Маргарита Ильинична, — если бы только пауки доставляли нам неприятности… Даша, вы имеете хоть малейшее представление о хосписе, кроме того, что это последнее пристанище людей в этой жизни?

— Я могу все только представить, но все равно хочу здесь работать. Конечно, я не знаю, какие в отделении требования, но обещаю выполнять их честно и добросовестно.

— Это жуткое место. Иногда люди идут сюда добровольно, иногда их привозят родственники или медработники. Они попадают в хоспис, заранее зная, что уже никогда не выйдут отсюда и их прямой путь — в могилу. То, что они чувствуют, не понять никому — даже близким, которые могут только предполагать, как им тяжело. Когда пациент попадает в обычную больницу, то надеется на помощь врачей, он полон оптимизма и скоро выздоравливает. А эти люди… Им надеяться уже не на что. Они осознают, что здесь им предназначено окончить свой жизненный путь. Один вопрос остается неясным: когда? Сегодня? Завтра? Послезавтра? И знаете, Даша, основная масса мечтает о том, чтобы послезавтра наступило сегодня. Они измучены болезнью и дикой болью, которая становится неотъемлемой частью их жизни. Конечно, у нас имеется достаточный арсенал обезболивающих средств, но организм больных быстро к ним привыкает и требует еще бо'льшую, не совместимую с жизнью дозу. В таком состоянии больные мечтают о смерти как спасении от всех мучений: физических и моральных…

— Я пойму больных, — сказала Даша, глядя прямо в глаза Маргарите Ильиничне. — Мне тоже предстоит испить эту чашу до дна и закончить свою жизнь здесь, в хосписе… Я больна СПИДом и перестала тешить себя надеждой, что буду жить еще долгие годы.

— При хорошем лечении и…

— У меня нет таких доходов, чтобы принимать нормальную группу витаминов, мне часто приходится экономить на питании, и я понимаю, что, при всем моем желании работать, никогда не смогу получать достаточно для хорошей антиретровирусной терапии. Но тот путь, который мне осталось пройти, я хочу пройти с достоинством и пользой для других.

— Разве вам не помогают родители?

— Я не хочу и не имею никакого морального права осуждать их за то, что они отказали мне в помощи. Для них слово «СПИД» звучит как три в одном: позор плюс проституция плюс наркомания.

— Впрочем, как и для большинства людей. Так уж мы устроены. Боимся СПИДа, как какой-то проказы, но преспокойно можем ухаживать за больным гепатитом, съесть немытое яблоко, купленное на рынке, выпить некипяченое молоко, забыть о мыле после пользования общественным туалетом и о существовании презервативов при сексе с незнакомцем. И каждому кажется, что страшные болезни не для него, они обязательно обойдут его стороной, а потом, когда приходит горе, у всех возникает один и тот же вопрос: «Почему именно я?»

Маргарита Ильинична замолчала, и в кабинете наступила звенящая тишина. Даша понимала, что здесь будет гораздо труднее, чем она предполагала, но отступать не собиралась.

— Работники хосписа стараются сделать жизнь больных в их последние дни, часы, минуты по возможности не такой страшной. Я не беру на работу людей бездушных и грубых. В вас, Даша, я не сомневаюсь, — сказала Маргарита Ильинична, — но сможете ли вы выдержать все это морально?

— Смогу, — ответила Даша. — Вы не смотрите, что я худая и бледная. Я — сильная. Я буду идти по оставшейся мне жизни шаг за шагом, и каждый шаг будет сделан с пользой. Здоровые и счастливые люди не задумываются о цене жизни, думая, что она длинная, что все успеется, что ее можно распылять налево и направо, проводя бесцельно и бесполезно драгоценное время. Но я теперь знаю, что она коротка и быстротечна и надо ценить каждый прожитый день, надо спешить жить! — горячо говорила Даша то, о чем уже не раз думала бессонными ночами. И она спешила высказаться, радуясь, что представился такой случай, что ее слушают и, главное, понимают. — Странно, но именно болезнь научила меня радоваться скромному цветку у дороги и шуршащим под ногами листьям, утром — восходящему солнцу, ночью — звездным дорожкам в бесконечное пространство, летнему теплому дождю и запаху озона после грозы. Я испытала предательство близких и дорогих мне когда-то людей, непонимание коллег, но не стала от этого меньше любить людей, не перестала им верить. Может быть, я не права? В чем-то ошибаюсь? Я не знаю.

— Ты все правильно делаешь, Даша, — незаметно перешла на «ты» Маргарита Ильинична. — Нельзя впускать в свое сердце зло — оно источит тебя изнутри, как червь. Чем больше мы отдаем, тем больше имеем — таков закон жизни. Не надо думать о том, сколько нам осталось, надо радоваться и ценить то, что есть сегодня. А это большой талант, и он дан не каждому. Ты мужественная и сильная девушка. Я убедилась, что Виталий Степанович был прав, и уверена, что ты справишься. Можешь несколько дней походить, присмотреться, чтобы не быть шокированной увиденным.

— А можно мне выйти на работу сразу? Завтра, например?

— Можно, — улыбнулась Маргарита Ильинична. Эта улыбка была грустной, мимолетной, но такой искренней.

Когда Даша вышла из кабинета, Маргарита Ильинична вслед перекрестила ее, прошептав: «Дай Бог тебе силы, детка!»

Глава 30

Восьмой месяц Сергей возвращался по вечерам в свой просторный, шикарный, но пустой дом, где его никто не ждал. После смерти Виталины он с головой окунулся в работу. Сергей и до этого слыл трудоголиком, а теперь начал работать с еще бо'льшим рвением и неистовством, даже жестокостью. Он открывал дочерние предприятия в отдаленных друг от друга местах и без устали и отдыха метался между ними, не жалея ни себя, ни своих подчиненных. Его сотрудники не могли не заметить перемены в шефе после смерти жены. С его лица исчезла приветливая улыбка, которую он навсегда спрятал в бороде и усах. Он стал замечать малейшие пробелы и ошибки в работе и разучился это прощать. Никто уже не удивлялся, когда он без предупреждения увольнял человека, опоздавшего на пять минут на работу или болтавшего по телефону не по делу. Сергей работал на износ и требовал того же от своих подчиненных.

Сегодня он уволил технолога, который пять лет добросовестно занимался у него новыми разработками, только из-за того, что на совещании по поводу открытия еще одного предприятия тот неудачно пошутил. Сергей отмечал на карте место, еще не обозначенное красным светящимся огоньком, когда технолог имел неосторожность сказать:

— Скоро в мире не останется женских рук для наших кремов. Придется мазать им собачьи лапы.

Вот эти «собачьи лапы» и стоили ему зло брошенных шефом двух роковых слов: «Вы уволены!»

Сказал и продолжил совещание.

Возвращаясь поздно вечером домой, Сергей уже жалел о том, что уволил ценного работника. Один его звонок мог бы легко исправить ситуацию и вернуть технолога в лабораторию, но Сергей точно знал, что звонить никуда не будет. Он не любил себя за это, но и менять что-либо не хотел. Его душа была пуста, как и его дом с потухшими окнами.

Сергей молча передал ключи от машины встретившему его у ворот охраннику и пошел в дом. Сразу же включил везде свет и замер, вслушиваясь в тишину. Нигде ни шороха. Он тяжело вздохнул, молча прошел в кухню и автоматически поставил в микроволновку приготовленную заботливой тетей Пашей тарелку с едой. Потом вытащил тарелку и съел ее содержимое, даже не заметив, что пища осталась холодной: он просто забыл включить печь. Запив ужин стаканом апельсинового сока, он принял душ и пошел в спальню. Все было так же, как раньше: большая, если не сказать огромная, кровать с зеркалом в изголовье, белые платяные шкафы и тумбочки. Он устало опустился на постель, вспомнив, как когда-то шутил, будто Виталина такая маленькая, что может потеряться на такой большой кровати. Как же ему ее не хватало! Сергей надеялся, что время залечит его раны, что он наконец-то осознает, что жену уже не вернуть и надо продолжать жить за двоих. Но время шло, даже не шло, а бежало в бешеном ритме работы без отдыха и выходных, и он уже смирился с мыслью о смерти Виталины, но что-то было в его жизни не так, неправильно.

Он до сих пор безумно ее любил. Любил так, словно она до сих пор была рядом, а похоронено было только ее тело. Сергей чувствовал, как она смотрит на него своими широко раскрытыми карими глазами, наблюдает за каждым его шагом. Эти наивные, грустные говорящие глаза не давали ему покоя. Порой по ночам, уткнувшись лицом в подушку жены, он слышал ее запах. А по утрам, заходя в душевую, улавливал аромат ее шампуня. Иногда в доме пахло ее любимыми духами. Сергей не верил в потусторонний мир и посмертное перевоплощение, не мог ни с кем поделиться своими чувствами и рассказать о необъяснимом. Он закрыл свою душу от посторонних на прочный замок. Да и кому нужна была его душа, в которой не осталось ничего, кроме тоски, боли и ожесточенности?

Он принял на ночь таблетки, подумав, что все равно придется провести бессонную ночь. Сергей ненавидел это время суток. Раньше он с нетерпением ждал вечера и на крыльях летел домой. Дом ждал его, светящийся и теплый. В этом доме была она, Виталина, часть его жизни, ее смысл, его бесконечная любовь. Теперь ночи стали длинными и ненавистными. Сергей валился с ног от усталости, хотел быстрее уснуть, чтобы подняться с первыми лучами солнца и отправиться на работу, где можно забыться и раствориться среди людей, но сон не приходил. И он ворочался в постели, думая о Виталине, чувствуя ее невидимое присутствие. «Она не хочет меня отпускать, — говорил он себе, когда бежал за очередной сигаретой. — Или это я не могу ее отпустить?»

Сергей курил одну сигарету за другой, понимая, что так не может продолжаться вечно, иначе он просто сойдет с ума. Необходимо было разорвать эту связь живого с мертвым, но он не знал, как это сделать.

Вчера он пригласил к себе на ужин старого школьного товарища, а сейчас — своего управляющего делами. Ему нужно было кому-то все рассказать, и он долго набирался смелости, чтобы завести этот разговор. Сначала все шло хорошо. Они даже шутили, уплетая котлеты по-киевски с гречневой кашей. Потом, после того как они выпили по пятьдесят грамм коньяка и дружески пожали друг другу руки, друг отлучился в ванную. Сергею понадобилось что-то в кабинете, и он, проходя мимо приоткрытой двери, увидел, что его гость, вымыв руки, тщательно протирает их чем-то. Он неслышно подошел сзади и увидел, что лучший друг буквально поливает руки из бутылочки с надписью «Спирт медицинский». Он так и стоял, пока тот не закончил дезинфекцию и не закрутил крышку пузырька.

— Хорошо руки после меня обработал? — с иронией спросил Сергей, поняв, что тот знает о ВИЧ-инфекции.

— Я… Я… Ты должен меня понять, — растерянно замигал лучший друг, впопыхах засовывая пузырек со спиртом в карман дорогого пиджака.

— Что я должен понимать? — улыбаясь, спросил Сергей.

— У меня семья, дети… — растерянно бормотал друг. — А эта болезнь… она очень коварная и опасная…

— И поэтому, идя ко мне, ты прихватил спирт для дезинфекции?

— Ну… да, — поддакнул тот, пожимая плечами от смущения.

— Спасибо за ужин, — сказал Сергей. — А то, знаешь, одному не хочется есть. Вдвоем как-то веселее.

— Не за что, — глупо улыбаясь, ответил друг. — Если что надо — обращайся, звони, я в любое время…

— Спасибо, друг, что не отказал, — сказал Сергей и направился к выходу, дав понять, что гостю пора уходить. — Руку на прощанье пожимать не буду, мало ли что…

— Ну что ты… Зачем ты так говоришь?

— Вдруг спирт закончится? Что тогда? — продолжил Сергей и захлопнул дверь, прекращая разговор.

На следующий день он не стал его увольнять. Просто перестал подавать руку.

Сергей вспомнил, что забыл выпить таблетки, выписанные врачом. Доктор уверял, что если принимать лечение вовремя, то с ВИЧ можно жить очень долго. Сергей проглотил таблетки и сделал несколько глотков воды. «Надо что-то делать», — подумал он, и вдруг пришла спасительная мысль. Он бросился в свой рабочий кабинет на втором этаже, но споткнулся на лестнице и потерял тапочку. Тогда он отбросил вторую и босиком побежал к компьютеру.

Он вошел в Интернет и быстрыми, ловкими движениями прошелся по клавишам.

«Я пережил трагедию — потерял любимую жену. Прошло восемь месяцев, но я ощущаю ее присутствие. Было ли у вас такое чувство? А еще я болен ВИЧ. Я боюсь признаться себе, что мне страшно умереть от СПИДа. Я растерян и одинок. Мне не с кем поговорить. Может, откликнется кто-нибудь?» — набрал он немного сумбурный, но искренний текст и подписался: «Одиночество».

Выключив компьютер, чтобы не передумать и не стереть текст, он вышел на балкон, с облегчением вдохнул морозный воздух и закурил.

Этой ночью ему удалось уснуть. Засыпая, он надеялся, что завтра вечером посмотрит почту и ответит всем, кто ему напишет. Во сне он видел Виталину. Она была веселой, жизнерадостной и шалила как ребенок, обдавая его брызгами морской воды…

Вечером Сергей впервые за последние долгие месяцы спешил домой. Не ужиная, он бросился компьютеру. Он получил много писем, но чем больше он их листал, тем противнее становилось.

«Привет, чувак! Ну, ты попал! СПИД — это хана!» — прочитал он и пролистал дальше.

«Подохла твоя баба, и тебя ждет то же самое», — с ужасом прочитал он следующее сообщение.

«Таких, как ты, надо изолировать от общества. Теперь я боюсь трахаться с мужиками. Вдруг среди них будешь ты, товарищ СПИД?»

«Всех больных СПИДом надо увозить куда-нибудь в тундру. Там построить город, прислать хороших специалистов для вашего лечения. Думаю, что очень востребованы будут психологи и психиатры…»

«Не знаю, отчего умерла твоя жена, но знаю точно, как тяжело умирают от СПИДа. У меня умер от него лучший друг. Смерть была тяжелой и страшной. Не знаю, чем тебе помочь, да и себе тоже. Я ведь общался с другом, можно сказать, ел-пил из одной тарелки. Теперь понимаю, что надо самому провериться на СПИД, но ужасно боюсь. Может, напишешь, какими были первые признаки болезни?»

«Мы все помрем. Кто от рака, кто от СПИДа, кто от наркоты. Смотри на вещи философски — не так будет страшно».

«Я — проститутка и не стыжусь этого. Дай свой адресок, чтобы не вляпаться и не подхватить от тебя СПИД. Ха-ха-ха!»

«Если чувствуешь, что мертвая жена рядом, — значит, обкурился и тебя сильно долбит! Меньше кури!»

«Чтобы мертвые не приходили к тебе, поставь в церкви свечку за упокой. Помогает».

«Одиночество, если бы ты не был болен СПИДом, я бы тебя пригрела. Кошечка».

«Смерть не такая уж страшная, как ты себе представляешь. Живи и радуйся жизни, пока живется. А СПИД надо лечить — это факт».

«Браток, в твоем состоянии надо уменьшить дозу. А то когда-то так обколешься, что еще и не то привидится».

«Из-за таких, как ты, п…, невозможно найти нормального пацана».

«Все равно помрешь от СПИДа, что бы ты ни делал. Сделай хоть одно доброе дело — не зарази других».

«Дельный совет: чтобы не мучиться самому и не заразить других, накинь петлю на шею — и покончишь сразу со всеми проблемами».

«Сначала пролечись в дурке, потом — в инфекционном. Хотя вряд ли тебе это поможет».

Сергей быстро пробегал по строчкам, в которых было столько жестокости, глупости, гнусных советов, и пытался найти хоть одно откровенное, хорошее письмо. Таких не было. Он достал пачку сигарет, закурил и рассмеялся.

«Дурак! Какой же я дурак! — хохотал он в пустом доме, где поселилась скорбь. — Я наивный дурак! Идиот!»

Он смеялся, пока слезы не выступили на глазах, и это был жуткий смех отчаяния. В звенящей тишине он эхом разносился по просторному печальному дому.

Глава 31

Даша переступила порог отделения, и в нос ударил едкий запах мочи, смешанный с запахом лекарств. В коридоре было душно, и, казалось, свежий воздух сюда никогда не добирался. Это было естественно, ведь большинство пациентов были лежачими и непроизвольно справляли нужду под себя.

Благодаря стараниям медперсонала и завотделением везде было чисто и уютно.

Санитарки периодически открывали окна в коридоре. Морозный свежий воздух врывался в помещение, но ненадолго. Спертый воздух вскоре опять вытеснял свежесть, и становилось тепло, но душно.

Палаты были одноместные и двухместные. Даша обошла их все и заметила, что пустыми оставались только одноместные. Больные были разные: молодые девушки и парни, люди средних лет и очень пожилые, которые мечтали поскорее умереть от старости, но не получалось.

В одной из палат Даша познакомилась с Илоной. На вид они были ровесницы. Девушка была больна СПИДом, и ее тело покрылось красными гнойными фурункулами, которые трескались, шелушились, местами выделяя гнойную серозную жидкость. Лицо Илоны было почти не тронуто болезнью, не считая покраснения на щеке. Она была яркой брюнеткой с пирсингом на пухлой нижней губе и темной дуге левой брови. Болезнь измучила Илону, вытянула из нее, подобно вампиру, жизненные соки, оставив от былой красоты лишь сухую бледную кожу, правильные черты подбородка, носа, лба, приятную, искреннюю белозубую улыбку и живые глаза.

— Ты новенькая? — спросила она Дашу, когда та пришла менять ей капельницу.

— Да.

— Ну и как тебе у нас?

— Больница как больница, — ответила Даша, пытаясь уйти от ответа.

— Не ври, — прямо, как давней подруге, сказала Илона. — Это наш последний общий дом.

— А почему пустуют одноместные палаты?

— Никто не хочет… не хочет быть в последние минуты в одиночестве, — просто, словно говоря о чем-то обыденном, объяснила Илона и спросила: — Как тебя зовут?

— Даша.

— А ты надолго к нам или испугаешься и сбежишь?

— Не сбегу.

— Меня зовут Илона. Это мама дала мне такое имя, а друзья звали меня просто Ил.

— Почему «звали»?

— Потому что когда-то они у меня были, а потом исчезли, — улыбнулась Илона, обнажив ряд красивых, ровных белых зубов. — Дружили-дружили, кололись вместе. А когда я заразилась от кого-то из них — исчезли, словно их никогда и не было, не было общих тусовок, кабаков, клубов, мотоциклов…

— Так случается, — сказала Даша, втыкая Илоне иголку в руку.

— А я вот все время думаю о том, что там, в компании моих бывших друзей, остался тот, кто меня заразил. Знает ли он о своей болезни? Или они уже все больны? Я хотела бы с ними поговорить. Со всеми без исключения. Хочется рассказать им, как мне страшно и больно.

— Попробуй созвониться с ними. А вдруг кто-нибудь придет?

— Не придут. Я звонила на мобилки — тишина, отправляла сообщения с приглашением прийти и серьезно поговорить — тоже тишина. Похоже, люди боятся, что СПИД передается через звонки. — Илона, сверкнув колечком в губе, снова улыбнулась. — Словно вирус в Интернете.

— Это от недостатка информации.

— А-а! — махнула свободной от капельницы рукой Илона. — Какое это теперь имеет значение?

— А родители у тебя есть?

— Есть, куда они денутся?

— Расскажи мне о них, а я посижу возле тебя, — сказала Даша, присаживаясь на стул у кровати.

— Родаки у меня крутые. В том смысле, что бабок у них валом. У меня с ними никогда не было общего языка. Нет, они меня любят, но по-своему. У них вся жизнь построена на деньгах. Что-то вроде культа денег в семье. «Что тебе надо сегодня, Илоночка?» — «Сто баксов». — «Пожалуйста». — «Хочу новый байк». — «Покупай». Что хочешь, то и покупай. Никаких ограничений.

— Разве это плохо? Сколько девочек мечтают так жить, но…

— Знаешь, Даша, чего мне хотелось бы сейчас, если бы можно было вернуть время на несколько лет назад? Я хотела бы жить с родителями в скромной «хрущевке» где-нибудь на окраине города. И чтобы пришла я из школы, а дома была мама не в пеньюаре за штуку баксов, а в простом ситцевом халатике и фартучке. Мне хотелось бы, чтобы перед глазами не мелькали толстозадые домработницы, а мама встретила меня на шестиметровой кухне, где пахнет свежим борщом. Я бы лопала этот борщ вприкуску с чесноком, а мама спросила бы: «Как у тебя, Илоночка, дела в школе? Что ты получила за вчерашнее сочинение? Не кололо в правом боку, когда ты бежала кросс на физкультуре?» Глупая мечта, правда?

Даша поправила на руке Илоны отклеившийся пластырь и промолчала.

— Ты не поверишь, но мои родаки ни разу не ходили на школьные собрания, не заглянули в дневник или тетрадь. «Илона, если надо заплатить кому-то из учителей, то деньги на столе», — говорила мама. Они считали, что я учусь в институте, а я три года гоняла на мотоцикле, и никому не было до меня дела. Мама не знает, во сколько лет у меня начались месячные и когда я начала заниматься сексом. Ты думаешь, я бы ей не сказала? Конечно, рассказала бы обо всем… Просто меня никто об этом не спрашивал.

— У тебя братья, сестры есть? — спросила Даша, желая перевести разговор на другое.

— Откуда? Я единственный драгоценный отпрыск… Слышь, Даша, мне жаль, что мы не встретились раньше. Мне кажется, мы смогли бы подружиться, хотя такие разные.

— Мы можем подружиться сейчас.

— Правда?! — Илона даже подскочила в постели от радости. — Ты будешь заходить ко мне?

— Конечно. Только лежи тихо. — Даша легонько погладила Илону по худой руке, обтянутой сухой кожей, и заметила, что один из фурункулов лопнул и из него потекла жидкость, смешанная с кровью.

— У меня была хорошая соседка. — Илона кивнула головой в сторону пустой кровати. — Скоро подселят новую.

Первый рабочий день Даши пробежал так быстро, что она не заметила, как пролетело время. Вечером она возвращалась домой с чувством своей нужности и востребованности, хотя в отделении морально оказалось намного тяжелее, чем она предполагала. В этот день умерла одна старушка. Соседка по койке нажала на кнопку вызова и, когда Даша прибежала, молча показала в сторону притихшей старой женщины. Когда по коридору провозили поскрипывающую каталку с телом, накрытым простыней, никто из больных не произнес слова «умерла». Только шепотом спрашивали: «Кто?» — «Александровна», — отвечали им таким же тихим голосом, словно чтобы не потревожить еще одного навеки уснувшего человека.

В последующие дни Даша постепенно привыкала к неписаным законам хосписа. Было странным то, что перед смертью пациенты напрочь забывали о грубых словах, об эгоизме и оставляли в себе только лучшие качества, словно чувствовали, что вскоре предстанут перед праведным судом, на котором придется отвечать за свои прижизненные грехи. Они старались подбодрить друг друга, поддержать, чем-то помочь, успокоить. Недаром говорят, что горе объединяет. Этих людей свел в одном месте тяжелый недуг, который не делал выбора между молодым и пожилым, бедным и богатым.

Даша заметила, что здесь никто не произносит слово «смерть». В душном помещении со спертым воздухом, наполненным стонами и тяжелым дыханием больных, она поселилась навсегда. Ее никто не видел, но все знали, что она, молчаливая и хмурая, не покидает это место, прячется по темным углам, неустанно бродит по палатам и коридорам, выискивая очередную жертву. Хоспис стал ее вечным пристанищем — здесь была ее сила, ее власть. Здесь для жизни оставалось совсем мало места…

Глава 32

Последнее время Даша нашла себе новое занятие. По вечерам, чтобы не думать о плохом, она начала рыскать по Интернету, где была куча как полезной, так и совершенно пустой информации. Однажды она случайно прочла письмо человека, подписавшегося «Одиночество». Было заметно, что человек писал в расстроенных чувствах, на скорую руку, но главное, что зацепило Дашу за живое, — он был в отчаянии. Незнакомец не указал свой возраст и вообще написал очень мало, но в каждом слове чувствовалась безысходность человека, растерявшегося от обрушившихся на него несчастий. И Даша решила ему ответить.

«Здравствуй, незнакомец! — написала она. — Я прочла твое письмо, и мне захотелось с тобой поговорить. В этот длинный зимний вечер я сижу одна в квартире, а за окном завывает ветер. Он воет, рвется в окна, ударяясь в стены дома, и мчится дальше, за угол, чтобы со свистом налететь на задержавшегося на улице одинокого прохожего, треплет полы его одежды, забирается под воротник… Может, это ты возвращаешься домой?»

Даша помедлила, размышляя, каким именем подписаться. Она никогда не любила вымышленные имена и псевдонимы, предпочитая все естественное. Поэтому подписалась своим настоящим именем — Дарья.

Сергей несколько дней не входил в Интернет и не просматривал почту. Натолкнувшись на бездушие людей, ответивших ему, как на непробиваемую стену, он уже не надеялся получить нормальное письмо. Но сегодня ему было особенно тяжело. Утром, уходя на работу, он забыл закрыть окно спальни. Вернувшись домой, он по привычке включил везде освещение и вслушался в тишину. До его слуха донесся далекий тоскливый звук, словно кто-то плакал.

— Виталина! — крикнул он и как безумный бросился наверх, откуда доносился странный звук.

Он резко распахнул дверь спальни и застыл, разочарованный. Это был вой ветра, гулявшего по спальне.

— Я сошел с ума, — сказал Сергей сам себе, закрыл окно и задвинул плотные шторы.

Вот тогда он и решил еще раз, так, на всякий случай, просмотреть электронную почту. Среди массы отвратительных замечаний и оскорблений были приглашение от Свидетелей Иеговы посетить их занятие по изучению Библии, предложение от частного психотерапевта прийти на прием, от организации по борьбе со СПИДом — обратиться к ним за помощью, и даже письмо от «моржей», которые предлагали вместе вести здоровый образ жизни.

«Уже лучше, — подумал Сергей, — но это все не то, чего хотелось бы».

Последним оказалось письмо от Даши. Сергей не поверил своим глазам и перечитал его еще раз, потом еще. Какая-то незнакомка затронула потаенные струны его души. Она словно увидела его, затерянного среди людей в ветреный зимний день. «Ветер… треплет полы его одежды, забирается под воротник. Может, это ты возвращаешься домой?» — в который раз перечитывал Сергей, думая о том, что Дарья как будто увидела его в этот вечер.

«Ветер залетел за угол дома и ворвался в окно спальни, которое я утром забыл закрыть, — начал быстро набирать Сергей. — Он тоскливо выл, словно моя душа плакала вместе с душой моей покойной любимой жены». Он не стал подписываться глупым псевдонимом «Одиночество». Ему надоело притворяться, что все вокруг хорошо. Сейчас Сергею хотелось быть самим собой, писать то, что приходит в голову, и он подписался своим именем. Потом нервно закурил, прислушиваясь, как бешено бьется сердце в ожидании ответа. «А вдруг она уже спит?» — мелькнула тревожная мысль, но он продолжал безотрывно, до боли в глазах вглядываться в экран компьютера в ожидании ответа. И скоро он его получил.

«Ветер выл, но вы закрыли окно и задернули шторы, не давая ему ни малейшего шанса разносить тоску по дому. Он улетел и теперь стучится в другие окна. Я слышу, как он раскачивает могучее дерево под моим окном. Ветер сильный, он это знает. Но мы, люди, сильнее, потому что можем мыслить, любить, верить и ждать. Дарья».

Сергей стал быстро набирать ответ, боясь, что незнакомка сейчас выключит компьютер и он до утра останется один на один со своими грустными мыслями и будет целую ночь слушать отвратительный, жуткий, пробирающий до глубины души вой ветра.

Сергей: «Я не могу слушать этот вой. Я хочу слышать человеческий голос».

Дарья: «Сейчас это невозможно. Я могу только писать».

Сергей: «Не оставляй меня этой ночью, прошу тебя».

Дарья: «Я буду писать всю ночь, если для тебя это так важно».

Сергей: «Ты даже представить себе не можешь, как мне это нужно! Поговори со мной».

Дарья: «Тебе хочется о чем-то или о ком-то поговорить? Я готова выслушать».

Сергей: «Я очень сильный человек. У меня есть все, что нужно для нормальной жизни. Но в ней не хватает Виталины, без которой мне очень плохо и жизнь теряет смысл».

Дарья: «Если хочешь, расскажи о ней».

Сергей: «С чего начать?»

Дарья: «С самого яркого воспоминания».

Сергей: «Наверное, это был день, когда я впервые ее увидел».

И Сергей описывал и описывал воспоминания, которые были настолько живы в его памяти, что, казалось, все было только вчера.

Он был признателен незнакомке за то, что она не спала ночь и дала ему возможность высказаться, но не находил слов, чтобы сказать об этом, и только к утру сообразил, что он — самый настоящий эгоист. «Возможно, Дарье утром идти на работу, а я не дал ей отдохнуть, — подумал он. — Да я вообще ничего о ней не знаю. Я думал о себе и не подумал о ней».

Сергей: «Прости, я забыл спросить: тебе надо через пару часов идти на работу или будешь отдыхать?»

Дарья: «Да, мне надо идти на работу».

Сергей: «Кем ты работаешь?»

Дарья: «Медсестрой в больнице».

Сергей: «Господи! Как же ты будешь теперь целый день?»

Дарья: «Не волнуйся. Лучше, чем вчера, это точно. Спасибо за эту ночь, она была необыкновенной».

Сергей: «Я не хотел бы, чтобы это была наша первая и единственная ночь переписки».

Дарья: «Я тоже».

Сергей: «Хочу узнать о тебе хоть что-нибудь, кроме того, что этой ночью ты была одна в квартире, а утром пойдешь на работу в больницу».

Дарья: «У нас еще будет время пообщаться».

Сергей: «Я сегодня впервые за восемь месяцев буду спешить домой».

Дарья: «Я тоже».

Сергей: «Значит, тебе тоже одиноко дома?»

Дарья: «И не только дома. Везде, кроме работы».

Сергей: «Странно, но меня тоже спасает работа».

Дарья: «Если мы начнем рассказывать друг другу о работе, то точно на нее не попадем».

Сергей: «Тогда до вечера?»

Дарья: «До двадцати ноль-ноль».

Сергей: «До свидания».

Дарья: «Удачного дня!»

Глава 33

Две недели переписки с Сергеем внесли в жизнь Даши свежую эмоциональную струю. Ежедневно они писали друг другу, но девушке казалось, что Сергей где-то рядом и она может с ним просто разговаривать. Иногда они рассказывали о себе, находя много общего в своих таких разных, но чем-то похожих судьбах. Они говорили о своих пристрастиях, увлечениях и даже мечтах. Незаметно в их переписке начала появляться нежность, доставляющая чувство тихой радости. Жизнь приобретала все новые и новые яркие краски. Очень медленно, но Сергей и Даша переставали чувствовать себя одинокими путниками, затерянными в пустыне. От дома Сергея еще веяло тишиной и грустью, а на работе у Даши по-прежнему пахло смертью, но призрачным миражом для них обоих замаячила манящая прекрасная даль.

Сергей по-разному представлял себе Дашу. Иногда она казалась ему светловолосой с умными и добрыми глазами. Другой раз его воображение рисовало ее шатенкой с мелкими веснушками на носу. А бывало, что он представлял ее похожей на Виталину. Сергей чувствовал себя беспомощным мальчишкой и думал о том, как бы по неосторожности не написать лишнее слово, чтобы ненароком не ранить чувствительную душу незнакомки. Конечно, боль не покинула его и он по-прежнему ощущал присутствие жены, но у него появилось непреодолимое желание постоянно общаться с Дашей. Переписку по Интернету он не считал предательством Виталины. Напротив, Сергею иногда казалось, что она стоит за спиной, когда он пишет очередное письмо Даше. Стоит, гладит его по волосам и не осуждает.

Для Даши переписка стала частью жизни. Сначала она писала, чтобы поддержать незнакомого человека, которому было тяжело, и сама не заметила, как начала доверять ему свои мысли, а ее истерзанная душа начала успокаиваться. От их переписки исходил ясный и чистый, как дождевая вода, свет, который постепенно притягивал их друг к другу…

Даша, раздумывая, какие слова подобрать для приветствия, когда после работы будет писать Сергею, пошла в палату, где лежали две пожилые женщины, давно уже переступившие рубеж, отпущенный жизнью. Их похожие на мумии тела отслужили свой век, а худые ноги, отказавшись носить хоть какую-то тяжесть, стали похожи на плети. Но жизнь упорно не хотела уступать место смерти, обрекая старушек на мучения. При всех стараниях медперсонала на восковых телах, высохших, как цветы по осени, были ужасные пролежни. Они образовывали рубцы, а местами раны и язвы, которые гноились и кровоточили.

— Ну что, бабуленьки-красотуленьки, — сказала Даша, — будем обмываться и обрабатываться?

— Кто сегодня первый? — спросила, как все ее здесь звали, бабушка Маша.

— Хотя бы и вы, — ответила Даша, поворачивая на бок ее иссохшее, окостеневшее, неподвижное, но такое тяжелое тело.

Пока она ловкими, выверенными до мелочей движениями обрабатывала пролежни, соседка бабушки Маши, бабушка Марина, рассказывала:

— Вы не поверите, но мне сегодня приснилось, как я была молодая. Наверное, мне тогда было лет пятнадцать… Нет, вспомнила. Я была тогда шестнадцатилетней.

— Это плохой сон, — заметила бабушка Маша.

— Дай-то Бог быстрее, — перекрестилась старушка, понимая, что речь идет о близкой смерти.

— Ну и что же было, когда вы были шестнадцатилетней? — спросила Даша, продолжая работать.

— Мне приснилась моя первая любовь. Представляете, Михаила нет уже больше полувека, а я его видела так ясно и отчетливо, словно это было вчера, а не семьдесят лет назад.

— Ваша очередь, — подошла Даша к бабушке Марине. — А вы рассказывайте сон, мне интересно.

— Можете себе представить, во сне я чувствовала, как бешено стучит в груди сердце, словно тогда, на нашем первом свидании. Мы с Мишкой встретились в саду. Была чудесная весна, яблони цвели так, что ничего подобного я не видела за всю свою жизнь. Он сорвал веточку с розовыми цветами и подарил мне.

— Целовались? — спросила бабушка Маша.

— Тогда мы первый раз поцеловались, — мечтательно сказала старушка, а Даша попыталась представить ее молодой, пышущей здоровьем, но ничего не получилось: она обрабатывала раны, превратившиеся в язвы, на иссохшем и одеревеневшем теле. — С тех пор я полюбила духи с цветочным ароматом.

— А я никогда не любила приторные запахи, — вставила ее соседка.

— А еще я любила цветы, — продолжала бабушка Марина. — Мне их так мало дарили! Я всегда мечтала, чтобы кто-нибудь подарил мне огромный букет белых роз.

— Так никто и не подарил? — спросила Даша.

— Я думаю, такой букет мог бы подарить только Мишка, но его на войне убили.

— Проклятая война, — поддержала ее бабушка Маша.

— А хотите, я вам стихи почитаю о первой любви? — предложила Даша.

— Пушкин написал? — спросила бабушка Марина.

— Нет, — ответила Даша, заканчивая обработку пролежней, — Юлия Друнина.

— Почитай, детка, почитай.

Даша открыла дверь, чтобы свежий воздух из коридора попал в палату, и, опершись спиной о дверной косяк, начала читать тихим, душевным голосом:

Не встречайтесь с первою любовью, Пусть она останется такой — Острым счастьем, или острой болью, Или песней, смолкшей за рекой.

Не тянитесь к прошлому, не стоит — Все иным покажется сейчас…

Пусть хотя бы самое святое Неизменным остается в нас.

Воцарилась звенящая тишина. Обе пожилые женщины, много повидавшие на своем веку, перед уходом в вечность вернулись мыслями в далекую молодость, в то время, когда казалось, что впереди долгая жизнь, полная надежд и счастья. Даша решила тихонько выйти из палаты и чуть не наткнулась на инвалидную коляску.

— А ты что здесь делаешь? — спросила она парня, сидевшего в ней. — Я и не слышала, как ты подъехал.

— Я проезжал мимо, когда услышал, как ты читаешь. Это было здорово! — словно извиняясь за нечаянно подслушанный разговор, произнес Андрей.

— Даша, — дрожащим голосом позвала бабушка Марина. — Подойди ко мне, детка.

Даша подошла и ладошкой вытерла две слезинки, сбежавшие из ее потухших глаз.

— Мне так хочется большой букет белых роз, — сказала пожилая женщина. — Возьми в тумбочке деньги и купи мне их в подарок.

— Если я возьму деньги, это будет покупка, а не подарок, — возразила Даша и предложила: — Завтра утром принесу. Идет?

— Нет, сегодня, — тихо сказала бабушка Марина, и Даша все поняла.

— Я сейчас. Я быстро!

Старушка жестом остановила ее, достала деньги и молча протянула их Даше. Андрей тоже подал ей деньги.

Даша отпросилась у старшей медсестры и, накинув шубку поверх халата, вышла на улицу. Здесь она остановилась, раздумывая, где неподалеку можно купить цветы. Вспомнила, что их продают совсем рядом, в подземном переходе, и побежала туда, боясь опоздать.

В переходе на сквозняке женщины в шубах и теплых куртках, с раскрасневшимися от мороза лицами предлагали редким прохожим цветы. Даша сразу увидела белые розы. Они стояли в ведре с водой прямо на земле, явно страдая от мороза и ветра.

— Белые розы, букет, — попросила Даша.

— Сколько тебе, девочка? — спросила румяная женщина, снимая теплые варежки.

— Хотя бы штук девять, — сказала Даша, протягивая деньги.

Та пересчитала деньги, сунула их в карман куртки и ответила:

— Хватает только на шесть штук.

— Мне надо девять. Я добавлю, — ответила Даша и достала свой кошелек.

Девушка возвращалась назад так быстро, как только могла. Она чувствовала слабость во всем теле, ноги подкашивались, колени дрожали, тошнота подступала к горлу. Она постояла, хватая ртом воздух, как рыба на суше, и, отдышавшись, пошла дальше. «Только бы не опоздать», — стучало в висках, заставляя ее перейти с шага на бег.

Она со счастливым лицом вошла в палату и подала бабушке Марине букет белых роз, источающий тонкий аромат. Та хотела протянуть руки, но сил у нее уже не было, и только желтые, с распухшими суставами пальцы едва заметно дрогнули. Даша опустила букет бабушке Марине на грудь, взяла ее руку и положила поверх цветов. К палате начали подходить больные. Они ничего не говорили, просто стояли у открытой двери.

— Ваше желание, бабушка Марина, исполнилось, — сказала Даша, улыбнувшись.

— Последнее желание… — еле слышно прошептала старушка.

Ее пальцы шевельнулись, ощупывая нежные лепестки, на лице появилась блаженная улыбка.

— Даша, почитай… еще… стихи почитай.

Девушка заметила, как ослабел ее голос, и оглянулась на больных в дверях. Те смотрели на Дашу с надеждой в глазах. И она не смогла отказаться.

Чистый, лучистый На землю лег Первый осенний снег… Ну почему так ты далек, Милый мой человек?

Все, замерев, слушали ее голос, ласкающий слух подобно тихой музыке.

Мне бы из снега снежки лепить, Мне бы тебя Без оглядки любить, Счастливый твой слушать смех, Пить с твоих губ снег… Мне бы дров принести, Огонь развести, Картошку испечь в золе, И чтоб ночь была, И метель мела По нашей с тобой земле.

Голос Даши набирал силу, наполнялся вдохновением, растекался нежностью. Она взглянула на бабушку Марину и увидела, как по ее лицу словно тень проползла и оно стало покорным и спокойным. Даша сделала небольшую паузу и дочитала стихотворение Вероники Тушновой до конца:

Денек да денек, да еще денек, Человечий недолог век… Чистый, лучистый На землю лег Первый осенний снег.

Кто-то из больных тихо всхлипнул, а бабушка Маша сказала:

— Вот и исполнили ее последнее желание…

Она перекрестилась, а Даша, проглотив комок в горле, подошла к бабушке Марине, лежавшей со счастливой улыбкой на лице, и закрыла ей глаза.

Глава 34

Даша получила очередное сообщение от Сергея и, усевшись удобнее на диване, прочла: «Не знаю, что бы я делал без тебя, Даша, этими длинными зимними ночами. Они похожи на море зимой, когда вокруг стоит кромешная тьма, вокруг — ни души, ты стоишь один на берегу, а внизу, в темноте, под жуткий унылый аккомпанемент ветра бушуют черные волны».

Дарья: «Я не была зимой на море. Тем более не видела его в ночное время».

Сергей: «А где ты бывала?»

Дарья: «Почти нигде».

Сергей: «Не может быть!»

Дарья: «Оказывается, может».

Сергей: «У вас в селе есть речка?»

Дарья: «Небольшая, но красивая. Она теряется среди камышей и верб, прячась от людских глаз, словно стеснительная девушка».

Сергей: «Только познакомившись с тобой, я стал замечать мелочи, на которые раньше не обращал внимания. Наверное, ты всегда приносишь радость тем, кто рядом с тобой».

Дарья: «Не мне об этом судить».

Сергей: «Я не утомляю тебя разговорами о Виталине?»

Дарья: «Что ты! Настоящая любовь приходит не ко всем и часто обходит стороной именно мужчин. Но тебя она не забыла, и испытать это чувство — уже счастье».

Сергей: «Ты думаешь, Алексей тебя разлюбил? Навсегда?»

Даша задумалась. До сих пор ей удавалось уходить от разговора о своей болезни. Она считала, что Сергею незачем знать о ней. Если бы она могла рассказать всю правду о причине расставания с женихом, Сергей бы ее понял, но Даша твердо решила, что никогда не напишет невидимому другу о своей болезни, чтобы не вызывать чувство жалости. Подумав, она написала:

«Любовь, если она была, просто так не проходит. Если Алексей мне не позвонил ни разу за многие месяцы, значит, не любил раньше. Давай поговорим о чем-нибудь другом».

Сергей: «Как ты думаешь, почему Виталина не уходит?»

Дарья: «Думаю, ты что-то не сделал, не выполнил ее желание».

Сергей: «Может быть, ты права. Мы собирались с ней взять девочку из детдома».

Дарья: «Только собирались или уже видели ее?»

Сергей: «Я видел ее один раз. Ей десять лет, зовут Аленка. Потом мне все некогда было из-за работы, и Виталина несколько раз ездила к ней сама».

Дарья: «Почему вы не забрали Аленку?»

Сергей: «Вита погибла, и я больше не поехал в детдом».

Дарья: «Почему?»

Сергей: «Честно сказать, тогда я еще не был готов к такому ответственному шагу. А после смерти Виталины забыл обо всем на свете. Через некоторое время я начал думать о девочке. К сожалению, я не знал, о чем говорила с ней Виталина, обещала забрать ее к нам или нет. Поэтому я решил не травмировать Аленку и больше там не появляться».

Дарья: «А если Виталина не может успокоиться из-за Аленки? Если она хочет, чтобы ты поехал в детдом, и это не дает ей покоя?»

Сергей: «Возможно. Но что я могу дать этому ребенку? Надежду? На что? Конечно, можно взять девочку и привезти домой. А дальше что? Ей нужна ласка, забота, внимание и хорошее воспитание. Кто этим будет заниматься? Не оставлю же я девочку дома одну, без матери, без любви? Это же не шкаф, который купил, привез в дом, поставил — и ему хорошо, и мне удобно».

Дарья: «Ты прав. Если уж брать на себя ответственность за детскую жизнь, то надо взвесить все «за» и «против», чтобы ребенок не почувствовал себя брошенным во второй раз».

Сергей: «Мне жаль Аленку и ее обманутые надежды. Но в данной ситуации я думаю, что так будет лучше».

Дарья: «А как твое здоровье?»

Сергей: «Врачи говорят, что надо пройти хороший курс лечения. Я и сам чувствую, что переутомился. Теперь, когда в моей жизни появилась ты, Даша, мне захотелось жить».

Дарья: «Пойдешь на стационарное лечение?»

Сергей: «Хочу взять отпуск и уехать на лечение в Германию».

Дарья: «Надолго?»

Сергей: «Месяц лечения плюс месяц отдыха за границей. Хочу побывать в Италии не по работе, а просто отдохнуть. Потом поеду в Рим, посмотрю Колизей…»

Дарья: «Наша переписка прервется?»

Сергей: «Всего на два месяца. Я уже несколько дней хочу набраться смелости и попросить тебя прислать свою фотографию».

Дарья: «А какой ты меня представляешь?»

Сергей: «Очень разной».

Дарья: «Придется прислать, чтобы ты не терялся в догадках. Пусть это будет моим подарком тебе к 23 февраля».

Сергей: «Спасибо. А что тебе подарить на 8 Марта?»

Дарья: «Тоже фотографию».

Сергей: «Договорились. Могу я хотя бы узнать, в каком городе ты живешь?»

Дарья: «Рано еще. Приедешь через два месяца — узнаешь, если не забудешь меня».

Сергей: «Не забуду».

Дарья: «Обещаешь?»

Сергей: «Слово мужчины, которого ты подняла на ноги».

Девушка подумала, что однажды она уже слышала мужское «Обещаю».

Даша перебрала свои снимки и подумала, что после той роковой автокатастрофы еще ни разу не фотографировалась. Она выбрала фотографию, которую сделала за день до того, как поехала с Алексеем к его родителям. Тогда Светка почти силой заставила ее сходить в фотоателье. «Ты должна запечатлеть все вехи своей биографии», — распорядилась она. Даша подумала, что подруга права, и предложила Лешке вместе сходить к фотографу. Он отказался, заявив, что это все женская сентиментальность и на их веку этих фоток будет целая куча, тем более что он к свадьбе собирался купить фотокамеру. А Даша запечатлела эту «веху». На фотографии она счастливо улыбалась, глаза горели веселыми искорками, на щеках были заметны маленькие симпатичные ямочки, которые сейчас на исхудалом лице куда-то исчезли.

Когда она получила фотографию Сергея, ей сразу же показалось, что она где-то видела этого человека. Несколько дней подряд она вечерами рассматривала его темную бородку, греческий нос, высокие виски, темно-русые волосы и внимательные, умные глаза, перебирая в памяти знакомые лица. Решив, что, возможно, они встречались в клинике, Даша перестала ворошить прошлое. Воспоминания приносили больше душевных страданий, чем радости.

Глава 35

В подземном переходе, как всегда, стояли продавцы цветов. Перед ними на раскладных деревянных столиках и просто на бетонном полу в ведрах красовались нежные орхидеи, белоснежные каллы, всевозможных оттенков гвоздики и, конечно же, розы.

— Покупаем цветочки недорого… — привычным, заученным тоном нараспев предлагали свой товар съежившиеся от холода продавцы.

Даша прошла вдоль всего ряда, осматривая разнообразие цветов.

— Возьмите гвоздички, совсем недорого, почти даром отдам, — протянула ей несколько гвоздик одна из женщин.

Даша посмотрела на них и заметила, что цветы были далеко не первой свежести, кончики их лепестков слегка привяли и уже начали желтеть.

— Почти даром? — переспросила Даша.

— Пропадут ведь, — ответила женщина. — А вы поставите их в водичку, стебельки ножничками надрежете, добавите чуть-чуть сахарка, и будут они вас радовать еще несколько дней.

— А вы могли бы отдать их даром? — спросила Даша.

— Вообще бесплатно? — Женщина округлила от удивления глаза и уставилась на Дашу. Такого она еще не слышала!

— Совсем даром, — уточнила Даша и, не дав опешившей от такой наглости торговке опомниться, продолжила: — Я медсестра, работаю в хосписе. Знаете, что это за больница?

Даша намеренно говорила громко, чтобы ее услышали все.

— Там, где больные проказой? — неуверенно спросила соседка женщины с гвоздиками.

— Нет, — ответила Даша. — Это отделение, где лежат тяжелобольные пациенты. Хоспис — их последний дом. Из него один путь — в вечность. Туда, куда мы все придем рано или поздно.

— Господи! — перекрестилась какая-то женщина. — Какой ужас!

— Люди попадают в наше отделение, когда врачи уже ничем не могут им помочь. Там они заканчивают свое последнее лечение… и жизнь. К чему я веду? А вот к чему. У вас остаются цветы со сломанными стебельками, примятые, подсохшие. Вы выбрасываете их в урны или оставляете прямо здесь, под ногами, и прохожие топчутся по ним. А ведь сломанный стебелек можно укоротить и поставить цветок в стакан с водой у постели больного. Возможно, последним, что будет видеть умирающий человек, окажется именно ваш цветок, который вы все равно выбросите. Поэтому я и обращаюсь к вам с просьбой. — Даша вдруг заметила, что голос ее звучит громко и уверенно, что она не краснеет и глупо не моргает, и продолжила: — Оставляйте эти цветы, не выбрасывайте. Я буду приходить в назначенное время, забирать их, приводить в порядок и разносить по палатам.

Женщина протянула Даше гвоздики:

— Пусть Господь поможет им в последнюю минуту!

— Спасибо вам за великодушие, — ответила Даша и приняла букет.

— Возьми и у меня, дочка, — сказала соседка женщины, отбирая розы из ведра.

— И у меня.

— И я дам немножко.

— У меня есть орхидеи.

Люди предлагали и предлагали, и вскоре Даша уже стояла с охапкой цветов в руках. Ей помогли завернуть их в бумагу, пряча от мороза, и договорились, что Даше лучше приходить сюда в понедельник утром.

— Если не распродадимся за выходные, — объяснили продавцы, — то по понедельникам их остается много.

Она поблагодарила и помчалась в отделение.

В кабинете Маргариты Ильиничны Даша, сияя от счастья, выложила цветы на стол. Они вместе рассортировали их, обрезали сломанные и подсохшие стебельки и листья.

— Получилось очень даже неплохо! — радовалась Даша.

— Теперь надо распределить их по палатам, — сказала Маргарита Ильинична. — Чтобы всем хватило.

— В мужские отложим гвоздики, а все остальное — женщинам.

Они долго делили цветы на маленькие букетики. Тем, кто моложе, оставляли цветы нежных оттенков. Иногда попадались даже нераскрывшиеся бутоны, кокетливо тянувшиеся вверх. Женщинам и старушкам достались розы красного и розового цвета. Пересчитав еще раз букетики, разложенные по всему кабинету, Маргарита Ильинична достала поднос, и они сложили на него цветы.

— Неси, — улыбнулась, подбадривая Дашу, заведующая отделением. — Сегодня у наших будет праздник.

Маргарита Ильинична редко говорила «пациенты» или «больные». Чаще всего она употребляла слова «наши» и «мои», вкладывая в них нежность, заботу и часть своей души. Так обычно говорят в семьях: «наши мужики» и «мои девочки».

В этот день даже те больные, которые по нескольку дней лежали с отрешенным видом, закрытыми глазами и крепко сжатыми от бесконечной боли зубами, хоть на некоторое время переставали стонать и забывали обо всем, увидев среди лютой зимы это чудо — живые цветы. Их глаза оживали и загорались, как прежде, в нормальной жизни, еще до болезни. В глазах этих людей, измученных и усталых, вспыхивали радость и восхищение, когда Даша опускала букетики в стаканы, баночки с водой и ставила на тумбочки у изголовья.

— Так будет каждый понедельник, — говорила в каждой палате Даша. — Так что по понедельникам готовьте баночки и свежую водичку.

Илоне Даша принесла нежную, как сама весна, орхидею. Она осторожно опустила цветок с коротким стебельком в низкий стаканчик с водой, и орхидея, вздрогнув, замерла в полудреме.

Выразительные карие глаза Илоны распахнулись в изумлении, рот приоткрылся, и она замерла с ангельской улыбкой на лице, очарованная красотой и нежностью орхидеи.

— Какая прелесть! — прошептала Илона, не в силах оторвать взгляд от цветка, и на ее бледном лице вспыхнул легкий румянец.

— Нравится? — улыбнулась Даша.

— Я не видела цветка прекраснее.

— Разве тебе юноши не дарили цветы? — спросила Даша.

— Дарили. Охапки дорогих цветов, укутанных в фольгу со всевозможными бантиками. Но такого… Нет, это самый лучший цветок в моей жизни.

— В следующий понедельник я принесу еще, — сказала Даша. — Правда, не знаю, будет это орхидея или какой-то другой цветок.

— Я не смогу выбросить этот — рука не поднимется.

— Но ведь он завянет.

— Я засушу его на память. В книжке. Мы с девчонками в четвертом классе делали гербарий. Вы тоже засушивали растения?

— А как же! Мы со Светкой, — сказала Даша и тяжело вздохнула, вспомнив о бывшей подруге, — собрали, наверное, все листья в саду и засунули в книжку. Книгу расперло, и она никак не хотела закрываться. Тогда мы с подругой приподняли ножку кровати, на которой спали мои родители, и подсунули под нее книгу. Пришлось отцу ночью включать свет и смотреть, почему их кровать так шатается.

Илона рассмеялась, и Даша подумала, что давно не слышала ее звонкого смеха.

— Даша, — проговорила Илона. — У меня к тебе огромная просьба.

— Какая?

— Возьми в тумбочке деньги и купи мне краску для волос.

— Хочешь покраситься?

— Хочу. Скоро весна, потеплеет — буду выходить на улицу.

— Какой цвет?

— Одну упаковку белого цвета, одну — синего, одну — фиолетового.

— ?!

— Да, да! Хочу быть не такой, как все. Три контрастных цвета.

— Ну ты даешь! Хорошо, я принесу краску, а на следующей неделе в среду придет парикмахер и сделает из твоей головы пасхальное яйцо, — засмеялась Даша.

— Нет. Я хочу, чтобы ты меня покрасила.

— Я? А я смогу?

— Сможешь. Я расскажу как.

— Если ты так хочешь…

— Очень хочу! — горячо ответила Илона.

На следующий день, когда голова Илоны уже пестрела «перьями» различных цветов, напоминая расцветку яркого попугая, к ней пришла мать. Даша впервые увидела эту эффектную, красивую брюнетку с идеальным маникюром на тонких ухоженных пальчиках и с профессиональным макияжем.

— Что ты с собой сделала?! — всплеснула руками мать Илоны. — На кого ты стала похожа?! Я сейчас же пришлю своего парикмахера. Пусть он приведет твою голову в порядок!

— Она у меня в полном порядке, — спокойно ответила Илона.

— Нет! Это не годится! Надо срочно что-то делать! И кого только они нанимают! Непрофессионалов, бездарей каких-то.

— Это я ее покрасила, — вмешалась Даша, — так захотела Илона.

— Мало ли что она захотела! — возмутилась женщина. — От людей стыдно!

— Это тебе должно быть стыдно! — внезапно взорвалась Илона. — А мне не стыдно! Мне наплевать, что скажут люди! Мне так нравится, понимаешь? Тебе не нравится, а мне нравится. Может у меня быть свое мнение? Или надо делать только так, как ты хочешь?

— Почему мне должно быть стыдно? За что? Я стараюсь для тебя и всегда делала все для твоего благополучия. Мы с папой и живем, и работаем, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты могла ни в чем себе не отказывать, — сказала мать, достала из дорогой сумочки, украшенной цепочкой с блестящими камешками, деньги и положила их в тумбочку. — Это тебе. Может, надо будет заплатить медсестре или какой-то санитарке.

— Зачем? — уже успокоившись, но по-прежнему тяжело дыша, спросила Илона.

— Как зачем? Чтобы лучше ухаживали за тобой, — ответила женщина и, изобразив на лице приветливую улыбку, обратилась к Даше: — Я вам, девушка, заплачу, только будьте, пожалуйста, внимательны к моей дочери.

— Я не беру денег, — ответила Даша.

— Все берут. На деньгах держится все.

— Мне не нужны ваши деньги, — отрезала Даша.

— И напрасно, — сказала женщина и кончиками нежных пальчиков поправила челку на лбу. — А что это за кошмар у тебя на тумбочке? — Она кивнула в сторону орхидеи и потянулась к ней.

— Не трогай! — вскрикнула Илона так, что мать, испугавшись, отдернула руку. — Уходи! Я не хочу тебя видеть! Не хочу!

— Да что это с ней? — Женщина бросила на Дашу взгляд из-под нарощенных ресниц. — Психиатра, что ли, ей вызвать?

— Вам лучше сейчас уйти, — сказала Даша.

— Возьмите. — Женщина протянула Даше пакет. — Здесь овощи и фрукты для Илоны. Проследите, чтобы она хорошо питалась.

Голос матери прозвучал глухо и совсем сухо. Она повернулась и вышла, грациозно покачивая узкими бедрами, затянутыми в дорогие джинсовые брюки.

Даша положила продукты в тумбочку и, дождавшись, пока Илона успокоится, спросила:

— Почему ты с ней так?

— Я скажу тебе почему, — тихо сказала Илона голосом, полным грусти. — Потому что я до сих пор не знаю, какие у моей матери руки. Мягкие? Твердые? Грубые? Нежные? Я могла только видеть, какие они красивые. Мать ни разу ко мне не прикасалась. У нас в доме были домработницы, няньки, поварихи — кто угодно. Они поднимали меня по утрам, расчесывали мои волосы, заплетали косички и гладили по головке на ночь. А мне, как дуре, до сих пор хочется, чтобы именно ее руки коснулись моих волос, моей руки… Я думала, что мама придет, увидит мои пестрые волосы, потреплет мою челку и скажет: «Ну и смешная ты, Илонка!»

— Вот увидишь, у вас с мамой отношения наладятся, все будет хорошо, — сказала Даша и дотронулась до пестрой челки Илоны. — Наверное, твоя мама просто недопонимает, чего тебе не хватает.

— И уже никогда не поймет, если до сих пор не поняла. У нас в доме культ денег. Я не удивилась бы, если бы там вместо иконы святых повесили доллар и молились на него, — с горькой иронией ответила Илона и криво улыбнулась.

— А я говорю, что наступит момент, когда мама придет к тебе и погладит по голове, как маленькую девочку перед сном…

— Уже не погладит. Теперь она побоится даже пальчиком ко мне прикоснуться. Думаешь, я не замечаю, что начинаю покрываться язвами? Нет, моя мамочка к гнойникам не прикоснется. Это могут сделать медсестры, нянечки, врачи, если им, по ее мнению, хорошо заплатят.

— Надеюсь, что ты ошибаешься, — сказала Даша.

— И чего мне так дались ее руки, сама не знаю! По ночам не сплю не оттого, что тело жжет огнем и жутко зудит, а оттого, что не могу представить, какие у мамы руки на ощупь… Глупая я, да?

— Ты самая классная девчонка, — подмигнула ей Даша и добавила: — И самая красивая!

— Честно?

— Честнее не бывает.

Глава 36

— О чем опять задумался? — вернул Сергея на землю голос Эли. — Все думаешь о чем-то своем, думаешь, а обо мне совсем позабыл.

Она капризно надула чувственные губы, увеличенные с помощью инъекций биополимерного геля.

— Да так, ни о чем, — улыбнулся Сергей и полез в карман за пачкой сигарет.

— Мне кажется, французская кухня гораздо изысканнее и разнообразнее, чем японская, — сказала Эля, делая глоток коктейля со льдом.

— Согласен. Полностью с тобой согласен, — рассеянно ответил Сергей, вовсе не желая вступать в споры о преимуществах той или иной кухни. Он всегда отличался нетребовательностью в еде и довольствовался тем, что было на столе, будь то жаренная на сале картошка или суп мисо с водорослями.

Он посмотрел на Элю, у которой была роскошная фигура Моники Белуччи и лицо избалованной куклы Барби. Они познакомились в Риме несколько недель назад. Кокетливое личико, пышная грудь, капризные губы привлекли его внимание, как и многих мужчин, к этой живой кукле. Сергею не хотелось оставаться наедине с самим собой и грустными мыслями. Дом, где все еще чувствовалось невидимое присутствие Виталины, был далеко, и Сергей понимал, что ему надо просто отвлечься и хорошо отдохнуть, чтобы набраться новых сил для работы. Кандидатура Эли, навязавшейся в спутницы, подходила ему как нельзя лучше, и он предложил ей путешествовать по Европе вместе. Они бесцельно проводили дни, ходили и ездили на экскурсии, посещали бары, ночные клубы, бродили по улицам незнакомых городов и просто бездельничали. Никаких взаимных обязательств, просто приятное совместное времяпрепровождение.

Эля не отличалась ни особым умом, ни тонкой душой. Да и зачем ей это, если есть длинные стройные ноги, бархатистая кожа, красивая грудь и округлые ягодицы?

— Эй! Ты где опять? — Эля тронула пальчиком кончик его носа. — А куда мы сейчас пойдем?

— Куда хочешь, — равнодушно ответил Сергей.

— Хочу… в Париж! Хочу на Эйфелеву башню!

— В Париж? — переспросил Сергей. — Сейчас?

— Хочу прямо сейчас! — промурлыкала Эля и прижалась бархатистой щечкой к бороде Сергея.

— Значит, полетим в Париж, — сказал Сергей и добавил: — Если хочешь.

— Хочу! Очень хочу! Ты прелесть! Душка! — Она чмокнула его в щеку. — И я тебя люблю! А ты меня любишь?

— Люблю, — ответил Сергей, не придавая этому слову ни малейшего значения. Эля хочет услышать его — пусть слышит…

Когда на землю опустился тихий вечер и Париж засверкал миллионами разноцветных огней, Сергей оставил спящую Элю и вышел на балкон. Он достал из пачки сигарету, чиркнул пьезозажигалкой и не спеша, с удовольствием затянулся дымом. И вспомнил незнакомую и в то же время такую близкую девушку Дашу. В памяти всплыло ее признание, что она нигде не была и даже не видела ночное море. «Почти нигде», — написала она однажды. А он был почти везде…

Сергей снова затянулся, стараясь прогнать мысли о Даше. Он был взрослым, зрелым мужчиной и прекрасно понимал, что по Интернету невозможно узнать человека и, уж конечно, не стоит испытывать к нему какие-то чувства. Одно дело писать друг другу письма, доверить что-то сокровенное, а увидеть живого человека, общаться с ним — это совсем другое. «Невозможно скучать о том, кого ты ни разу в жизни не видел», — твердил он себе ежедневно и ежечасно. Твердил и не отпускал от себя Элю. Иногда ему было стыдно оттого, что он воспринимал ее как вещь, которая вроде и не нужна, а выбросить жалко.

Сергей намеренно прервал на два месяца переписку с Дашей, решив, что им обоим нужно время, чтобы отвыкнуть друг от друга, чтобы письма не стали неотъемлемой частью их жизни. Рядом была Эля — изысканно красивая, похожая на супермодель, но такая искусственная, неестественная, наигранная. Ею можно было любоваться, давая мыслям возможность снова и снова возвращаться к девушке на фотографии.

Сергей затушил сигарету, безжалостно раздавив ее в пепельнице, и вернулся в комнату, где в роскошном розовом пеньюаре спала Эля. Он неслышно прошел мимо нее, достал из кармана пиджака портмоне и, вернувшись на балкон, вынул из него сложенную вчетверо фотографию. На него весело смотрели синие, как вода глубоких озер, глаза Даши. Сергей долго всматривался в это открытое, бесхитростное, без следа косметики лицо, потом резким движением свернул фотографию и снова спрятал в портмоне.

— Бред, — сказал он. — Полный бред. Такого не может быть.

Достал очередную сигарету и закурил, думая о чем-то своем…

Глава 37

— Даша, есть предложение, — произнес Андрей, когда она пришла вылить из баночки жидкость, которую он откашливал и сплевывал.

У Андрея был рак легких, и Даша, выплескивая содержимое баночки в унитаз, заметила, что с каждым разом примеси крови становится все больше и больше. Она тщательно ополоснула баночку, обработала ее раствором хлорамина и, вернувшись в палату, спросила:

— И какое же, Андрюша, у тебя ко мне предложение? Если собираешься предложить мне руку и сердце, то скажу сразу: мне еще рано, я хочу побыть молодой и свободной.

Даша улыбнулась. Ей нравился этот худеющий на глазах, но не потерявший чувства юмора, не предающийся унынию паренек. Он всегда старался всем помочь, чем мог, хотя был уже таким слабым и истощенным, что еле передвигался в инвалидной коляске.

— Ага, я понял. Намекаешь, что я старый для тебя? — пошутил Андрей. — А ты паспорт мой посмотри! Да что там паспорт? Я еще, как Зевс на колеснице, могу промчаться по коридору! Если, конечно, кто-нибудь сзади подтолкнет.

— Так что у тебя за предложение? — улыбнулась Даша вечному оптимисту.

— О твоих стихах говорит все отделение…

— Это не мои стихи. Я, к твоему сведению, бездарь. Ни одного четверостишия за свою жизнь не состряпала. Так о чем там еще говорит наше отделение?

— О том, как ты красиво и душевно умеешь их читать.

— Ты хочешь, чтобы я тебе что-то прочла?

— Все хотят, — вздохнул Андрей. — Я не против, чтобы ты лично мне читала их ежедневно, но это будет чистый эгоизм с моей стороны. Мы тут подумали и решили попросить тебя устроить литературный вечер.

Даша задумалась.

— И как вы это себе представляете?

— Предлагается такая программа. Учти, составил я ее сам, так что прошу учесть мои заслуги. Первое — объявление, вступительная речь; второе — выступает Даша с чтением лирических произведений; третье — художественная часть.

— И что в этой части будет?

— Будем готовить концерт. Пары песен, я думаю, хватит.

— Интересно… — задумчиво протянула Даша.

— Откроем двери всех палат, чтобы было слышно лежачим, а ходячие пусть не отлеживают бока, а выходят в коридор. Совсем уже обленились, — для виду пробурчал Андрей.

— И когда будет этот вечер?

— Да хоть сегодня! Голому собраться — только подпоясаться.

— Мне надо тетрадь из дому принести, подготовиться, — сказала Даша. — Я что, все наизусть помню?

— Думаю, завтра, в субботу, будет даже лучше, — согласился Андрей. — Вроде бы как выходной день, а то мы здесь так заработались…

— Андрей, — засмеялась Даша, — с тобой не соскучишься! А идея хорошая. Мне она нравится.

Двери всех палат были широко распахнуты, и вдоль коридора выстроились люди. Усталые, измученные болезнью, бледные, с восковыми лицами, кто сидел на инвалидной коляске, кто просто приподнялся в постели — все в этот вечер приободрились в ожидании маленького праздника. Они тихо переговаривались между собой, но как только на средину коридора выехал на коляске Андрей, наступила тишина.

— Сегодня впервые за время существования хосписа мы собрались на вечер отдыха, — низким хрипловатым голосом произнес он. — Думаю, все будут со мной солидарны, если я скажу слова благодарности нашей сестричке Даше. Это неправда, что мужчины не любят цветы и им их не дарят. Вместе с цветами Даша приносит нам частичку жизни, кипящей там, за этими стенами. Ее взгляд, ее руки, ее голос лучше любых лекарств. Она сама как бальзам на рану, и мы сегодня говорим нашей Дашеньке…

— Спасибо! — хором поддержали его больные и зааплодировали.

— Спасибо вам, дорогие мои, — сказала Даша, выходя на середину. — Я просто стараюсь всегда быть рядом с вами, вот и все. Сегодня я хочу коснуться вечной темы любви. Это прекрасное чувство вдохновляло писателей и поэтов, оно не обошло стороной слуг и царей, нищих и богатых и, конечно же, каждого из вас.

Даша замолчала, всматриваясь в оживившие глаза больных, которые внимательно и с надеждой смотрели на нее. И начала читать стихотворение Андрея Дементьева:

Не создан человек для одиночества С дремучими инстинктами в крови, Он может быть без имени, без отчества, Но никогда без ласки и любви.

Живой душе святое поклонение В грехах нам забываться не дает, К живому телу тайна тяготения Хранит и движет человечий род.

И пусть цари догматами и спорами Тревожат мир и саблями звенят, На вымерших развалинах истории Слова любви, как маки, шелестят.

Сначала голос Даши звучал тихо, даже неуверенно, потом зазвенел чисто, полился, как родниковая вода. Он набирал силу и звучал все увереннее и сильнее. Даша окинула взглядом притихших больных, которые застыли, очарованные силой поэзии, и, сделав небольшую паузу, продолжила:

Я любовь свою спрячу, Чтоб от солнца вдали Ее холодные люди Повредить не могли.

Спрячу я от колючих Вразумляющих фраз, От чужих, равнодушных, Осуждающих глаз.

Чтоб живой, невредимой, День за днем торопя, Как весеннего солнца Ей дождаться тебя.

В каждую строчку эта хрупкая девушка с огромными глазами цвета бездонного неба вкладывала часть души, и ее голос становился еще чище и нежнее. Он растекался музыкой, проникал в сердца измученных, истерзанных неизлечимыми болезнями людей, хотя бы ненадолго наполняя их тихой радостью. И Даша, окрыленная, читала Степана Щипачева, улетая на легких крыльях поэзии из этого мрачного здания, где стойко держался запах смерти.

Своей любви перебирая даты, Я не могу представить одного, Что ты чужою мне была когда-то И о тебе не знал я ничего.

Какие бы ни миновали сроки И сколько б я ни исходил земли, Мне вновь и вновь благословлять дороги, Что нас с тобою к встрече привели.

Даша не видела, как Маргарита Ильинична вышла из своего кабинета и, облокотясь о дверной косяк, стояла и слушала, как ее глаза блестели и слегка подрагивали губы. Не заметила, что медсестры тоже вышли в коридор, что санитарки перестали мыть полы, стояли и слушали.

Я на зло тебе не отвечу злом, Ты характер мой знаешь сам. Стала прочной я на любой излом И беде отпор всюду дам.

Не отвечу я ложью на обман И ругать тебя не хочу, Просто соберу чемодан И куда-нибудь улечу.

Все равно куда, хоть на край земли, Ведь назад уже не приду, О прощении больше не проси, Слов прощения не найду.

Я на зло тебе не отвечу злом, Не держу в душе этот хлам. Стала прочной я на любой излом И в обиду себя не дам.

Даша уже не могла остановиться. В палатах утихли стоны, и даже Смерть, изумленная и удивленная мужеством этой с каждым днем слабеющей, худенькой, похожей на Дюймовочку девушки, испуганно отступила, спряталась в темных закоулках больницы.

Голос Даши мелодичным эхом разносился по длинному коридору, проникал в палаты, где в него вслушивались прикованные к постели больные. Ему было тесно в коридоре, и он летел и летел дальше. И становился только крепче от силы Любви, которая сильнее Смерти, улетая на крыльях воспоминаний больных людей, вырывался наружу, покидая унылый хоспис, взлетая к небесам хором ангелов.

Твоя холодная суровость Когда-нибудь сведет с ума, Я для тебя уже не новость, Как осень, лето и зима.

Ты ищешь временных отдушин, Невольно тянешься к весне. Ура! Ты к ней неравнодушен, А значит, все-таки ко мне.

Ведь то, что ты зовешь весною, Чему так жадно удивлен, Живет в согласии со мною И с незапамятных времен.

Да, я богата, как царица, И тем, наверное, сильна, Что в жизни новая страница Во мне еще не прочтена.

Даша на миг остановилась, почувствовав резкую головную боль и головокружение. Она хотела было закончить на сегодня, но встретилась с десятками глаз, которые с надеждой смотрели на нее. И сейчас они не были потухшими, печальными и полными безысходности. В этих глазах Даша видела живой блеск, тихую радость и наивную романтичность. Чтобы не обмануть их ожидания, Даша, преодолевая дикую боль, разрывающую голову на части, продолжила читать. Ее голос сильнее прежнего зазвенел под высокими потолками:

Улыбнись — так просто, без причины, Ну а коль не можешь просто так, Улыбнись вон той старушке чинной, Что не сбросит прошлое никак. Улыбнись — сомненья и ошибки Отлетят от сердца в тот же миг, Улыбнись, тебе идет улыбка. Так идет, что нету сил моих…

Даша вздохнула и подарила широкую, лучезарную, невероятно обаятельную и искреннюю улыбку слушателям. Ее хватило на всех.

— Что же ты так не щадишь себя, девочка моя? — услышала Даша заботливый, с материнскими нотками голос.

Она открыла глаза и увидела над собой озабоченное лицо Маргариты Ильиничны.

— Что со мной?

Девушка непонимающе взглянула по сторонам, осмотрелась и поняла, что лежит на диване в кабинете заведующей, а из коридора доносится негромкое: «Отговорила роща золотая березовым веселым языком…»

— Что? Зашла в кабинет белая как мел и упала без сознания, — проворчала Маргарита Ильинична, нащупывая пульс на ее худенькой руке.

— Вот это да! Стыд-то какой… — тяжело вздохнула Даша.

— Никто этого не заметил, не переживай, — успокоила ее доктор, продолжая осмотр. — Ты лучше о себе подумай. Работаешь на износ, с ног уже валишься. Давно проходила курс лечения?

— Я… У меня… У меня нет денег на лечение, — призналась Даша, и на ее глаза навернулись слезы. — И я не знаю, где их взять.

— Безвыходных ситуаций не бывает, — ответила Маргарита Ильинична.

— Знаете, я никогда не забуду этот вечер, — с глазами, полными слез, счастливо улыбнулась Даша.

Глава 38

— Давно у вас увеличились железы? — спросила врач, когда Даша пришла на прием.

— Несколько недель назад.

Врач, пожилая женщина с прямыми седыми волосами, в очках в роговой оправе, покачала головой.

— А головные боли?

— Тоже уже несколько недель.

— Утомляемость сильная?

— Да, — призналась Даша. — Тошнота и рвота.

— За весом не следили?

— Стало на пять килограммов меньше.

— Таблетки принимаете регулярно?

Даше стало неловко, она замялась.

— Вы отказались от лечения? — Доктор удивленно посмотрела на нее поверх толстых стекол очков.

— Только в последнее время… В связи с затруднительным материальным положением, — ответила Даша и опустила голову, пряча покрасневшее лицо.

— Одевайтесь, — велела доктор и села за стол. Некоторое время она о чем-то думала, потом вздохнула и нервно постучала ручкой по столу. — Идите в отделение, — сказала она. — Там есть хоть что-то из лекарств.

Даша подняла голову.

— Я не могу! Понимаете, я работаю в хосписе медсестрой. Там больные, которым нужна моя помощь. По субботам мы устраиваем литературные вечера, и я читаю им стихи любимых поэтов…

Даша еще что-то говорила — быстро, горячо, с энтузиазмом. Врач, много повидавшая на своем веку, смотрела на худенькую, совсем юную девушку с длинной шеей и красивыми глазами и думала о том, что ей самой впору находиться в хосписе в качестве пациента, а она совершенно не думает о себе и готова на самопожертвование, что случается так редко. Ее беспокоили больные, к которым она должна спешить, чтобы облегчить им последние минуты жизни. «Откуда у нее сила? — думала доктор, вполуха слушая рассказ Даши о цветах, которые она должна по понедельникам приносить в отделение. — Откуда столько искренности? И почему сложилось так, что коварная болезнь зацепила именно ее, а не какого-нибудь нелюдя, убийцу? За что это ей? И как ей помочь, если в отделении не хватает медикаментов?»

— Так вы разрешите мне лечиться амбулаторно? — Даша с надеждой посмотрела на врача.

Так часто смотрят на нее больные СПИДом, ища поддержки и помощи, а она, доктор, знает, что помочь им трудно, а то и просто невозможно.

— Если есть деньги и возможности.

— Возможность есть! — обрадовалась Даша, поняв, что сможет и дальше радовать больных хосписа цветами и чтением стихов.

«Радуется так, словно ей только что сказали, что этот диагноз — ошибка, что у нее не смертельно опасная болезнь, а легкая простуда и она сможет перенести ее на ногах», — подумала врач и, улыбнувшись, сказала:

— Договоримся так. Вы лечитесь амбулаторно под моим наблюдением. Но если улучшения не будет — сразу ко мне в отделение. Возражения не принимаются.

— Спасибо вам, — горячо ответила Даша, словно благодарила за быстрое выздоровление.

Поход в аптеку практически опустошил ее кошелек, но на полный курс лечения денег все равно не хватило.

Вечером Даша решила позвонить родителям и попросить их помочь. Перекрестившись, она прошептала: «Боже, помоги», — и набрала номер.

— Мама, как вы?

Она услышала знакомый голос матери, и до боли защемило в груди.

— Потихоньку. Корова отелилась, телочка у нас. Картошка в погребе прорастать начала, надо обрывать ростки, а то сгниет.

— А папа как?

— Отец? И не спрашивай, — вздохнула мать. — Пить опять начал. Подкосила ты нас, дочка. Постарели мы за год, как за пять лет.

— Простите, — тихо сказала Даша, — я не хотела сделать вам больно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Мама, мне надо срочно пройти курс лечения. У меня не хватает денег на лекарства. Сама знаешь, как сейчас все дорого.

— Что, дела совсем плохи?

— Не совсем. Но мне очень нужны деньги. Вы не могли бы помочь? Вы же знаете, мне больше не к кому обратиться. Я никогда не просила у вас денег, даже ребенком. Но теперь мне очень надо, очень. Кроме вас у меня никого нет.

— Я тебе не говорила, что у Сашки Русланчик гепатит подхватил?

— Нет. И как он?

— Еще лежит в отделении. Мы с отцом выслали кое-какие деньги на лечение.

Дашу от волнения бросило в жар. Она почувствовала, что последняя надежда начинает исчезать, как утренний туман при первых лучах солнца.

— Значит, вы не сможете мне помочь? — потухшим голосом спросила она.

— Я поговорю с отцом, пока он не надрался в стельку, — сказала мать, — а потом тебе перезвоню.

В томительном ожидании звонка от матери Даша вспомнила о человеке, который мог ей помочь, если бы она не выбросила тогда его визитку с номером мобильного. Когда-то Георгий Арсентиевич, отец погибшего парня-наркомана, сказал, что если ей понадобится помощь, то можно к нему обратиться. Он, по всей видимости, был человеком состоятельным, но в тот момент Даша и представить себе не могла, как будет когда-то нуждаться в материальной поддержке. Даже работая медсестрой, она имела поверхностное представление о СПИДе, о его коварстве и жестокости. Сейчас, повидав в хосписе пациентов со страшным диагнозом «СПИД», она воочию увидела различные его формы. Он, словно отвратительный червь, точил одних изнутри, у других вырывался наружу в виде фолликулитов, воспаления желез, карбункулов, парализовывал центральную нервную систему, прятался под скрытой формой пневмонии, провоцируя активность туберкулеза легких, поражал желудочно-кишечный тракт, съедал на человеке кожу различными поражениями, не щадил слизистую рта и даже половых органов, не обходил глаза и лишал зрения. СПИД не гнушался ничем. Он напоминал о своем присутствии постоянной болью, ни на минуту не давая забыть об ошибках людям, которые где-то споткнулись. Разница между ними была в одном: кто-то беспечно прожигал жизнь, а кто-то один раз допустил непоправимую ошибку. Но СПИДу было все равно, он не умел прощать.

Звонок, прозвучавший в тишине комнаты, заставил Дашу вздрогнуть. Мать пообещала, что завтра, прямо с утра, вышлет деньги. «Сколько можем», — сказала она, не назвав сумму. «Спасибо, мама», — выдавила из себя Даша сквозь слезы.

Возвращаясь с почты, Даша зашла в аптеку и оставила там все деньги, что получила от матери. Она решила пройтись пешком, подышать свежим воздухом, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о том, что денег на полный курс лечения все равно не хватило. Была середина февраля, но оттепель и недавний обильный дождь смыли снег, а теплый ветер и яркое солнце высушили асфальт. Казалось, весна уже совсем близко. И даже глубокое небо было синим, прозрачным, без единого облачка, каким бывает только весной. Неугомонные воробьи весело прыгали у хлебного киоска, собирая крошки и ссорясь из-за кусочка хлеба, брошенного им сердобольной старушкой.

Даша завернула за угол здания из серого кирпича и с закругленными окнами еврейской синагоги и вдруг услышала чей-то голос, окликнувший ее по имени. Она обернулась. К ней бежала Светка. Все та же короткая стрижка, модная одежда, улыбка во весь рот.

— А я смотрю, ты или не ты… — запыхавшись, сказала Светка. — Вроде бы ты, но… ты как-то изменилась.

— А ты нет. Все такая же, — ответила Даша.

— Какая?

— Модная, веселая.

— Для печали и грусти я не оставляю места, — засмеялась Светка. — Жизнь прекрасна, вот я и радуюсь.

— Это хорошо. — Даша улыбнулась, но улыбка получилась какой-то натянутой и грустной.

— Ну, рассказывай. Где ты? Как ты?

— Как я? Нормально. Снимаю квартиру, работаю.

— Где?

— В хосписе.

— В хосписе?! — Светка округлила от удивления глаза с густо накрашенными ресницами, брови ее подпрыгнули вверх. — Ты что?! Там можно подхватить любую заразу… Ой, прости! Я, наверное, что-то не то сболтнула.

— Можно подхватить. Но ведь люди работают, и я тоже.

— Я бы не смогла, честное слово.

— Ну, а ты как? С Вениамином?

— Идея сделать из женатого мужчины холостяка показалась мне не совсем удачной. — Светка улыбнулась. — Тогда я передумала и приняла альтернативное решение.

— Какое же?

— Я подумала, что из холостяка сделать женатого гораздо проще и, представь себе, удобнее, — засмеялась Светка. — Вот, готовимся к свадьбе.

— Поздравляю. Надеюсь, выбор удачный?

— Поживем — увидим. А ты как? Не вышла замуж? — спросила Светка и замялась, глупо захлопала глазами, испытывая неловкость за свои вопросы.

— Ты хочешь спросить, вступают ли в брак больные СПИДом? — Даша гордо подняла голову. — Я отвечу: да! Эта болезнь поражает тело, но не душу. А душа остается прежней, она, как и у всех здоровых телом, умеет надеяться, любить и хочет быть любимой. Все как у всех, не считая коварной болезни, перед которой люди часто оказываются бессильными и беззащитными. Ты спрашиваешь, не вышла ли я замуж? Нет. Пока нет.

— Дай-то бог… — сказала Светка и начала прощаться, увидев парня, направлявшегося к ним.

Даша сразу узнала в нем Лешу. Когда-то ее Лешу.

— Ты все-таки его заарканила? — с легкой иронией в голосе спросила она, движимая обыкновенной женской ревностью.

— А ты не врала, что не спала с ним. — Светка нагловато улыбнулась. — Я настояла на том, чтобы он сдал анализы на СПИД.

— Ты всегда отличалась предусмотрительностью, — сказала Даша и добавила: — И нахальством.

— Светик, ну где ты уже зацепилась?

Лешка подошел и поначалу даже не обратил внимания на ее собеседницу. Даша встретилась с ним взглядом. В его глазах читалось удивление, смешанное с чувством вины. Сейчас он выглядел глупо и жалко.

— Здравствуй, — выдавил он из себя и отвел взгляд в сторону, потом поднял его и с сочувствием посмотрел на Дашу.

Ей стало неприятно, и она вдруг поняла, что встреча с Алексеем не вызвала в душе никаких чувств, что ей уже все равно, как он и с кем он. Просто мелькнула грустная мысль, что большая любовь почему-то обошла ее стороной.

— Привет, — ответила Даша совершенно спокойно. — Мне пора. Счастливо!

На ее лице мелькнула чуть надменная и презрительная улыбка. Она повернулась и пошла, оставив в растерянности позади себя двух когда-то близких людей, которые ее предали. С ними Даша пережила лучшие моменты своей жизни, но и худшие тоже.

Глава 39

— Маргарита Ильинична, как вы летом обходились без кондиционеров, если сейчас больным так тяжело в душных палатах? Форточки невозможно открыть, чтобы люди не простудились.

Даша устало опустилась в кресло и вытянула ноги, чтобы немного отдохнуть.

— Вообще-то мы открылись в октябре, — ответила Маргарита Ильинична. — Но и тогда еще на улице тепло было. А что здесь творилось — не передать. Я смогла выбить два кондиционера. Но что такое два для нашего отделения? Ну установят их в торце коридора с двух сторон, ну будем мы открывать палаты настежь. И что? В одной палате кому-то надо переодеться, другой вообще не хочет, чтобы его видели умирающим, третьему на «утку» надо… Я не знаю, где и кого еще просить помочь.

Заведующая развела руками и переложила карточки больных с одного места на другое.

— А вы не были у мэра?

— Была, — махнула она рукой. — Мэр уже был в лавровом венке, когда открывали хоспис. Журналистов куча была, столичные шишки приезжали, а он ленточку «чик» — перерезал, поулыбался голливудской улыбкой на камеру и все. Забыл о нас. Теперь у него другие проблемы, это понятно.

— Я схожу к нему, — решительно сказала Даша. — Я попробую.

— Ты просто напрасно потратишь время и силы, которые надо приберечь.

— Я хочу попробовать. Вдруг получится, — настаивала Даша.

— А я тебе говорю — бес-по-лез-но! Ты это понимаешь?

— Попытка не пытка. Не побьет же он меня за это?

— Ты упрямая как не знаю кто, — по-матерински, по-доброму улыбнулась Маргарита Ильинична.

— Как осел, — засмеялась Даша. — Хотя не знаю, почему об этих бедных животных распустили нехорошие слухи. По-моему, они очень даже милые и симпатичные.

— Как ты, — улыбнулась женщина.

Попасть к мэру города на прием оказалось не так-то просто. Он принимал жителей один раз в месяц по предварительной записи. Но Даше повезло. По графику как раз был такой день, и Даша прошла в приемную, где у нее потребовали паспорт и данные о себе. Секретарь занесла все в компьютер и проверила. Потом Дашу попросили подробно изложить суть вопроса и сообщили время приема.

— Я пришла к вам, Евгений Александрович, с просьбой, — начала Даша сразу, как только поздоровалась и присела.

— Вижу, — сказал мэр, заглянув в бумажку, которую протянула ему секретарь. — Вы из какой-то благотворительной организации?

Он поднял голову и с улыбкой выжидающе посмотрел на Дашу.

— Нет. Я медсестра хосписа, который вы открывали.

— Я помню, что уже беседовал с вашей заведующей по вопросу установки кондиционеров и подсказал, куда следует обратиться. И, насколько мне известно, ей там помогли, выделив средства на два кондиционера.

— Только на два. А у нас в отделении много палат, в которых лежачие больные.

— Я понимаю. Но есть ведь и другие отделения, где пока нет кондиционеров. К сожалению. Я говорю «к сожалению», потому что медицина пока плохо финансируется нашим государством. В хирургии тоже лежат тяжелые больные после операции, но мы ничем не можем им помочь. — И мэр развел руками.

— Понимаете, Евгений Александрович, в хирургии пациенты находятся временно. Вылечившись, они возвращаются домой, в нормальные условия. А у нас они живут. Это их дом. Последний дом.

— Я все знаю, не надо меня учить! — Мэр явно нервничал, но продолжал сохранять маску вежливости на лице. — Поймите, у меня действительно нет на это средств. Вы думаете, я бы не помог, если бы была такая возможность?

— У нас много больных СПИДом. В их палатах мы не решаемся даже форточки открыть. Обыкновенный сквозняк может вызвать простуду, которая не опасна для других людей, но этих убьет. У них почти полностью отсутствует иммунитет.

— Девушка, — вздохнул мэр, — я не намерен слушать лекцию о СПИДе, и у вас на лбу нет таблички «Бюро добрых услуг». За вами целая очередь людей, которые пришли с более важными вопросами, с серьезными проблемами…

— Я тоже по серьезному вопросу. И пока вы не выслушаете меня, я отсюда не уйду, — твердо ответила Даша. — Вы можете себе представить, каково больным в тяжелом, спертом воздухе день за днем? Они не поднимаются с постели даже для того, чтобы оправиться. У каждого «утка» под кроватью, подгузники и клеенки. В таких палатах застоявшийся запах туалета, которым им приходится дышать. И так день ото дня, ночь за ночью. Гниющие зловонные раны, моча, кал, лекарства, рвота, больные, харкающие кровью с кусочками собственных легких…

— Я понимаю вас, понимаю их, но…

— Да что вам стоит им помочь! Я не поверю, что нельзя изыскать хоть какие-то средства! — говорила Даша так горячо, что щеки пылали от волнения.

— Можете не верить, но денег нет. Нет!

— Скоро выборы, не так ли? Неужели вам не хочется заработать лишнюю пару баллов? Я вместе с больными вынесу вам благодарность через газету.

— Да не нужна мне ваша благодарность! — Мэр явно начал нервничать и не заметил, как подобие улыбки сползло с его лица. — Что мне ваша заметка? Вы считаете, что я вцепился в это кресло двумя руками и держусь за него?! Нет, вы ошибаетесь! Оно медом не намазано. Скорее дегтем!

«Вот ты и прилип к нему», — подумала Даша, не собираясь отступать.

— Евгений Александрович, чтобы понять человека, надо поставить себя на его место. Представьте, что вы находитесь в хосписе, лежите в палате, где не только мучитесь от болей и пролежней, но и задыхаетесь от тяжелого воздуха. Вам хочется спокойно и тихо умереть, потому что жизнь уже не радует. В ней остались только мучения и боль…

— Все! — прервал ее мэр. — Освободите кабинет. Считайте, что по своему вопросу вы получили отказ.

— Значит, вам не хочется представить себя на месте больных? Надеюсь, что вы испытали от моего рассказа хоть немного неприятных ощущений. Если вы не хотите даже слушать обо всех ужасах жизни в хосписе, то должны, просто обязаны помочь!

— Я не обязан. Ясно вам?

— А в ваши обязанности входит только ленточки при открытии перерезать?

— А вы наглая. Наглая хамка!

— Можете обзывать меня как хотите, я не обижусь. Но деньги на кондиционеры дайте.

— Я вам человеческим языком сказал, что денег нет. Нет их — и все! Если бы я их печатал, то напечатал бы и дал. А так — нет!

— Я думала, что вы поняли, каково там больным. Но вижу, что вы не хотите понять, в каком они положении. Тогда давайте поедем туда.

— Вы с ума сошли! Меня ждут люди!

— Я пока еще не сошла. Но в тех палатах можно сойти с ума. Что, страшно? Будьте мужчиной, наберитесь смелости, скажите людям в приемной, что вернетесь через час, и мы с вами поедем в хоспис. Я закрою вас в палате с больными ровно на час. Не на день, не на месяц, а всего лишь на час. Уделите нам час своего драгоценного времени. И если вы выдержите там один час, я отстану от вас. Если нет, то вам придется купить кондиционеры. — Даша сложила на груди руки, давая понять, что уходить из кабинета не собирается.

— Девушка, я никуда не поеду! — заявил Евгений Александрович. — А вот вы сейчас уйдете.

— Не уйду, — спокойно и твердо ответила Даша.

— Я вынужден буду вызвать охрану, и они вас выведут!

— Вызывайте. Они смогут вынести меня отсюда вместе со стулом, на котором я сижу, на глазах у посетителей и в канун ваших выборов. Это не сделает вам чести.

— Вот и прекрасно. Пусть выносят вместе со стулом.

— И там ждут журналисты, чтобы все это снять и пустить по всем каналам телевидения, — соврала Даша.

Мэр достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

— Сколько кондиционеров?

— Хотя бы двадцать для начала, — начала торг Даша.

— Сколько?! — Лицо Евгения Александровича стало красным от негодования и такой наглости посетительницы.

— Вы слышали. Двадцать.

— Пять. Это максимум, что можно. И все равно мне придется кого-то в чем-то ущемить. Вы это понимаете?

— Я же не для своего офиса прошу. Хотя бы пятнадцать.

— Я не могу больше пяти. Просто не могу! — взмолился мэр.

— Тогда пусть выносят меня со стулом. На пять я не согласна.

— Семь.

Даша отрицательно покачала головой и вцепилась в стул.

— Десять, — сказал мэр.

— Спасибо и за это. — Даша поднялась со стула. — Все больные проголосуют за вас, это я обещаю.

Выйдя от него, Даша тут же позвонила Маргарите Ильиничне.

— Вам придется подумать, как распределить по палатам десять кондиционеров, — сообщила она, еле сдерживая ликование.

— Неужели?! Тебе это удалось?!

— Представьте себе, да!

— Не может быть!

— Может! Все в этой жизни может быть, — довольно ответила Даша.

Глава 40

Первым неписаным законом хосписа было табу на любые разговоры о смерти. Даже слово «смерть» и «умер» здесь старались не произносить, хотя каждый больной знал, что они попали туда, где живет Смерть, чтобы рано или поздно с ней встретиться. Вторым было то, что больные не жаловались друг другу на то, что у них болит и как, потому что все испытывали мучительные страдания. Третий неписаный закон возник, когда Даша исполнила последнее желание бабушки Марины, принеся ей букет белых роз. С тех пор больные исполняли последнее желание умирающего. Конечно, бывали случаи, когда люди умирали внезапно или впадали в кому, не успев высказать свою просьбу. Но чаще всего пациенты интуитивно чувствовали приближение конца. Молодая женщина, многодетная мать, умирающая от рака матки, попросила белые босоножки на тонких высоких каблуках, которые так и не смогла купить раньше. Ее просьбу передали мужу, и он принес такие босоножки. Она обула их и попросила не снимать. Было понятно, что женщина хотела, чтобы ее в них похоронили. Потом умер дедушка, попросивший купить ему книгу «Зверобой» Ф. Купера, за которой Даше пришлось бежать за три квартала, чтобы успеть. Еще одна женщина сорока лет попросила белые бусы «под жемчуг». Никто не уточнял, было ли это последнее желание продумано заранее или появлялось внезапно, именно в тот момент, когда люди понимали, что пришло время переступить грань, разделяющую бытие на жизнь и смерть.

Даше передали, что ее хочет видеть Андрей, и она чуть ли не бегом отправилась в его палату. Увидев на полу баночку, наполненную кровянистой жидкостью, она спросила:

— Врач это видел?

— Видел.

— И что он сказал?

— Что у него в шкафу есть запасной халат, тапочки и шапочка, а вот запасных легких, к сожалению, у него для меня не нашлось.

— Не нашлось, говоришь? — улыбнулась Даша.

— Представь себе. Порылся и не нашел. Ну не наглость?

Даша вылила содержимое баночки, с ужасом заметив, как много в нем кровяных темных сгустков.

— Теперь порядок? — спросила она, ставя чистую баночку у кровати.

— Даша, у меня к тебе просьба, — прошептал Андрей хриплым слабеющим голосом.

Даша замерла. «Неужели последняя?» — мелькнула мысль.

— Что мы еще хотим?

— Я хочу, чтобы ты вывезла меня на улицу. Хочу тебе кое-что показать и рассказать, — попросил Андрей, и у Даши немного отлегло от сердца.

— Погода хорошая, — сказала она. — А врач разрешил?

— Пусть только попробует не разрешить! — слабо улыбнулся Андрей.

— Тогда закутываемся — и на прогулку.

С собой Андрей прихватил лист бумаги, свернутый в рулон. Даша везла его в коляске по асфальтированной дорожке, и Андрей поднял голову, подставляя лицо навстречу косым лучам солнца.

— Действительно прекрасная погода, — сказал он. — И небо чистое-чистое. Наверное, в этом году будет ранняя весна.

— Хотелось бы, — ответила Даша. — Надоели уже холода.

— Давай здесь постоим.

Даша присела на деревянную скамейку, которая была уже совсем сухой.

— Видишь людей за забором?

— Вижу.

— Когда раньше я выходил на прогулку, то наблюдал за их реакцией, когда они проходят мимо хосписа. Вот смотри, смотри, Даша. Прошел мужчина. Он увидел меня, отвел взгляд и ускорил шаг, торопясь проскочить мимо этого страшного места. Он сделал вид, что никого не видел, и постарается поскорее забыть обо мне. А вон те две женщины с любопытством посмотрели на меня и принялись перешептываться. Наверное, они теряются в догадках, чем болен этот молодой парень в инвалидной коляске. Они тоже постарались быстрее пройти мимо. И так все. Каждый думает, что это место не для него, что участь парня в коляске его никогда не постигнет. И я их не осуждаю. Наверное, будучи на месте людей за забором, я делал бы то же самое. И считал так же, как они сейчас. Я никогда не думал, что не доживу до тридцати лет.

— А сколько тебе?

— Двадцать девять.

— Никто не знает, сколько проживет, — сказала Даша. — Подлечишься и поедешь домой.

— Отсюда домой живым никто не возвращался.

— Что, совсем никто?

— Иногда забирают домой родственники по просьбе больных, а так… Впрочем, я попросил тебя вывезти меня на улицу совсем по другому поводу. Скажи, что ты видишь перед зданием хосписа?

— Дорожки, скамейки вдоль них, кустики какие-то.

Андрей развернул свой лист.

— Смотри, я сделал проект озеленения этого пустыря. Больные не должны видеть его, он и так у них в душе. Я ведь по профессии ландшафтный дизайнер. Так вот, я начертил подробный план с альпийскими горками, фигурными клумбами; вот здесь — газонная трава. Но обязательно должен быть полив, иначе трава превратится в колючую щетину. А еще нужна газонокосилка. Без нее никак не обойтись. Думаю, ходячие больные смогли бы и высаживать цветы, и ухаживать за ними, и косить траву. Представляешь, Даша, что будет, если у людей появится стимул? Сначала нужно будет посадить семена в землю, дождаться, пока проклюнутся первые робкие ростки, потом их надо поливать, пропалывать и ждать, когда растения зацветут. Когда там думать о… плохом? Надо будет жить и ждать.

— Идея хорошая, — согласилась Даша. — Даже замечательная. А твой проект прямо сногсшибательный. Но на все это нужны немалые средства.

— Вот поэтому я рассказал все именно тебе.

— Почему мне?

— Только ты сможешь воплотить мою мечту в жизнь, — сказал Андрей, с надеждой глядя в ее глаза.

И Даша поняла, что это и есть его просьба. Последняя просьба.

— Это будет нелегко, но я исполню твое желание во что бы то ни стало, — сказала она, не отводя глаз.

— Ты мне обещаешь?

— Обещаю.

— Я тебе верю, — ответил Андрей, протягивая Даше лист с проектом. — Теперь я спокоен. Давай вернемся в отделение. Мне что-то стало холодно.

Даша помогла ему раздеться и лечь в постель. Она укутала его одеялом, заговорщически подмигнула и уже открыла дверь, собираясь выйти, когда Андрей закашлялся. Она резко повернулась и увидела, как он потянулся за баночкой, собираясь сплюнуть, но из его рта хлынули на пол большие сгустки крови.

В этот вечер после смерти Андрея на душе у Даши было особенно тоскливо. Она открыла ноутбук и просмотрела почту. Писем от Сергея по-прежнему не было. «Почему, собственно говоря, он должен мне писать? — думала она, лежа в постели и пытаясь уснуть. — Он написал, когда ему было плохо, одиноко и страшно. Я ответила, пытаясь ему хоть чем-то помочь. Сейчас он подлечился, отдохнул и уже не нуждается ни в поддержке, ни в переписке. Чего же я жду?»

Даша укуталась в одеяло и, не выдержав, тихонько расплакалась. Было жаль Андрея. А еще своих обманутых тайных надежд.

Глава 41

Даша закончила читать последние строки стихотворения:

В терем темный, в лес зеленый, На шелковы купыри, Уведу тебя под склоны Вплоть до маковой зари.

Сегодня вечер был посвящен поэзии Сергея Есенина. «Кажется, получилось неплохо», — думала она под аплодисменты больных в коридорах, медперсонала и слабые хлопки, доносящиеся через открытые двери палат.

— Я купила поздравительные открытки, которые вы заказали, — сказала Даша так громко, как только смогла, чтобы услышали больные в палатах, — и к каждому пакету с открытками прикрепила бумажку с вашей фамилией и сдачу. Все лежит в фойе на столе. Так что готовимся сразу к двум праздникам — 23 февраля и 8 Марта.

Даша поспешила уйти: у нее дико болела голова, а тело трясло как в лихорадке. Она сделала себе уколы прямо здесь, в манипуляционном кабинете, проглотила таблетки, которые носила в сумочке постоянно, и, быстро переодевшись, поспешила домой. Пошатываясь, она вошла в свою квартиру и хотела принять душ, чтобы согреться, но передумала. Силы покидали ее. Она чувствовала себя древней старухой, которая только и может, что с трудом передвигать ноги.

Она не забыла просмотреть почту. Сергей не писал, хотя по всем подсчетам должен был уже вернуться из Европы. Даше не хватало общения с ним. Раздосадованная, она укуталась во все одеяла, что нашлись дома, и свернулась клубочком, пытаясь хоть как-то согреться и унять неприятный озноб. Получалось плохо, и она начала мысленно писать Сергею очередное письмо.

За несколько дней до мужского праздника Даша зашла в палату к Илоне. Было заметно, что болезнь у девушки начала прогрессировать: ее кожа все больше и больше покрывалась ярко-красными высыпаниями, поверхность которых была отмечена серым творожистым налетом.

— Тебе занесли поздравительные открытки? — спросила Даша, поправляя подушку.

— Спасибо. Все передали.

— Уже подписала?

— Конечно. Одну — маме, другую — отцу. Бойфренда у меня, увы, уже нет. — Илона горько улыбнулась.

— Еще не дарила открытку папе? — спросила Даша, чтобы хоть как-то перевести разговор на другую тему.

— Нельзя наперед поздравлять — примета плохая. Пусть лежит в столе… до праздника.

— И то верно, — согласилась Даша.

— Я тут лежала, и мне в голову пришла одна мысль… — сказала Илона и хотела засмеяться, но из-за болезненных высыпаний на лице это получилось плохо. — Я несу полную чушь. «Пришла в голову одна мысль…» А второй, значит, вообще не было?

— И какая же идея посетила нашу разноцветную головку?

— На подоконнике лежат бюллетени о СПИДе. Подай мне один.

Даша осторожно, чтобы не разбудить спящую новую соседку Илоны по палате, потянулась к окну и подала листок, на котором красными буквами горело слово «СПИД», написанное и горизонтально, и вертикально.

— Этот подойдет?

— То что надо, — сказала Илона. — Не уходи, мне понадобится твоя помощь.

Даша подала Илоне маникюрные ножницы, фломастер, клей, какую-то открытку и лист бумаги, а сама присела на краешек кровати у нее в ногах.

Илона что-то сосредоточенно вырезала из бумаги, затем начала писать фломастером.

— Даша, можно у тебя кое о чем спросить? — сказала она, не отрываясь от работы.

— Пожалуйста.

— А если это очень-очень личный вопрос?

— Если очень хочется, то можно.

— У тебя было много парней?

— В смысле?

— В смысле секса, — шепотом сказала Илона, бросив беглый взгляд на соседнюю кровать.

— В смысле секса у меня никого не было, — ответила Даша.

Она пыталась сказать это спокойно, словно все у нее было еще впереди, но ответ прозвучал с явной ноткой грусти.

— Да ты что?! — Илона подняла на нее глаза. — Ни одного?

— Ни одного.

— Ты молодец, Дашка, — с видом знатока сделала заключение Илона. — Если бы я не спала с кем попало, то никогда бы не подхватила СПИД.

— Это как сказать, — горько улыбнулась Даша.

— Ну, не надо спать с кем придется и колоться. Мне казалось, что иметь много парней — это круто. Представляешь, я даже хвасталась перед подругами своими победами. Теперь-то я понимаю, что это было ужасно глупо. Надо было сохранять целомудрие для одного-единственного, вот как ты, и СПИД бы меня не тронул.

— Есть и другие способы передачи болезни.

— А-а, — скривилась Илона, — это редкость.

— Всякое бывает, — задумчиво сказала Даша.

Но Илона была так увлечена своим занятием, что ничего не заметила. Высунув кончик языка, она что-то приклеила на лист бумаги и протянула его Даше.

— Это будет мой талисман, — сказала она, расплывшись в довольной улыбке.

Даша взяла поделку в руки. Илона на чистом листе вертикально наклеила разрезанное на отдельные буквы слово СПИД и сделала надпись:

Счастливого

Пути

Идущим

Дальше!

Внизу она приклеила изображение алой розы с открытки.

— Ну как, нравится мое пожелание?

— Нравится.

— Оригинально, правда?

— Неплохо, — согласилась Даша, подумав, что эта красочная открытка, запечатлевшая страшное слово на красном фоне, напоминала предупреждающий знак об опасности. «Пожелание хорошее, но от него веет грустью», — мелькнула у Даши мысль, но она ничего не сказала.

— Куда эту открытку? — только и спросила она.

— Повесь, пожалуйста, на стену возле моей кровати.

Через неделю Илону уже трудно было узнать. Ее лицо почти сплошь покрылось болезненными гнойными высыпаниями. Как врачи ни уговаривали девушку снять колечки с губы и брови, она не соглашалась. Красные пятна поразили ее длинные пальцы, изуродовали красивые губы и веки, появились во рту и в ноздрях.

Когда Даша вошла в палату, Илона тяжело дышала, приоткрыв рот. У нее была высокая температура, и к руке тянулась трубка капельницы. Она с трудом приподняла веки, узнала Дашу, и на ее измученном лице появилось подобие улыбки.

— Даша, — тихонько позвала она.

Даша подошла, наклонилась и улыбнулась.

— Что, моя хорошая? — спросила она и легко провела рукой по пестрым волосам Илоны. — Тебе что-то нужно?

Илона глазами сказала: «Да».

— Что ты хочешь?

— Закурить, — попросила Илона тихо, еле шевеля губами.

— Только не это, — ответила Даша. — Ты представляешь, что будет, если врач унюхает запах табака в палате? К тому же ты здесь не одна.

Даша посмотрела на женщину, лежавшую на соседней кровати.

— Я хочу… курить. У меня… есть… одна сигарета… Последняя, — едва слышно сказала Илона.

— Пусть курит, — раздался голос худенькой женщины, которая услышала просьбу девушки. — Нельзя отказывать.

— Я иду на преступление, — сказала Даша, открывая форточку и ясно понимая, что это последнее желание Илоны.

Она укутала женщину одеялом и подоткнула его со всех сторон. Потом достала из косметички Илоны сигарету. Девушка попросила приподнять ее, и Даша села в изголовье, подняла подушку повыше, обняла Илону и прикурила сигарету. Илона слабо затянулась и выпустила легкое облачко дыма, в недоумении закружившееся в тишине больничной палаты, среди непривычного запаха медикаментов.

Даша посмотрела на свою руку, которой придерживала Илону за плечи, и увидела, как из тела девушки сквозь ее пальцы просачивается кровавая слизь. СПИД забирал жизнь Илоны, и Даша невольно подумала, что скоро и ее ждет та же участь. К горлу подкатил ком от жалости и обиды на несправедливость жизни и горечи разлуки с Илоной. Переведя дыхание, Даша, слегка покачиваясь, начала тихо читать первое, что пришло в голову.

Мир забывает тех, кому не повезло. И если ты промазал на дуэли, забыл свой кортик на чужой постели, упал с коня или сломал весло — спасенья нет. Тебя забудет мир. Без вздоха, сожаления и плача. Свою удачу опроверг кумир. Таков закон. Да здравствует удача!

Уже потом, вынимая сигарету изо рта Илоны, Даша подумала, что надо было почитать что-то другое, более оптимистичное, но, взглянув на девушку, поняла, что та не слышала ее слов. Она впала в кому.

Ближе к вечеру Даша зашла в палату интенсивной терапии, где лежало неподвижное тело Илоны, подключенное к аппаратуре, и застала здесь ее мать. Женщина была какой-то притихшей, поникшей и постаревшей. В глазах ее стояли слезы, которых она на этот раз не стыдилась.

— Я принесу вам вещи, — сказала Даша.

Она нашла в столике Илоны ее косметичку, две открытки, адресованные родителям, деньги и записку: «Мама, прости меня!» Собрав все, Даша передала вещи матери Илоны, положив сверху записку. Женщина тихонько заплакала, уткнувшись лицом в последнее послание дочери. Потом подняла на Дашу красные от слез глаза.

— Скажите, она говорила… обо мне? Винила меня в чем-то?

— Илона не знала, какие у вас руки.

Женщина недоуменно посмотрела на Дашу.

— Вы же не прикасались к ней… А Илона хотела совсем немного: чтобы вы гладили ее по голове, заплетали косички, целовали на ночь. Она так и не узнала, какие у вас руки. Теплые? Холодные? Мягкие? Грубые? Нежные?

— Я всегда считала себя хорошей матерью, — в отчаянии сказала женщина, и из ее глаз снова покатились слезы.

— Мало СТАТЬ матерью, надо ею БЫТЬ, — ответила Даша, и ее слова прозвучали с шокирующей ясностью и даже несколько жестоко.

Даша повернулась и вышла из палаты. Она быстро пересекла длинный коридор, зашла в палату, где недавно лежала Илона, сняла со стены ее талисман и еще раз перечитала:

Счастливого

Пути

Идущим

Дальше!

Даша бережно свернула его и спрятала в свою сумочку, решив, что талисман Илоны теперь по праву принадлежит ей.

Глава 42

Сергей подскочил в постели ночью в холодном поту. Снилось что-то ужасное, жуткое. Он уже не помнил, что именно, но было нечто, что его напугало, — это он понял по ощущению от сна. Сергей набросил стеганый халат и вышел покурить. Застыв, он просидел час, может, два, а возможно, и больше — он потерял счет времени. Ночное небо только-только начинало сереть, когда он резко поднялся с кресла, вернулся в номер, наспех почистил зубы и принялся бросать свои вещи в огромную сумку. Потом оделся и взглянул на мирно спящую Элю. Она ничего не слышала и безмятежно спала, рассыпав по подушке свои шикарные волосы. Сергей положил деньги на тумбочку у кровати и, бросив на подругу последний взгляд, тихонько вышел, прикрыв за собой дверь. Он не стал ее будить. Зачем? Ему не хотелось объясняться с этой красивой куклой, которая завтра же будет преспокойно спать рядом с другим мужчиной. Не хотелось типичных и нудных женских вопросов типа «Почему?», «Как ты мог?». Он ей ничего не обещал, поэтому не испытывал угрызений совести и жалости.

Тормознув машину с желтыми шашечками, Сергей уже через сорок минут был в аэропорту. Он возвращался на родину. Его больше не терзали сомнения. Теперь он знал, что ему надо срочно сделать.

Даша вскрикнула от радости, увидев сообщение от Сергея. Сердце бешено и радостно застучало в ее груди, когда она прочла:

«Здравствуй, Даша! Надеюсь, ты еще помнишь меня».

Дарья: «Я тебя не забывала».

Сергей: «Я виноват перед тобой за долгое молчание. Если сможешь — прости».

Дарья: «Так уж и быть — прощаю».

Сергей: «Не хотелось бы оправдываться, но мне нужно было время на лечение и на то, чтобы собраться с мыслями, все обдумать и сделать выводы. Дома, как ты знаешь, я этого сделать не мог. Я много путешествовал, старался успокоиться и отвлечься. И мне это удалось».

Дарья: «Я искренне рада за тебя».

Сергей: «За это время я многое передумал и в некоторой степени переосмыслил свою настоящую жизнь. Без твоей помощи я бы не справился. Спасибо, Даша, что ты вернула меня к жизни».

Дарья: «Ты преувеличиваешь мои заслуги».

Сергей: «Теперь я уж точно знаю, что говорю. Я понял, почему Виталина меня не отпускала. Вчера я исправил положение, поняв, что не давало ее душе покоя».

Дарья: «Можешь рассказать? Или это очень личное?»

Сергей: «Могу и хочу. Думаю, что ты помнишь об Аленке — девочке из интерната, которую мы хотели удочерить. Сначала я думал, что мне не стоит больше ездить к Аленке, чтобы не травмировать ее. Я предполагал, что девочке лучше не знать, что Виталина погибла, а я не смогу взять ее на воспитание. Но Виталина не покинула мой дом, она постоянно присутствовала здесь, рядом, словно желая что-то мне сказать. Я уехал из дома, где витал запах ее духов, но меня начал преследовать образ девочки. И однажды я представил себя на месте этого ребенка. Ей дали надежду на то, что в ней нуждаются, что она кому-то нужна, что ее можно любить. Скорее всего, при встречах с Аленкой Виталина обещала забрать ее к нам домой. И вдруг мы исчезли! Просто больше не появились и все. Я представил, что творилось в душе у девочки. Кто знает, сколько дней она ждала нас, сколько плакала по ночам, потеряв всякую надежду… И тогда я понял, что мне хотела сказать Виталина. Она хотела, чтобы я поехал к Аленке, все объяснил и успокоил ее. Ведь не обязательно забирать девочку к себе, можно просто навестить, отвезти подарок, пригласить в гости на выходной, в конце концов, уделить хоть какое-то внимание».

Дарья: «И ты поехал к Аленке?»

Сергей: «Да! Я вчера был у нее».

Дарья: «Как она тебя встретила? Обиженно?»

Сергей: «Она очень переживала. Аленка говорит, что воспитательница сказала, чтобы она не ждала нас, что ее передумали удочерять. Но она плакала, не верила и надеялась. Представляешь, как она обрадовалась? Обхватила меня ручонками, а глазами ищет Виталину».

Дарья: «Ты сказал ей правду?»

Сергей: «Да. Я объяснил, что Виталина погибла, а мне нужно было время, чтобы ее оплакать. Девочка плакала и твердила, что она знала, что Виталина не могла передумать ее забрать, что она была самой лучшей. Пришлось сказать, что я живу один, почти не бываю дома и ей будет у меня плохо».

Дарья: «Как она на это отреагировала?»

Сергей: «Она взрослая не по годам. Все поняла и попросила хоть иногда к ней приезжать. Я пообещал ее навещать и, как только выпадет свободное время, взять на выходные к себе домой».

Дарья: «Ты так и сделаешь?»

Сергей: «Конечно! Можешь себе представить, Даша, я первую ночь спал в доме спокойно. Утром в ванной уже не было запаха шампуня Виталины и я не чувствовал в доме аромат ее духов. Я понял, что сделал то, что она хотела».

Дарья: «Я рада, что теперь тебе будет легче».

Сергей: «А еще я понял, как мне не хватало общения с тобой, Даша. Мне кажется, я тебя знаю уже много лет».

Дарья: «Боюсь стать похожей на попугая, но повторюсь: мне тоже».

Сергей: «Еще мне кажется, что я где-то встречался с тобой взглядом. Я помню твои глаза».

Дарья: «Иногда мне тоже так кажется».

Сергей: «Ты можешь сказать, в каком городе живешь?»

Дарья: «Можно встречный вопрос? А ты где?»

Сергей: «Я живу в Днепропетровске».

Дарья: «Смешно, но я тоже. Ха-ха».

Сергей: «У меня очень хорошая память на лица. Готов поклясться, что мы где-то встречались».

Дарья: «Вполне возможно».

Сергей: «С тобой можно будет поговорить завтра?»

Дарья: «Конечно!»

Сергей: «Спасибо тебе. Твои письма стали частью моей жизни. Лучшей ее частью. Скажу “До завтра”, боясь даже произнести привычное “Пока”».

Дарья: «До свидания. Буду ждать».

Даша закрыла ноутбук и улыбнулась, подумав о том, что переписка с Сергеем вносит в ее жизнь новые, необычно яркие краски. «Как свежесть весеннего ветра», — думала она, засыпая.

Глава 43

Весна, как и предполагал Андрей, была в этом году ранняя. В последние дни марта уже вовсю зеленела газонная трава, а ослепительное солнце припекало днем, выманивая из дому даже самых ленивых.

Даша чувствовала, что ее жизненные силы иссякают очень быстро, исчезают, как лужица воды на раскаленном асфальте под палящим солнцем. Осознавая свое незавидное положение, она не хотела так просто сдаваться. В ее жизни был Сергей, незнакомый, но уже такой близкий человек. Их переписка давала ей новые силы, наполняя душу жаждой жизни, и была подобна спасительному глотку воды для одинокого путника в пустыне. В их письмах было все больше и больше трогательной нежности, от нее исходил чистый и ясный свет, и Даша питалась им, как хрупкий росток — дождевой водой. Она теряла в весе, температурила, страдала от жутких приступов головной боли, рвота доводила ее до изнеможения, но ничто не могло помешать ей смотреть на мир глазами счастливой женщины.

Даша шла на работу, с трудом передвигая ноги и обливаясь по'том от слабости. В этот день она как никогда ощутила, насколько мало сил у нее осталось. Ее лечащий врач настаивала на госпитализации, но Даша упрямо отказывалась. У нее была любимая работа, которая стала ее вторым домом, где она чувствовала свою востребованность. А еще у нее был Сергей. При воспоминании о нем Даша невольно улыбнулась. «Мое знакомое и незнакомое солнышко», «мой яркий лучик», «моя фея-спасительница» — так ласково называл Сергей в своих письмах Дашу. И пусть они никогда не встречались воочию, для Даши он существовал, был реальным, близким человеком, чем-то светлым и ярким.

Почувствовав, что ноги отказываются слушаться, Даша сошла с тротуара и оперлась рукой о толстый ствол дерева, чтобы немного передохнуть. Ее внимание привлекла возня птиц на дереве. Даша подняла голову и увидела над собой бездонную синюю пропасть неба, потом перевела взгляд на развесистые ветви дерева, среди которых были заметны два скворечника и стая черных скворцов, устроивших возле них свои, птичьи разборки. Внезапно синева неба, скворечники, птицы, ветки дерева — все закружилось и смешалось в одну темную, заслонившую собой свет массу…

Она открыла глаза, осмотрелась и поняла, что находится в машине «скорой помощи».

— Как вы себя чувствуете? — услышала Даша заботливый голос и увидела склонившееся над ней миловидное лицо молодой женщины в белом колпаке.

— Спасибо. Нормально, — ответила она и, сообразив, что ее везут в больницу, запротестовала: — Остановите машину, я уже могу сама идти.

— Не хотите в больницу?

— Я пойду сама, мне уже лучше.

— Куда вас тогда отвезти? Вам нельзя сейчас быть без присмотра.

— В хоспис, — ответила Даша.

— В хоспис?! — Врач явно была удивлена.

— Да. Мне надо в хоспис, — уверенно повторила Даша.

— Хорошо. Едем в хоспис, — сказала врач водителю и снова повернулась к Даше: — Чем вы больны?

— У меня СПИД, — честно ответила та.

Когда машина остановилась у санпропускника хосписа, навстречу им вышла Маргарита Ильинична. Заведующая увидела из окна своего кабинета «скорую» и решила, что привезли очередного больного. Каково же было ее удивление, когда из машины, придерживаемая под руку врачом, вышла, пошатываясь, бледная Даша.

— Ваша? — спросила врач «скорой помощи».

— А чья же еще?

И Маргарита Ильинична бросилась на помощь Даше. Девушка виновато улыбалась.

— Спасибо, можете уезжать, — махнула рукой заведующая и подхватила под руку еле державшуюся на ногах, обессиленную Дашу.

Внезапно Даша почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову и увидела за рулем «скорой помощи» своего бывшего жениха. Они встретились взглядами всего лишь на короткое, словно проблеск молнии, мгновение. Алексей поспешил отвести глаза и сделал вид, что никогда не знал эту болезненно худенькую, с выразительными глазами, казавшимися на изможденном лице еще больше, девушку. Даша отвернулась, испытав лишь чувство легкой тоски по далекому прошлому без будущего…

— Я не позволю тебе этого сделать, — мягко, но настойчиво сказала Маргарита Ильинична Даше, отпоив ее горячим чаем с лимоном.

— Но почему? — подняла на нее глаза Даша.

— Твое место в отделении, в стационаре, а не здесь, в хосписе. Почему ты так решила?

— Я подумала, что мне деньги нужны на лечение, а не оплату жилья. Мне негде даже оставить свои вещи, если я лягу в отделение.

— Вещи можешь оставить у меня дома, — ответила Маргарита Ильинична и спохватилась, словно что-то вспомнила: — Если не хочешь в отделение, переезжай ко мне. Я ведь одна… У меня однокомнатная квартира, но неужели нам не хватит места? В тесноте, да не в обиде, ведь так?

— Спасибо, Маргарита Ильинична, но я, извините, не могу принять ваше предложение, — не колеблясь, ответила Даша, вспомнив о том, что не раз была невольным свидетелем стонов от боли, которые доносились из кабинета заведующей. И хотя они никогда не говорили о болезни Маргариты Ильиничны, обе знали, что это для них не тайна.

— Давай поедем в отделение. — Маргарита Ильинична обняла Дашу за плечи. — Прошу тебя.

— Пожалуйста, не отправляйте меня в больницу! — Девушка умоляюще посмотрела ей в глаза. — Там не будет вас, не будет больных, которые ждут литературных вечеров…

— Пока ты будешь там, я могу почитать им стихи. Дашь мне свои книги, тетради…

— Не могу. Они — моя жизнь. И вы — моя жизнь. И забота об этих людях — тоже моя жизнь. Я не могу в отделение, — тихо сказала Даша. — Я боюсь остаться одна, без всего этого. Я просто там не выживу… Я не вернусь оттуда.

— А здесь жить легче? — сдерживая слезы, спросила Маргарита Ильинична и обняла Дашу за худенькие плечи.

— Пока поживу здесь, подлечусь, а там… Дальше видно будет. Я еще не все сделала. Уже весна, а я обещала Андрею по его проекту провести озеленение нашей территории, разбить цветники. Для этого еще надо найти спонсора.

— Тебе самой надо найти спонсора для лечения.

— Да где его найдешь… Лечение всех больных никто не оплатит. Но можно поискать желающих сделать хорошее дело для хосписа.

— Давай договоримся так. Ты временно — запомни, временно! — побудешь в хосписе. Заберем твои вещи из квартиры, и будешь лечиться здесь. Сама понимаешь, у нас не специализированное отделение для лечения СПИДа и имеются далеко не все лекарства, которые тебе сейчас нужны. Я организую сбор средств среди медработников для твоего лечения. Но ты должна обещать мне, что сделаешь все и выкарабкаешься, вылезешь, выцарапаешься отсюда. Только не оставайся здесь навсегда! — Маргарита Ильинична уткнулась лицом в волосы Даши, чтобы та не видела ее слез. — Прошу тебя, моя девочка.

— Спасибо вам. Именно здесь я смогу выкарабкаться.

— Обещаешь?

— Клянусь! — улыбнулась Даша, прижимаясь к груди Маргариты Ильиничны.

Даше очень хотелось увидеть мать. Она сама не знала, откуда взялась эта навязчивая мысль, которая последнее время не давала ей покоя ни днем ни ночью. Возможно, это желание возникло после того, как она поняла, что уже не сможет добраться до родного гнезда, даже если ей это разрешат. Мать приходила к ней во сне, ее лицо она отыскивала в лицах случайных прохожих, ее чувствовала где-то рядом, совсем близко. Почему-то именно маму, а не отца, не брата Даше захотелось увидеть как можно быстрее, и она решилась позвонить ей и попросить приехать. Она рассказала, что лежит в больнице, что очень скучает по матери и что ее никто не навещает.

— Я приеду, дочка, — плача в трубку, сказала мать. — Как только выберется удачный момент. Ничего не буду говорить отцу, да и ты не признавайся.

— Я буду ждать, — ответила Даша. — Приезжай, пожалуйста, быстрее.

Мать приехала через два дня. Она не узнала в худой, с желтоватого цвета кожей и впалыми щеками девушке свою Дашу, когда-то веселую, жизнерадостную, с ямочками на щеках.

— Господи, твоя воля… — заплакала она и бросилась к Даше. — Что же с тобой, дочка, случилось?!

Даша обняла мать. Она редко делала это даже раньше, но именно сейчас поняла, как мать ей дорога, как она нуждается в ее поддержке, как скучала во время разлуки. Как же Даше ее не хватало!

— Мама, мама, мама… — повторяла Даша это слово, приятно ласкающее слух, нараспев, на разные лады, и оно звучало то нежно-ласково, то журчаще-певуче, как плавно льющаяся лирическая песня. — Мама, мама, моя мама, мамочка…

Дав волю слезам, мать выплакалась и вытерла платочком красные глаза.

— Дашенька, я не знала, что… ты так плохо выглядишь.

— Все нормально, мама. Такое случается. Иногда люди болеют, лечатся. Главное, что ты приехала. Я так рада, мама!

— Я тебе покушать привезла, много чего вкусненького. Целую ночь не спала, всего наготовила: и блинчиков с творогом и сметаной, и голубцов, и домашних котлет, и молочный кисель с клубникой.

— Я здесь питаюсь.

— Я и вижу, какое у вас питание. Поди, котлеты соевые да каша пшеничная без масла? Я и масло домашнее сбила, и картошку, тушенную с мясом, взяла. И просто картошку привезла, капусту, лук, морковку…

— Зачем мне здесь картошка?

— Не здесь, дочка, потом. Заберешь домой, будешь готовить. Ты не переживай, я еще приеду и привезу что надо.

— А как же папа?

— Пусть говорит что хочет, а я приеду.

— Не побоишься?

— Мне уже бояться нечего. Знаешь Павлюкову Тоньку?

— Помню. Вредная такая тетка.

— Так вот, эта Тонька посмела мне в глаза сказать, что ты — потаскуха, поэтому и заболела СПИДом. Так я как набросилась на нее с черенком от лопаты, чуть хребет не перебила! Ее дочка в Москву уехала, вроде бы как на заработки. Все село знает, что проституткой она там работает, а Тонька гнет свое: «На рынке овощами торгует». Какими овощами?! И она еще смеет мне в глаза моей дочерью тыкать! На свою бы лахудру посмотрела!

— А папа как?

— А папа твой сопли распустил. Стал выпивать часто. Соберутся мужики — ты же знаешь, как это в селе бывает: один принес выпить, другой добавил, и пошло-поехало. А потом начинают его поддевать: расскажи, мол, признайся, где дочка заразу подхватила. Другой бы в дыню заехал так, чтоб из глаз искры посыпались, а он все горе водкой заливает. Тьфу! Противно смотреть на него! Слизняк! Я ему так и сказала!

— Так и сказала? — улыбнулась Даша.

— Да! Прямо в глаза выпалила! — Мать гордо сжала губы и сложила руки на груди.

— Расскажи мне о брате.

— Все у них хорошо, дочка, слава Богу, — вздохнула мать.

— Передавай всем большой привет. Скажи, что я на них не в обиде. Почему они мне не звонят?

— Не знаю, дочка, ничего не знаю. Да ты не держи на них обиды, и на отца тоже. Он перебесится, отойдет, остынет, и все будет хорошо. Надо только немножко подождать, потерпеть.

— Я ни на кого не обижаюсь. Я подожду.

— Даша, я тут видела название на вашей больнице. Там табличка висит с непонятной надписью «Хоспис». Это так называется отделение для больных СПИДом?

— Ты все правильно поняла, мама, — ответила Даша и крепче обняла ее.

Глава 44

Отрадой в жизни Даши по-прежнему оставались литературные вечера. Казалось, поток поэтических строк, который лился из нее, был неиссякаем. Теперь она готовила тематические вечера, подолгу роясь в книгах и своих тетрадях. Главное — надо было исключить из подборок темы о неизбежности смерти. Правда, один раз Даша попала, по ее собственному мнению, в неловкое положение. В тот день к ней в палату зашла Маргарита Ильинична.

— Я тебе еще поэтические сборники нашла в нашей библиотеке, — сказал она и положила на тумбочку стопку толстых книг и совсем тоненьких брошюр. — Просмотришь, может, что интересное попадется.

Заведующая присела на стул. Она заметила, что после посещения матери настроение у Даши часто менялось, как погода в мартовские дни. То она чувствовала себя счастливой, то впадала в задумчивость и предавалась унынию. Сегодня у нее были грустные глаза, и Маргарита Ильинична, желая отвлечь Дашу от печальных мыслей, отправилась в библиотеку хосписа и собственноручно выбрала книги со стихами.

— Спасибо вам, — невесело улыбнулась Даша, с трудом выдавив улыбку.

— Все читаешь?

— Отбираю нужное, поэтому приходится все перечитывать. То, что не должны слышать другие, я пропускаю через свою душу, как через сито. Чистая вода сбегает и ложится живительным бальзамом на души больных людей, а мне достаются камни, которые тяжело давят на грудь.

— Поделись этой болью со мной, и станет легче.

— Вы так думаете?

— Я знаю, Даша. Я прожила больше, чем ты, и мой жизненный опыт богаче твоего. Почитай мне.

— Думаю, эту боль надо оставить мне.

— Читай, Даша, я готова слушать.

— Тогда не перебивайте меня и слушайте до конца, — то ли сказала, то ли попросила Даша и начала читать из книги, которую держала перед собой.

Спасибо, друг, что посетил Последний мой приют, Постой один среди могил, Почувствуй бег минут.

Ты помнишь, как я петь любил, Как распирало грудь, Теперь ни голоса, ни сил, Чтоб губы разомкнуть.

— Даша! Перестань! — прервала ее Маргарита Ильинична.

— Нет уж! Вы хотели услышать мою боль, так слушайте до конца, будьте мужественны, — спокойно, но с какой-то истерической ноткой в голосе сказала Даша и продолжила:

И воскресают, словно сон, Былые времена, И в хриплый мой магнитофон Влюбляется страна.

Я пел, и грезил, и творил — Я многое успел. Какую женщину любил! Каких друзей имел!

Прощай, Таганка и кино! Прощай, зеленый мир! В могиле страшно и темно, Вода течет из дыр.

— Ну зачем ты так, Даша?!

— Это не я, предположительно — Владимир Высоцкий.

Спасибо, друг, что посетил Приют печальный мой. Мы здесь все узники могил, А ты — один живой.

За все, чем дышишь и живешь, Зубами, брат, держись. Когда умрешь, тогда поймешь, Какая штука жизнь!

Прощай! Себя я пережил В кассете «Маяка». И песни, что для вас сложил, Переживут века!

— Все! Спасибо за внимание.

Даша с горькой улыбкой несколько раз слабо хлопнула в ладоши.

— Напрасно ты так, — тихо сказала Маргарита Ильинична и медленно поднялась, давая понять, что уходит.

Даша опомнилась. Было неловко и стыдно, что она думала только о себе, позабыв о том, что заведующая тоже тяжело больна.

— Постойте! — попросила Даша. — Не уходите, прошу вас.

Маргарита Ильинична остановилась.

— Простите меня, пожалуйста. Я дура! Я набитая дура! — воскликнула Даша, сожалея о сделанном.

— Не позволяй жестокости пробраться в душу, — тихо, шепотом, как заклинание, сказала Маргарита Ильинична и добавила: — Даже сейчас.

Вечером дежурные медсестры помогли Даше сесть в инвалидную коляску и вывезли ее в коридор, где все уже ждали девушку, читающую стихи. В этот день ее затухающий голос звучал тише, чем прежде, но оптимистические нотки делали его еще чище, еще нежнее.

Малинником диким зарос откос Над поворотом реки, Сладчайший ветер твоих волос Коснулся моей щеки.

Мир, который нас окружал, Малиной спелой пропах. Губ твоих малиновый жар Растаял в моих губах…

Даша не делала пауз, не объявляла авторов. Одно стихотворение сливалось с другим, образуя сплошную длинную песню, которая лилась, лаская слух измученных людей:

…И все-таки я хочу самого страшного И самого неистового хочу! Пусть мне будет беда вчерашняя И счастье завтрашнее по плечу!

Голос Даши плыл по коридору, проникая в самые дальние палаты, словно нежная музыка. И жизнь окружающих ее людей хоть на короткий миг, но становилась ярче и радостнее…

Глава 45

Тихой, щемящей, успокаивающей радостью наполнялась душа Даши, когда она писала письма Сергею и получала ответы от него. Он стал ей другом, которому можно доверить самое сокровенное. Она по-прежнему писала ему обо всем, но ни слова — о своей болезни. Сергей предложил Даше описать свою жизнь, начиная от осознанного восприятия мира. И Даша писала. Сначала о самых ранних воспоминаниях детства, о брате Саше, о подруге Светке, о маме и папе. Сергей, в свою очередь, рассказывал ей о своей жизни. Вместе они заново прожили детство, школьные годы, первую влюбленность, учебу, начало самостоятельной жизни. Потом Даша в своих рассказах дошла до момента, когда они с Лешкой возвращались от его родителей. С этого места Даше стало трудно писать. Она вновь и вновь мысленно переживала те минуты душевного ликования, когда ее буквально распирало от радости, когда мир казался таким прекрасным, а будущее — радостным и безоблачным. Если бы… Если бы не тот роковой перекресток.

«В тот день был ужасный туман, — собравшись с духом, написала Даша. — Похоже было, что облака упали на землю, словно предупреждая водителей быть более бдительными, внимательными на дороге. Возможно, кто-то в этот день собирался в путь, но из-за густого тумана отложил поездку — ему на роду было написано избежать опасности. А кто-то не обратил внимания на предупреждение матушки-природы и переступил порог дома, чтобы уже никогда не вернуться обратно или коренным образом изменить свою жизнь, — как я, например. Но то, что это был роковой день не только для меня, я знаю точно».

Сергей: «Даша, милая Дашенька, как мне близки и понятны твои переживания! Представляешь, в тот день, когда мы выехали с Виталиной из Днепропетровска, собираясь отдохнуть в Карпатах, тоже был жуткий туман. Я много лет за рулем и знаю, что в такой день на дорогах опасно, но решил, что с восходом солнца туман рассеется».

Сергей задумался, выпрямился и оперся о спинку кожаного вращающегося кресла. После аварии он, получив травму позвоночника, не остался инвалидом только благодаря какой-то девушке-медсестре. Но до сих пор большие нагрузки напоминали ноющей болью о том злополучном дне. Только что он написал Даше, что принял решение ехать, рассчитывая, что туман рассеется. Он всегда был откровенен с ней и подумал, что будет нечестно соврать на этот раз. И написал то, в чем все это время боялся признаться даже себе: он мало думал о тумане, он просто не мог дальше молчать и откладывать разговор с Виталиной о своей болезни и об Алене хотя бы на день.

Сергей: «Сейчас я понимаю, что для признания не нужно было выбирать дорогу, об этом можно было поговорить дома или где-то в другом месте. Но так уж случилось, что я принял решение выехать в этот день. Виталина, как всегда, доверилась мне, не стала возражать…»

На душе у Сергея было очень тяжело, и он решил дать себе передышку.

«Что же роковое произошло в тот день в твоей жизни?» — задал он вопрос Даше и, ожидая ответа, закурил и принялся прохаживаться по кабинету, разминая спину. Через несколько минут ему предстояло мысленно заново пережить самый черный день в своей жизни. Сергей, обдумывая, какими словами будет писать об этом Даше, снова вспомнил склонившуюся над ним медсестру. Тогда, в горячечном бреду, ему показалось, что это была Виталина. У той девушки тоже были на шее две маленькие родинки, только расположены они были иначе. И еще ее глаза… ОН ЗАПОМНИЛ ЕЕ ГЛАЗА!

Сергей заметался по комнате, поняв, что ему чего-то не хватает. Сигареты! Он и не заметил, что предыдущую уже докурил.

— Не может быть! Этого не может этого быть! — повторял он, дрожащими руками хватаясь за пачку. Сигарета сломалась, и он, отшвырнув ее, достал другую.

«Быстрее бы она написала», — подумал он, наконец-то прикурил и глубоко затянулся дымом.

Время было к нему беспощадно. Оно остановилось, замерло, словно издеваясь над Сергеем. Пришло очередное письмо от Даши. Он бросился к компьютеру, быстро прочитал его и почувствовал, как по телу побежали мурашки. Даша подробно описала место аварии, автомобили, которые столкнулись тогда, и пострадавших в ней людей. Она рассказала, как спасала молодого парня, как пыталась помочь худенькой молодой женщине, как нашла на обочине младенца, как из черной «тойоты» вытащили мужчину, у которого был поврежден позвоночник… Сергея бросило в жар, на лбу выступила испарина, но он этого не замечал, и только его пальцы быстро, как никогда в жизни, бегали по клавишам. Он спросил, в какой день произошла авария, и когда Даша ответила, уже не оставалось ни малейших сомнений.

Сергей бросился в кухню, открыл холодильник и достал пакет апельсинового сока. Залпом выпил стакан, но это не помогло. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Он выпил еще стакан, сел и обхватил голову руками. Сергей не знал, сколько просидел так, — он потерял счет времени. А когда опомнился, вернулся в кабинет.

Дарья: «Ты ушел спать, не попрощавшись со мной, или тебя растревожили воспоминания?»

Взяв себя в руки, Сергей написал: «Извини. Я уходил попить сока и немного успокоиться. Дашенька, милая девочка, а что коренным образом изменилось в твоей жизни после той аварии?»

Дарья: «Все. Все в моей жизни рухнуло в одночасье, как карточный домик».

Сергей: «Можешь мне довериться и рассказать подробнее?»

Дарья: «Могу. Тебе — могу».

И Даша решилась. Она описала, какой пережила триумф и взлет после спасения людей в аварии и какие приняла удары судьбы, начиная с того момента, когда отец погибшего парня Георгий Арсентиевич предложил ей провериться на ВИЧ-инфекцию. Даша не скрывала, что ей пришлось пережить из-за болезни. Она дошла до того места, когда Виталий Степанович предложил ей работу в хосписе, и написала: «Может, на сегодня хватит?»

Сергей: «Ты устала и хочешь спать?»

Дарья: «Вряд ли я засну. Воспоминания ожили и разбередили душу».

Сергей: «Тогда я хотел бы задать тебе один вопрос, можно?»

Дарья: «Конечно».

Сергей: «У тебя на шее две родинки?»

Сердце Сергея бешено стучало в груди, пока он ждал ответа, и практически замерло в тот миг, когда он прочел: «Откуда ты узнал о родинках?»

Сергей: «Всевидящий я. Это шутка… А почему ты решила, что подхватила ВИЧ-инфекцию именно от парня из БМВ?»

Дарья: «Больше неоткуда. Неужели и ты сомневаешься в этом?!»

Сергей: «Милая, добрая, чистая Дашенька! Я верю тебе, у меня нет никаких оснований не верить. С того момента, как ты мне ответила, моя жизнь изменилась. Тогда ты спасла меня от тоски и разочарования, вернула к жизни. Я думал, что ты спасла меня один раз, а оказалось, что дважды. Мужчиной, который повредил спину в аварии и только благодаря тебе не стал калекой, был я».

Дарья: «Не может быть!»

Сергей: «Несколько минут назад эти же слова твердил себе я. Я помню родинки у тебя на шее. Их две, и расположены они совсем рядом, правда?»

Дарья: «Теперь и я вспомнила, где тебя видела».

Сергей: «Я долго мучился, вспоминая, где видел твои глаза, и только сейчас это понял».

Дарья: «Бывает же такое!»

Сергей: «Дашенька, милая моя спасительница! Я хочу видеть тебя немедленно, сию же минуту! Хочу с благодарностью взглянуть в твои глаза, увидеть тебя не на фотографии, а воочию. Я уже чувствую, как мои ладони касаются твоих волос, а губы — ямочек на твоих щеках. Скажи, где ты находишься, и я примчусь к тебе прямо сейчас!»

Даша прочла послание Сергея, отложила ноутбук и горько, безутешно расплакалась. Переписка, которая доставляла ей столько приятных минут, сегодня закончится. И встреча, о которой она тайно мечтала, хотя подсознательно понимала, что это невозможно, уже не состоится никогда.

Выплакавшись, она утерла слезы и ответила ему.

Дарья: «Мы не сможем встретиться».

Сергей: «Хорошо, пусть это будет не сегодня, пусть завтра утром. Я подожду».

Дарья: «Мы не встретимся с тобой и завтра».

Сергей: «Я тебе неприятен?»

Дарья: «Напротив».

Сергей: «Я так давно мечтал о нашей встрече! Мечтал еще тогда, когда не знал, что ты спасла меня в аварии. Хочешь верь, хочешь нет, но я полюбил тебя уже давно. Полюбил, боясь признаться самому себе в том, что это возможно после всего, что со мной произошло. Я не смог полюбить ни одну из тех женщин, которые были рядом, которых видел воочию. Я полюбил образ, который сложился из строк твоих писем, из твоего фото, из наших разговоров. Прошу тебя, скажи, где ты».

Дарья: «Мне не хотелось бы говорить, где я. Не думаю, что тебе будет приятно узнать это».

Сергей: «Даже если ты в местах лишения свободы — я приеду к тебе, прилечу на крыльях. Для меня все это не имеет значения».

Дарья: «Нет, я не в тюрьме. Но думаю, что это мое последнее, прощальное письмо. Спасибо, что ты был в моей жизни. Спасибо, что ты есть на свете. Сложись обстоятельства иначе, мы могли бы встретиться. Не буду скрывать, я испытываю к тебе нежность и любовь. Но нам не суждено быть вместе, и мне так жаль… Я буду помнить тебя всю оставшуюся жизнь, буду перечитывать твои письма и сожалеть о несбывшихся мечтах. Но, наверное, так должно было случиться, и я не в силах что-то изменить. Мне остается только пожелать тебе огромного счастья. Милый, хороший, добрый! Люди так часто говорят друг другу «До свидания», но на этот раз я скажу тебе “Прощай!”».

Сергей: «Нет! Нет! Нет! Ты не можешь так поступить, Даша! Давай встретимся, и ты все объяснишь. Я уйду, если ты прогонишь меня из своей жизни, но не поступай со мной так жестоко, прошу тебя!»

Он ждал ответа долгий, похожий на год, бесконечный час. Даша молчала. У него закончились сигареты, и он послал охранника купить целый блок. Ему показалось, что тот ходил слишком долго, и он наорал на него.

Потом Сергей решил писать каждый час. Писать сутки, двое, трое, месяц, год — до тех пор, пока Даша не ответит, пока не скажет, где она находится, пока он не увидит ее. И он писал целую ночь:

«Даша, ответь мне, прошу тебя!»

«Почему ты не хочешь поговорить со мной?»

«Умоляю, не молчи!»

«Из-за твоего молчания в доме стало пусто. В нем стоит звенящая тишина, слышно только биение моего истерзанного сердца».

«Где ты, прекрасная незнакомка Даша?»

«Я буду писать, пока ты не ответишь».

«Мне плохо без тебя».

«Даша! Даша! Даша! Где ты?»

«Дашенька, милая девочка! Ты спасла меня два раза. Почему теперь ты решила меня убить? Прошу тебя об одном: скажи, где ты?»

Даша провела бессонную, очень тяжелую ночь, многое передумала. Она перечитывала и перечитывала сообщения от Сергея и наутро сдалась.

«В хосписе», — ответила она и закрыла ноутбук, как закрывают прочитанную книгу…

Сергей оставался в кабинете Маргариты Ильиничны около трех часов. Заведующая повесила на двери табличку «Не беспокоить!» и отключила телефон. Когда высокий мужчина с бородкой вышел из кабинета, у него в руках были все выписки из истории болезни Дарьи Андреевны Шевченко.

Маргарита Ильинична проводила его к палате Даши и, постучав, распахнула дверь.

Даша сразу же узнала Сергея, но не поверила своим глазам. В ее воспаленном мозгу мелькнула мысль, что это просто игра воображения, и она слабо улыбнулась.

— Здравствуй, Дашенька, — негромким низким голосом сказал мужчина, и Даша молча протянула навстречу видению свои исхудавшие руки. Она так боялась, что он исчезнет! Ей хотелось громко его позвать, но силы покидали ее, и с пересохших, до крови растрескавшихся губ слетело только тихое, нежное, как шепот осеннего листочка: «Сережа…» Руки обессиленно упали на пододеяльник в мелкий синий цветочек, и Даша закрыла глаза.

То ли это ей показалось в полузабытьи, то ли было наяву, но она почувствовала, как сильные руки подняли ее с постели и куда-то понесли…

Маргарита Ильинична подала Сергею сумку с вещами Даши.

— Помните, что шанс еще есть, — сказала она. — Только поспешите!

— Через тридцать минут мы будем в аэропорту, а через несколько часов — в лучшей клинике Европы, — ответил он.

— Ох, — спохватилась Маргарита Ильинична, — чуть не забыла! Подождите минуточку, я быстро. — Она вернулась с листом бумаги и протянула его Сергею: — Сохраните это обязательно, а то Даша обидится.

Сергей взглянул на листок. На нем была розочка, вырезанная из какой-то открытки, и надпись:

Счастливого

Пути

Идущим

Дальше!

— Что это? — спросил он, пряча открытку в боковой карман пиджака, где уже лежали их паспорта.

— Это ее талисман. Его сделала девушка, умершая от СПИДа. Теперь Даша с ним не расстается, — объяснила Маргарита Ильинична и добавила: — Спасите ее, прошу вас!

Из окон отделения больные молча провожали взглядами отъезжавшую «тойоту».

Маргарита Ильинична смахнула набежавшую слезу, перекрестила машину и прошептала:

— Боже, спаси и сохрани рабу твою Дарью!



Часть IV | Когда ты рядом | Часть VI