home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11. 

 Неправду говорят, что деньги решают все. Не все, но очень многое. Визу в СССР мне открыли за две недели - уложились в оговоренный срок - пока Чарли лежал в больнице на вытяжке.

   Я навестил его несколько раз, пообещал, что непременно разберемся с рокерами, даже если полиция окажется бессильной (на что втайне очень надеялся). Два раза со мной приходил Джош, которому Рассел объяснил, что пока он прикован к кровати, Келлеру следует слушаться моих советов или, если что-то случится со мной - Зака. Так что с этой стороны тоже все было улажено.

   Рассел попросил Захара заехать к нему домой и оставить на автоответчике сообщение о произошедшем несчастье - чтобы, если кто-то начнет его разыскивать, не подняли ненужную панику и знали, где его найти. И эта просьба тоже была выполнена, потому что снимала сразу несколько злободневных вопросов.

   Оставляя хозяйство на Захара, я в который раз подивился своей предусмотрительности, заставившей меня два года назад тащить за собой в Америку единственного человека, которому я мог доверять без оговорок.

   В агентстве меня многократно и убедительно предупредили, что страшные агенты Кей-Джи-Би в России не оставят ни одного американца без внимания, будут следить за мной денно и нощно, обязательно попытаются устроить провокацию и лучше бы мне передумать и отправиться в Уганду на сафари. Это чуточку дороже, но зато столько впечатлений! И можно даже привезти домой слоновий бивень! Из пластика, правда, но выглядит лучше настоящего! А в Россию едут только делать бизнес, да потомки эмигрантов иногда вспоминают о ностальгии. К тому же совсем недавно "глупые русские" взорвали свою атомную станцию и теперь там всюду радиоактивность и пожары. Даже Госдепартамент выступил с предупреждением о нежелательности визитов граждан США в Россию.

   Однако, я был тверд в своем решении познакомиться с "рашн перестрой-ка!" и пощупать "рашн пуссиз!" Я сообщил им, что смотрел в атласе и обнаружил, что Припять от Москвы очень далеко - как от нас до Нью-Йорка - ровно один локоть по карте. Это гораздо дальше, чем катастрофа пятилетней давности с разливом радиоактивной жидкости в соседнем Теннеси. А в Европе сейчас, похоже, модно с атомными станциями баловаться - вон и немцы в мае в своем Хамме тоже атомную электростанцию вслед за русскими бабахнули. На это им возразить было нечего и Серхио Саура - молодой стопроцентный американец из Аризоны - вылетел в Лондон. Чтобы, пересев там на другой самолет, вскоре оказаться в Москве.

   Конец октября в Луисвилле и Москве - это две большие разницы. И мне больше понравилась луиссвилская осень - мягкая и теплая, в которой даже дождь ласков, а ветер приятно гладит волосы. В отличие от московской мерзкой мороси с холодными шквалами, дующими сразу отовсюду.

   Вместе с галдящей группой англичан, канадцев и американцев я прошел через таможню. Небольшое количество молчаливых советских граждан, летевших тем же рейсом, направили через другое помещение. Пока стояли в очереди, я даже успел познакомиться с приятной канадкой лет сорока пяти - Анной Козалевич, родом из Веннипега, пожелавшей посетить страну, из которой ее родителей вывезли сразу после семнадцатого года. Где-то в Москве у нее должны были оставаться родственники, и с некоторыми из них даже удалось наладить редкую переписку. Она очень волновалась и говорила по-русски, старательно налегая на правильное произношение шипящих. Я показывал ей большой палец и смеялся, что "иваны просто примут вас за свою!"

   На самом деле я тоже нервничал.

   Небо над Шереметьево было серым с редкими светлыми подпалинами просветов, словно заношенная солдатская шинель. И в редкие дырки пробивались столбы слепящего солнечного света вперемешку с холодным дождем. Было зябко и противно - как в январе в Кентукки.

   Экскурсионный "Икарус" повез нас через половину столицы к гостинице "Россия", в самый центр - к Кремлю, над которым она нависла мрачной двенадцатиэтажной глыбой. Молоденькая девочка в очках заученно тараторила текст на английском о том, как рад Советский Союз приветствовать иностранную делегацию и какие красоты мы сможем лицезреть уже завтра утром.

   Один из накачавшихся виски американцев предложил ей прийти к нему в номер уже сегодня вечером, чтобы посмотреть на достопримечательность, что он вез для нее из самой Америки. С последним словом он схватился за мотню на своих штанах и громко заржал.

   Сидевший рядом с девочкой-гидом суровый мужик-сопровождающий лениво и безразлично глянул на американца и тот осекся, решив отчего-то, что девятиэтажка, мелькнувшая за окном, гораздо интереснее "русской курочки".

   Я отвернулся и стал смотреть на Москву, на пролетающие мимо меня дома по Ленинградскому шоссе.

   За два года я совсем отвык от своей страны. Но там это было незаметно - много дел, переживаний, просто некогда.

   И только здесь, в красном "Икарусе", меня одолела ностальгия. Я едва не всплакнул, но сидевшая рядом Анна заговорила с экскурсоводом на русском - излишне правильно и несколько преувеличенно шепелявя, и этой корявостью неловко построенных фраз выдернула меня из навалившихся воспоминаний.

   Мне достался однокомнатный номер на восьмом этаже самой большой гостиницы мира, выходящий огромным окном - во всю стену - во внутренний двор, огороженный четырьмя корпусами "России". Окно закрывалось тяжелыми шторами, отсекая не только свет снаружи, но и любые звуки, что изредка доносились с улицы.

   Широкая кровать с серым пледом, журнальный столик с графином и тремя стаканами, кресло, обитое дерматином (точно такое я видел когда-то давно в институте - в приемной у декана), письменный стол со стоящим на ним бордовым кнопочным телефоном, два стула, холодильник и телевизор "Изумруд" с дистанционным пультом управления на длинном витом шнуре составляли убранство моего временного жилища.

   Я позвонил Захару и доложился, что долетел нормально, что в Москве мокро и холодно, что "рашн чикз" еще толком не видел, словом, если меня слушали, то услышали обычный треп развязного американца. В ответ Захар восторгался моей смелостью и безголовостью, завистливо поохал, что он на подобное путешествие к "комми" никогда бы не отважился и в конце заверил, что дела идут просто замечательно и посоветовал лишний раз не волноваться, а показать русским иванам, как умеют отдыхать парни из Штатов.

   После разговора я включил телевизор, чтобы послушать в программе "Время" про славных хлопкоробов Ферганской долины, по которым уже успел изрядно соскучиться. Или про строителей БАМа, хотя можно было бы и о доярках Рязанщины - черт, да я был бы рад любому производственному репортажу, которыми так был полон телеэфир два-три года назад!

   Но вместо этого я услышал долгий нудный рассказ об очередных инициативах Горбачева: вывод нескольких советских полков из Афганистана, очередные сожаления о бестолковой встрече Рейгана и Горбачева в Рейкьявике, где так и не удалось договориться о приостановке работ над СОИ. Я так и не понял, почему Михаил Сергеевич считал, что победитель станет о чем-то договариваться с побежденным? Что за детская наивность? Этот лысый человечек вообще был какой-то инфантильный - создавалось впечатление, что он искренне верил в ту галиматью, что нес в массы. И еще больше потрясала его убежденность, что господин Рейган что-то решает. Если уж Генеральный секретарь - первый после Бога (которого согласно действующей идеологии просто нет) - и тот не всегда волен принимать единовластные решения, то почему несчастный Ронни должен обладать исключительным правом? Словно на него не давят ребята из "Нортроп-Грумман", "Боинг", "Локхид Мартин", "Бектел", "Дженерал Дайнемикс" и иных, сильно алчущих бюджетных денег компаний? Что делала советская разведка в это время? Неужели М.С. Горбачев не получал сведений о том, кто на самом деле заправляет мировой политикой? Или это был отчаянный рывок с желанием спасти издыхающие экономику и идеологию? В любом случае, ни к чему хорошему его телодвижения не приведут.

   В общем, программа "Время", прежде мною любимая за жизненный оптимизм, стала какой-то ужасной дырой в Зазеркалье, откуда на свет божий лезли глупости, нелепости и страхи. А, может быть, это я за последние годы так изменился, что во всем стал видеть плохое?

   Разбираться с этим не хотелось, да и перелеты прилично меня утомили. Вспомнив, как трудно перенес акклиматизацию оказавшись в Штатах, я принял душ и просто лег спать.

   Утром проснулся в хорошем расположении духа, сходил на ранний завтрак и, обвешавшись фотоаппаратами и объективами к ним, выполз в фойе, где очкастая Ирина собирала желающих осмотреть Кремль.

   Как забавно получилось, что будучи русским, я так и не увидел этого символа России, и только став американцем, я получил такую возможность.

   Нас провели по брусчатке Красной Площади, дали вволю поснимать Собор Василия Блаженного и Мавзолей, у которого, несмотря на гаденькую погоду, вилась длиннейшая очередь из индусов, китайцев, русских и бог знает кого еще. Мы отказались смотреть на мертвого человека и попросили показать нам Алмазный Фонд. Потому что нет в мире других людей, так же живо интересующихся всякими блестящими штуками, чем американцы и англичане. Ну, кроме меня, конечно.

   Богатства российской короны вызвали сдержанное одобрение англосаксов, и каждый мысленно примерил все эти короны-браслеты-скипетры на свое бесконечно любимое чело.

   Мы обошли белоснежные соборы внутри Кремля, потыкали пальцами в надписи на погребальных урнах с прахом московских князей, их жен и детей. Все, абсолютно всё было не такое, как в Америке.

   Мои спутники деловито лопотали, оценивая стоимость Царь-пушки или Царь-колокола, если их выставить на соответсвующем аукционе, а я едва себя сдерживал от того, чтобы не начать искать дорогого реформатора Горбачева, чтобы передать ему несколько добрых слов и один хороший удар шестикилограммовым Kodak'ом по лысой макушке. Чтобы сохранился "золотой запас СССР" в две с половиной тысячи тонн, а не был распродан и вывезен черт знает куда, чтобы не вымирало население моей страны, чтобы не было отдано за "здорово живешь" имущество моей армии в Европе, чтобы не вырос внешний долг в два раза, чтобы те сорок миллиардов марок, что приготовили немцы как "выкуп" за Восточную Германию все же дошли до адресата, а не были "прощены" ... И это только то, что он натворил вне Союза. А если добавить сюда Баку и Сумгаит, Карабах и Ош... Масштабы его разрушительной деятельности за каких-то шесть лет потрясали! И, попадись он мне на дороге - не знаю, нашлись бы во мне силы удержаться от одного очень верного, но по сути бестолкового поступка?

   На обед мы вернулись в "Россию", а сразу после него группа разделилась: часть поехала смотреть Бородинскую панораму, а другая решила пройтись по ближайшим московским улочкам. Не знаю, было ли это возможно три года назад, но теперь с нами не было никаких сопровождающих.

   Я не спешил к Павлову - впереди была еще целая неделя. И весь оставшийся день честно сопровождал троих канадцев, включая Анну, стараясь максимально соответствовать образу дружелюбного янки. Я тыкал пальцем в путеводитель и на ломанном русском: "Горбачофф, вотка, перестрой-ка, здрафстфуйте, добри вечьер, варфарка-стрит, адин-тва-трии" - выспрашивал дорогу у прохожих, громко смеялся, делился жвачкой "Wrigley" с московскими подростками и менял значки на однодолларовые купюры, которыми в избытке запасся по совету Сьюзанн из туристического агентства. К моему удивлению, многие прохожие владели английским на весьма приличном бытовом уровне, и общий язык найти оказалось несложно. Где-то помогали жесты, а где-то рисунки. Балаган удался на славу, и я подружился еще с двумя канадцами - Пьером и Джоан Роуз, пригласивших меня на вечернее распитие бутылочки настоящего ирландского виски, который они успели купить в Duty Free в Хитроу.

   От виски я отказался, заявив, что коль уж мы попали в Россию, то и пить нужно водку, квас, и армянский пятидесятиградусный коньяк "Двин", который так любил наш союзник - лорд Черчилль. Идея была поддержана и в баре "России" мы накушались по-русски (так, во всяком случае, считала Анна Козалевич - единственная в группе имевшая русские корни и поэтому ставшая беспрекословным авторитетом во всем, что касалось "рашн традишн").

   Вечером в номере, куда меня довели Пьер и еще какой-то англичанин, зазвонил телефон, и вкрадчивый голос на плохом английском поинтересовался, не желаю ли я скрасить свой досуг общением с "рашн пусси"? Помня краем сознания о возможных провокациях, я отказался, нагрубив безвестному сутенеру, пообещавшему в ответ показать мне при случае кузькину мать. Я послал его в задницу вместе с его матерью и "пуссиз". Мы препирались минут пять, пока обоим не стало смешно. Развеселившийся "гёрлз босс" пожелал мне спокойной ночи, и я не преминул этим воспользоваться, отключив телефон от сети.

   На следующее утро была запланирована экскурсия в Троице-Сергиеву Лавру продолжительностью в восемь часов. Сказавшись больным от вчерашнего возлияния для столь далекого путешествия, я остался в гостинице.

   Еще два часа я слонялся по коридорам "России" выпрашивая у добрых теток на постах аспирин и аскорбинку, потом собрался, сдал ключ и отправился в город - "посмотреть московский ГУМ".

   Разумеется, ни в какой ГУМ я не поехал.

   Мой путь лежал в сторону Каширского шоссе, на недавно открытую станцию метро "Кантемировская", неподалеку от которой проживал Валентин Аркадьевич Изотов.

   Я позвонил в звонок незнакомой мне квартиры на четвертом этаже и, спустя пару минут дверь открылась:

   - Здравствуйте, - приветливо сказала... Юленька Сомова, еще не узнавая меня. Потом глаза ее покруглели, распахнулись широко и она добавила: - Ты?!

   - Здравствуйте, Юля, - растерянно ответил я.

   Повисла неловкая пауза.

   Она стояла передо мной в простеньком халатике, переднике поверх него. Совершенно без краски на лице - такая знакомая и близкая, такая, какой я ее помнил в лучшие наши годы. Мне невольно захотелось прикоснуться щекою к ее лбу, волосам, носу, вдохнуть ее запах. И я еле удержался, чтобы не сделать этого и через мгновение морок развеялся.

   Она оценивающе смотрела на меня, одетого во что-то явно не со швейной фабрики "Красный октябрь".

   А я думал о том будущем, что не случилось, но навязчиво вело людей друг к другу. Видимо, все-таки была в мире какая-то предопределенность.

   - Как ты меня здесь нашел? - Спросила внучка Изотова.

   Я пожал плечами.

   - Кого там принесло, внуча? - раздался голос Валентина Аркадьевича из глубины квартиры.

   - Это ко мне, дед, - строго ответила Юля.

   - Нет, Юля, не к вам, - мне пришлось ее поправить. - К вашему деду.

   Она недоверчиво скосила на меня глаза, чуть повернув голову в сторону:

   - А откуда вы его знаете? - И не дожидаясь ответа, крикнула деду: - Не, дед, это, оказывается, к тебе.

   Она открыла дверь шире:

   - Проходите, дед в комнате. Мемуары пишет.

   - Спасибо, Юля. Думаю, он будет рад меня видеть.

   Войдя, я сбросил кроссовки и ступил ногами на бордовую ковровую дорожку с зелеными полосами вдоль краев.

   Изотов почти не изменился, старики вообще не подвержены времени. Он улыбался, рассчитывая, наверное, увидеть кого-то другого. Но вошел в комнату я.

   Валентин Аркадьевич снял с носа очки.

   - Сергей? Что-то случилось?

   Я покачал головой:

   - Ничего важного. Вот, прилетел навестить.

   Я чувствовал запах и слышал тихое сопение стоящей за моей спиной Юленьки, и мне совсем не хотелось посвящать ее в наши дела.

   - Проходи, гость, садись, - Изотов показал мне на диван у стены. - Это внучка моя, Юля. Она учиться сюда приехала. В институт тонких химических технологий. Третий курс уже. Будущий химик-технолог, мастер литья резиновых калош. А это - Сергей Фролов. Вот и познакомились.

   - Мы немножко знакомы, - поправил я Валентина Аркадьевича. - Мы же из одного города, встречались как-то.

   - Правда? - преувеличенно сильно удивился Изотов. - Вот бывает же такое! Чаю будешь?

   Я не успел ответить.

   - А вы что, тоже знакомы? - "Сообразила" Юля. - Интересно! А откуда, дед?

   - Да уж, знакомы, - вздохнул Изотов. - Старые знакомцы - боевые, можно сказать, товарищи. Так ты сделаешь нам чаю?

   - Со слоном, - попросил я.

   - Соскучился по слону?

   - Не представляете насколько.

   - Хорошо. Внуча, чай со слоном для гостя завари.

   Косясь на меня, Сомова вышла из комнаты и загремела посудой, зажурчала водой где-то на кухне.

   - Юля, доча! - крикнул Изотов, чтоб его услышала внучка. И попросил, когда она появилась: - Сходи, пожалуйста, в магазин, купи нам коньяку, кое-что отметить нужно.

   Пока она переодевалась, сервировала стол, принесла заварившийся чай, мы с Изотовым успели обсудить виды на урожай в текущем и будущем году, сравнить достоинства нашей и заграничной авиации, похвалить демократичность Горбачева и его шаги навстречу народу и приступили к "моему хобби" - парусным регатам.

   Когда хлопнула входная дверь, разговор сразу изменился:

   - Что стряслось? - Валентин Аркадьевич жестко оборвал мое повествование о лодках, которые я видел живьем только на фотографиях в журнале "Катера и яхты".

   - Есть серьезные подозрения, что человек Павлова затеял свою игру. Хотелось бы выяснить у самого Георгия Сергеевича суть некоторых распоряжений.

   - Сережа, это очень серьезные обвинения. У тебя есть факты или только догадки и "видения"?

   - Я понимаю, Валентин Аркадьевич, что это не игра в бирюльки. Конечно, у меня есть факты. Мне нужен разговор с Павловым.

   - Это ты уже говорил, - Валентин Аркадьевич положил очки, которые все еще держал в руках, на стол. - Я постараюсь все устроить. Ты же здесь ... не совсем Сергей?

   Я кивнул:

   - Серхио Саура, американский бизнесмен и плейбой, собирающий коллекцию девичьих... скальпов.

   - Вот как, плейбой? Хорошо, тогда позвони мне завтра из телефона-автомата.

   Он продиктовал номер, который я сразу запомнил - был он достаточно прост.

   - А теперь расскажи мне, как ваш план в целом? - Изотов уселся поудобнее на своем жестком стуле.

   - Работаем как рабы на галерах, - пошутил я, вспомнив одного персонажа из скорого будущего. - Думаю, все успеем сделать, если нам не станут мешать.

   Я коротко рассказал ему о том, во что счел возможным посвятить деда. И спросил, как ему на самом деле нравится то, что делает нынешнее Политбюро?

   - Ты представляешь, Сережа, я ведь сомневался в твоих словах. Каждый день, с тех пор как ты с Захаркой уехал к Павлову, я сомневался и искал твои ошибки в предсказании происходящего. Когда выбрали Генсеком Горбачева и когда он не встал во главе Верховного Совета, отдав этот пост Громыко, когда он провозгласил свою перестройку: "нужно чтобы каждый на своем месте ответственно делал свою работу - вот и вся перестройка", так он говорил по телевизору - я сомневался.. Я искал в этих событиях какое-то несоответствие твоим прогнозам. Мне совсем не хотелось, чтобы они стали правдой. А поверил только когда в феврале из Политбюро выпнули Гришина и протащили туда обещанного тобою Ельцина. Вот тогда у меня отпали последние сомнения. Вот тогда я и понял, что ничего уже не изменится. Эти его популистские проверки прилавков магазинов и рынков, работы трамваев и троллейбусов, после которых ничего не менялось, кроме новых обещаний - так нагло и открыто к власти никто еще не рвался...

   Я прихлебывал чай, слушая его рассуждения и изредка почти автоматически вставляя "ага, угу, конечно, да", но внезапно он остановил поток слов и спросил:

   - Сильно Москва изменилась?

   В этот момент скрипнул ключ в замке, и в дом вернулась Юля.

   - Дед, - рассерженным голосом с порога заявила она, - ты меня больше в магазин за своим коньяком не посылай! Сам ходи за ним! На меня смотрели так, словно я алкоголичка какая-то! И продавать не хотели, пока паспорт не показала. А еще какие-то алкаши привязались, все третьей звали. Не пойду больше!

   Я улыбался, вспоминая ее привычку все сваливать в одну кучу. Если утром сломался каблук - то и все остальные события дня будет плохими: вороны будут особенно черными, машины вонючими, а дети в песочнице - крикливыми.

   - Вот! - она поставила бутылку на стол между нами. - Пейте!

   Довольная устроенной демонстрацией своей значимости, удалилась из комнаты, она задержавшись на мгновение на пороге - проверить краешком глаз мою реакцию.

   Я сидел спокойный и добродушный как Будда Майтрейя, хотя вряд ли Юленька знала, кто это такой. А Валентин Аркадьевич спрятал улыбку в своих знаменитых усах.

   Мы действительно выпили по рюмке отвратительного трехзвездочного коньяка - чтобы у Изотова было оправдание перед внучкой. Еще немного поговорили о всякой всячине, и я стал собираться.

   Уже стоя у открытой двери, Юля нашла в себе смелость спросить:

   - Тогда, в автобусе, вы говорили со мной потому что я внучка деда Вали?

   - Нет, Юленька, - доброжелательно улыбнулся я. - Тогда это была чистая случайность. Просто вы мне очень понравились.

   - Так почему тогда...

   - До свиданья, Юленька, - перебил я девушку и, спускаясь вниз по лестнице, услышал вслед тихое:

   - До свидания.

   Я вернулся в гостиницу и подарил дежурной по этажу "красиви рюсски матрошка", чтобы не оставалось сомнений в моем блуждании по галереям ГУМа, а то еще сообщит "куда надо". А мне сюрпризы вообще не нужны. Их и без того хватает.

   На следующий день я улучил момент и позвонил Изотову из телефона-автомата на станции Кузнецкий мост - до нее было недалеко идти от гостиницы, но в то же время она располагалась на достаточном удалении, чтобы гарантированно не встретиться с кем-то из группы или сопровождавщих.

   Павлов обещался ждать меня около полудня в холле Третьяковской галереи.

   В условленное время я был на месте.

   Георгий Сергеевич тоже совсем не изменился - такой же большой и грузный, только почему-то с палочкой.

   - Здравствуй, Сережа, - поздоровался он. - Как ваши дела?

   Мы потихоньку пошли по экспозиции, иногда присаживаясь на скамейки, и я объяснил Павлову причины своего появления. Как и ожидалось, ни о каком требовании вернуть половину денег он не знал, и, хоть и старался не показать виду, но заметно расстроился.

   - Что же станем делать, Сережа? Так просто этого оставлять нельзя.

   И только теперь в моей памяти о Чарли появилось четкое знание, что он был убит неизвестными в начале восемьдесят седьмого.

   - Мы разберемся с ним, Георгий Сергеевич.

   - Хорошо, Сережа, - вздохнул Павлов. - Жалко мальчика. Я читал о ваших успехах. Игорь (вот как звали Рассела!) достаточно подробно все изложил в своих сводках. Пока мне нравится то, что вы там наработали. А с Игорем... Такое не должно оставаться безнаказанным. И без него в нашей стране полно иуд. Но, кажется мне, что это еще не все, что ты привез мне?

   - От вашей проницательности трудно что-то скрыть, Георгий Сергеевич. Да, это еще не все. Но..

   - Рассказывай, Сережа.

   Я собрался с мыслями и без долгих предисловий выложил свое желание:

   - В следующем году осенью на всех мировых биржах случится невиданный коллапс. "Черный понедельник" назовут эту дату. Падение за один день будет колоссальным. От двадцати-двадцати трех процентов по основным индексам на европейских и американских биржах до сорока пяти на азиатских. Но в течение двух лет рынки полностью восстановятся.

   - Интересно, - Павлов склонил голову. - И-и-и?

   - Было бы очень хорошо, если бы на этот период времени в моем распоряжении оказалась значительная сумма. На порядок, а лучше на два больше, чем есть сейчас. Чем больше вход, тем больше выход.

   - И где же я тебе ее возьму?

   Он придержал меня за руку и усадил на скамейку перед огромным полотном с изображенной на нем горой человеческих черепов.

   - Апофеоз войны, - прокомментировал картину Павлов. - Не знал художник Верещагин, что будущие войны будут вестись не на выжженных полях, а на площадках фондовых бирж. Однако результатами нынешних войн будут не жалкие горки костей и разрушенные кишлаки. Победитель получает весь мир. Право диктовать свою волю. Наверное, ради такой цели ничего не жалко?

   - Не знаю. Наверное. У моей войны другие цели.

   - Но итог будет тем же, - то ли спросил, то ли заключил Павлов.

   - Знаете, Георгий Сергеевич, я два года не только делами занимался. Я читал. Читал все то, что невозможно прочитать здесь. И вот что я вычитал. Примерно в то же время, когда художник Верещагин в чине поручика ездил по гарнизонам Средней Азии, набираясь впечатлений для вот этой картины, на другом конце света шла война. И там этих черепов были не кучки, там горы громоздились до неба. Есть много точек зрения о причинах войны, о тех, кто ее развязал. Кто-то винит парагвайских диктаторов, возомнивших о себе невесть что, кто-то настаивает на том, что во всем виноваты безголовые бразильцы. Есть мнение, что войну развязали деятели из Британии, чьим пароходам было запрещено появляться в Парагвае, а банковские дома Бэрингов и Ротшильдов никак не могли втюхать парагвайцам - на тот момент единственной индустриальной стране в Южной Америке - свои кредиты. Но факты, факты: Парагвай до войны - ведущая южноамериканская страна без внешнего долга, без безработицы, без преступности, без инфляции, но зато со всеобщей занятостью, сытостью, образованием, которое, кстати, было бесплатным...

   - Прямо СССР какой-то. Почему же в наших учебниках о том Парагвае ни слова?

   - Наверное, потому что там социализм стал не результатом борьбы народных масс, а итогом кропотливой работы трех поколений диктаторов, понявших, что самым послушным гражданином будет довольный гражданин.

   - А разве так бывает? Чтобы социализм шел сверху?

   - В Парагвае было. Диктаторы Лопесы очень своеобразно для того времени взаимодействовали с внешним миром - брали не кредиты, а нанимали специалистов: инженеров, архитекторов, учителей. Выгнали из страны испанских колонизаторов, и национализировали их землю, на которой развернули фермерские хозяйства и самые настоящие колхозы - хозяйства с общественными основными фондами. Они назывались "Поместья Родины". Представляете?

   - Смотри-ка, а мы все гадали - откуда эта замечательная идея? И что дальше?

   - А дальше все просто - Парагвайцев втянули в войну, но сказать честно, они и сами были не против немного повоевать: нужен был выход к морю. А как только единственная водная артерия- река Парана, связывающая континентальный Парагвай с океаном, оказалась в руках бразильцев, вторгшихся в соседний Уругвай, война была практически предрешена.

   - Везде одно и то же, - горько заметил Павлов. - Доступ к ресурсам, их более-менее справедливое распределение, транспортировка продукции до мест сбыта. Убери что-нибудь одно из этой задачи, и развитие будет невозможно.

   - Везде одно и то же, - повторил я вслед за Павловым. - Потому что законы экономики везде одинаковы. И тот, кто ими владеет лучше, знает и использует нюансы и взаимосвязи - тот и правит миром. И по-другому - никак.

   Павлов на пару минут призадумался, а потом спросил:

   - Так что там с Парагваем?

   - Война с Аргентиной, Бразилией, Уругваем. Истреблено почти все парагвайское население. Уж мужское - практически все. От полутора миллионов довоенных осталось двести тысяч после войны. Из которых мужчин - менее тридцати тысяч. Из прежних семисот. Тот самый геноцид, о котором так любят теперь орать честнейшие бритты и янки на каждом шагу. Огромные контрибуции победителям, "благородно" прощенные в 1948 году. Но и победители - Бразилия, Аргентина, Уругвай, оказались так измотаны этой войной, так опутаны военными кредитами Ротшильдов и Бэрингов, что почти сто лет расплачивались по своим векселям. Как говорится - ищи, кому выгодно?

   - Это все познавательно и поучительно, но к чему это ты рассказал?

   - К тому, что эти ребята никогда не допустят существование справедливого, успешного общества. Ключевое слово - "успешное". Голодные и нищие Северные Кореи нужны им как иллюстрация бесполезности социализма. И жить будут вечно - в качестве наглядного пособия.

   - Но ведь у Ленина получилось?

   - Получилось. Путем соглашения с теми же Ротшильдами, Рокфеллерами, Шиффами и остальной камарильей. НЭП, огромные кредиты, вывоз золота и ресурсов из страны, запуск в страну иностранных концессий - от "Форда" и "Бектела" до "Лена Голдфиелдс", из-за которой, собственно, в свое время и началась первая русская революция 1905 года. Ленский расстрел помните? Это так иностранное предприятие боролось с русскими наемными работниками. А шведские паровозы Льва Давидовича Троцкого? На них ведь ушла почти треть годового бюджета СССР. Добрые шведы построили на русские деньги у себя - не у нас - целые заводы, чтобы выполнить первый международный заказ большевиков. А в стране в это время голод. Страна жрать желает, но Лев Давидович тратит золото на шведские паровозы. Правда, Иосиф Виссарионыч всю эту свистопляску прекратил. Но меры понадобились действительно жуткие - репрессии, раскулачивание... И все равно ему не дали спокойно жить и развиваться, втянув во Вторую мировую. Но товарищу Троцкому он ледорубом за паровозы и все остальное отомстил. Я не сторонник методов Сталина, просто объясняю, что с этими господами нужно разговаривать на их языке. На самом деле я где-то даже прочитал такую версию появления первого государства коммунистов: будто бы в 1913 году, когда родилась Федеральная Резервная Система в США, русскому императору Николаю II, немецкому Вельгельму II и австрийскому Францу Иосифу I тоже был предложен господами Ротшильдами подобный проект устройства частного Центрального Банка. Как говорил кто-то из основателей этой безумной семейки: "дайте мне возможность печатать деньги для страны, и мне не будет дела до того, какие законы в ней будут приниматься". Что, кстати, еще раз подтверждает точку зрения, что капиталу нет разницы - с каким общественно-политическим строем работать - была бы прибыль! И, разумеется, эти господа были посланы в положенное им место. Итогом стала война, уничтожение династий, империй...

   - Это все очень познавательно, - прервал меня Павлов. - От меня-то ты чего ждешь?

   - Вы сделали первый шаг, разумно было бы сделать второй. Поговорите с Кручиной. Я могу очень быстро удвоить капитал партии. И сам на этом прилично заработаю. Чем больше денег у меня окажется в октябре восемьдесят седьмого, тем легче будет мне воплотить в реальность наш план. Да, глядишь, и у страны появится передышка!

   - Сережа, ты спятил! - беззвучно засмеялся Павлов. - Ты хочешь, чтобы я пришел к Николаю Ефимовичу и вот так, за здорово живешь, попросил у него на недельку несколько миллиардов долларов?

   - Я рассчитываю на десять.

   Павлов хлопнул меня ладонью по коленке и едва не захохотал в голос.

   - Вот говорил мне в свое время Леонид Ильич - нельзя нашим людям долго жить там. Теряют ощущение реальности.

   Наверное, в чем-то он был прав. Но я знал, что деньги он мне найдет. Это было так же верно, как и то, что оба партийных кассира выбросятся из окон своих квартир.

   - Георгий Сергеевич, когда наступит день, о котором я говорю, вы станете локти кусать от упущенных возможностей.

   - Сережа, это непросто сделать даже чисто технически.

   - А что в этом мире просто? У нас впереди год. Есть время подготовиться и провести все чисто и красиво. Зато это будут не жалкие крохи, что сейчас я подбираю, а нормальный, реальный капитал, с которым уже можно работать и с которым будут считаться. Я ведь тоже не хочу ограничиться только американским рынком - я им покажу, что такое настоящий арбитраж. Кризис начнется в Гонконге и покатится вслед за солнцем по всей планете. Я отработаю последовательно все рынки - Азиатский, Европейский, Американский и снова Азиатский. Из десяти миллиардов я сделаю вам сто. Я уроню американцев не на жалкие двадцать три процента, как это должно было бы случиться, я свалю их на сорок. И им долго будет не до Союза. Глядишь, и Горби образумится.

   Павлов встал, сделал мне знак оставаться на месте. Георгий Сергеевич подошел к картине Верещагина, долго вглядывался в пустые глазницы иссушенных черепов, потом повернулся ко мне лицом.

   - Ты в самом деле можешь так сделать, Сережа?

   - Это самое малое, что я смогу сделать. Просто если вы мне сейчас не поможете, такого второго шанса уже долго не будет. И мне придется долго-долго-долго играть по их правилам.

   - Но ты же видишь будущее. Ты ведь знаешь, что я не дам тебе этих денег? Или дам?

   Я смотрел на него самым честным взглядом из тех, какими овладел недавно, старательно репетируя весь вчерашний вечер перед гостиничным зеркалом.

   - Под лежачий камень вода не течет. Вы поговорите с Кручиной?

   - Предположим, ты выполнишь то, что обещаешь. Сколько ты вернешь? И какие этому гарантии?

   - Верну половину всего дохода. Гарантии...

   Я задумался. Этот вопрос как-то выскользнул из моего внимания.

   - Гарантии... Если деньги не получу я, то в сентябре девяносто первого их получат совсем другие люди. И играть будут этими деньгами против меня, против нашего плана. Гарантии возврата - никаких. Кроме моего обещания и вашего здравого смысла. Да и понадобится мне сторонняя кубышка, которую иногда можно будет подключать к самым ответственным операциям. Знаете, как наперсточники на рынке: "шарик-малик, кручу-верчу, обмануть всех хочу"?

   Павлов засмеялся.

   - Знаешь, Сережа, второго такого комсомольца как ты на просторах родины не найти.

   - Да какой из меня комсомолец? Где вы видели комсомольцев, орудующих на валютных биржах?

   Георгий Сергеевич сел рядом.

   - Поверь мне, Сережа, есть и такие комсомольцы. Не все о них знают, но тем и лучше. Хорошо, Сергей. За два года ты доказал, что твоим словам можно верить. Я поговорю с Николаем Ефимовичем. Но ничего не обещаю, потому что не знаю, чем обосновать свою странную просьбу.

   - Спасибо.

   - Ты ведь знал, стервец, что я соглашусь? - Георгий Сергеевич сказал это тихо, немного наклонившись ко мне.

   - Я даже знаю, о чем вы меня сейчас попросите.

   Павлов отшатнулся.

   - И я вам обещаю сейчас, Георгий Сергеич, что когда здесь все начнется, я обязательно позабочусь о ваших близких. И о близких Кручины, Изотова, Воронова. Они не останутся без дела и без средств.

   Несколько минут мы молчали, глазея на бродящих по залам людей.

   Тетка лет пятидесяти, с огромным бюстом, упакованным в плотное зеленое платье, с высоченной прической, прекрасно исполняющей роль маяка для отставших, вооруженная короткой указкой водила за собой группу голландцев, громко объясняя им подробности жития русских художников-передвижников. Иностранцы щелкали языками и что-то обсуждали между собой. Проходя мимо нас, экскурсовод презрительно поджала губы, словно были мы недостойны лицезреть ее блиноподобное лицо в толстой роговой оправе очков с несчетным количеством диоптрий.

   Павлов приветственно кивнул ей - наверное, на всякий случай.

   - Хорошо, Сережа. Тогда мы с тобой договорились. Проводишь меня до метро?

   - У меня тоже будет к вам просьба. Найдите способ передать маме и Майцевым, что с нами все хорошо.

   - А с вами все хорошо, - поднимаясь со скамьи, сказал Павлов. - Вы помогаете братьям монголам осваивать пустыню Гоби. И даже иногда пересылаете понемножку денег.

   - Спасибо, Георгий Сергеевич, - поблагодарил я. - Это на самом деле важно, чтобы близкие были спокойны.

   - Сережа-Сережа... Ты говоришь так, словно не мне, а тебе семьдесят шесть лет.

   Расстались мы с ним действительно у метро, только он сел в такси - в третье, остановившееся на поднятую руку.

   - Прощайте, Георгий Сергеевич. Хочется верить, что мы еще увидимся, но наверняка я этого не знаю.

   - До свидания, Сережа. И с Игорем там... поаккуратнее. Чтобы без лишней огласки.

   Он сел в "Волгу", а я спустился на станцию "Новокузнецкая".

   Вернувшись в "Россию", я позвонил Захару, и десять минут рассказывал ему - сонному и злому - какие в Москве красивые женщины, но только все очень бледные - не загорают и отвратительно красятся. Мы обсудили с ним возможности поставки в Россию хорошей косметики, соляриев и фенов, но пришли к выводу, что пока нет окончательной ясности, что у Горби получится с перестройкой, говорить об этом преждевременно.

   Захар понял, что главная цель достигнута, но денег "уже завтра" ждать не стоит.

   От моего экскурсионного тура осталось еще четыре полных дня, и три из них я честно мотался с группой по монастырям-музеям-дворцам. А на четвертый снова сказался больным и поехал к Изотову. Тянуло меня к нему что-то. Наверное, это был самый глупый и бестолковый мой поступок за последние три года. Но мне не хотелось уезжать, не повидав старика еще раз. Или его внучку.

   На "Кантемировской" меня дернули сзади за рукав и я оглянулся.

   Передо мной, улыбаясь, стояла Юленька Сомова.

   - Здравствуйте, Сергей Фролов! А я иду и думаю, вы это или не вы? Мы с вами в одном вагоне ехали, только у вас вот эта штука в ушах, - она показала пальцем на наушники моего Walkman'а, которые, сняв с головы, я уже мял в руках. - И вы так сосредоточились, что ничего вокруг себя не видели. Да и не узнали бы меня, наверное, я же в шапке. А вы к нам? Дед рад будет. Вы когда уехали, он так переживал, полбутылки сам выпил, довольный ходил и все заставлял меня в шахматы играть. Еще говорил, что я дура дурацкая. Но это не со зла. Он так всегда говорит, когда у меня что-то не получается!

   Я ненавидел ее до зубовного скрежета - за то, что она так неотличимо похожа на ту, которую я любил, и которая меня так бессмысленно предала. Я готов был растоптать ее здесь же и навсегда забыть, но знал, что у меня никогда не поднимется на это рука.

   Она стояла передо мной - тоненькая, в сером демисезонном пальтишке и бело-розовой сетчатой, самовязанной шапке с выпадающими из-под нее темными локонами, такая похожая на ту, что уже то ли была, а то ли нет в моей жизни. Чтоб ты сдохла, Юленька!

   - Здравствуйте, Юленька. Вы угадали, я к вам. Вернее, к вашему деду. Я завтра уезжаю из Москвы надолго. Хотел попрощаться с Валентином Аркадьевичем, - сказал я вслух.

   - Вот здорово! Дед говорил, что вы часто за границей в командировках бываете. Это так интересно, расскажете? А то у деда Вали все рассказы про загранку столетней давности - скучно. А я из института еду, у нас сегодня всего три пары было, а преподаватель по химической термодинамике отменил свою лекцию. Мы в магазин зайдем?

   - Зачем?

   - Ну-у, для разговора чего-нибудь возьмем. А то у деда Вали один только коньяк остался с прошлого раза, а я его не очень люблю. Лучше вина болгарского взять - "Монастырскую избу" или "Медвежью кровь". Вкусно. Только не грузинское. Не люблю я его, терпкое оно!

   Ну уж я-то как никто другой знал - что ты любишь, а что нет.

   -А как же антиалкогольная компания? - усмехнулся я.

   - Да ну их, - она махнула рукой, словно прогоняя невидимую муху, и мне был очень знаком этот жест. - Понапридумывают всякого, а мы отдувайся. У нас вон на курсе Васька Менщиков ночью водкой торгует - так у него участковый милиционер на содержании, а сам на лекции на "Волге" приезжает и за зачеты преподам по четвертаку дает - круглый отличник. А все потому что у него мать - директор магазина! А у меня родители - инженеры на заводе, а дед - старый коммунист. От которого ну совершенно никакого толку, кроме обзывательства!

   Знала бы Юленька, какими делишками на самом деле промышляет ее заслуженный дед...

   - Ладно, зайдем за вашей "Медвежьей кровью", - мое великодушное согласие ее неподдельно обрадовало.

   Мы купили бутылку вина, шоколад, еще какую-то ерунду.

   Пока шли от магазина до дома, Юленька успела рассказать мне, как ходила недавно в кино на премьеру фильма "Храни меня, мой талисман". Она неподдельно восторгалась смелостью героя Янковского, взявшегося отстоять честь семьи на дуэли и негодовала по наглости Абдулова, для которого нет никаких святынь и ценностей. А мне было смешно слышать из ее уст такие категоричные суждения. В том будущем, которого уже не будет, она, не задумываясь ни на минуту, плюнула на меня и Ваньку. Что с ней случилось за эти годы, прожитые в браке, если она из чистой, светлой, правильной девочки, превратилась в... непонятно что, оправдавшее какой-то внезапной "любовью" предательство двух самых близких людей? Чтоб ты сдохла, Юленька!

   Изотов на самом деле был рад меня увидеть - видимо, внучка своим щебетаньем нешуточно его доставала.

   Мы поговорили о погоде, о моих вымышленных планах, посоветовали Юленьке лучше учиться, потому что образование - это "жизненный фундамент", словом болтали о всяких пустяках, будто бы и не было никакого большого дела, что однажды нас с ним объединило.

   Напоследок я подарил Юленьке свой Sony Walkman с оказавшимися у меня кассетами Брюса Спрингстина и Трилогией Ингви Мальмстина, отчего глаза ее разгорелись и она даже поцеловала меня в щечку. Чтоб ты сдохла, Юленька!

   Улетал обратно я со спокойной душой - все дела сделаны и слова сказаны. Рассчитывать на большее было бы абсурдно.

   Моей соседкой в самолете до Лондона снова оказалась Анна Козалевич, искренне всплакнувшая, когда самолет отделился от взлетной полосы. Ей удалось найти троюродную сестру и ее детей, она показывала мне фотографии, и я ей сообщил, что в лицах этой семьи есть несомненное сходство с чертами самой Анны. Она обрадовалась и пообещала мне непременно вернуться в Москву, навестить свою далекую сестричку и племянников.

   В Лондоне наши пути разошлись. Её самолет отправлялся в Монреаль на пару часов раньше моего.


Глава 10.  | Другой Путь | Глава 12.