home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XXXVI

Я завершила длительный и правдивый анализ своего умственного и нравственного развития. Теперь я должна дать краткое резюме. Я начала с периода устремления к чудесному, что было неизбежным результатом ненормальных обстоятельств, возникших вследствие мистических фантасмагорий моей кормилицы. Женни удалось успокоить меня. Благодаря ей и урокам Фрюманса я спокойно и с пользой для себя дошла до отрочества. Тогда мое умственное развитие несколько притупилось, и в то же время воображение было чрезмерно возбуждено романами мисс Эйгер. Фрюманс вторично излечил меня серьезными занятиями, но это был момент, когда мое сердце, так сказать, искало цель жизни наугад, и во мне возникла причудливая смесь стоицизма и поэзии. Потом пришло разочарование, как следствие обманутого тщеславия. Я чуть было не поддалась чувству жалости к Фрюмансу и, краснея за себя, подвергла каре свое сердце, желая уничтожить его. Я решилась на спокойную дружбу и основанный на разуме, облагороженный чувством великодушия брак с моим бедным кузеном.

Такой, какой я была, я в ходе однообразной и на первый взгляд спокойной жизни обрела самопознание и тайную силу, что достигается довольно значительными страданиями или внутренними переживаниями. Я слишком сильно себя любила и слишком высоко себя оценивала. Теперь я уже не так сильно любила себя, я отдавала себя слишком дешево, но во мне была внутренняя сила. Я была серьезна, искренна, совершенно бескорыстна и еще достаточно отважна, чтобы вынести непредвиденные превратности выпавшей на мою долю столь исключительной судьбы.

День, в который я сама, по своей воле вовлеклась в помолвку с Мариусом, был отмечен роком. Обед продолжался дольше, чем обычно, мои метания между двумя крайностями — ужасом и ощущением победы над собой — угрожали выдать меня, и я нетерпеливо ожидала, когда можно будет запереться где-нибудь с Женни, чтобы выплакаться у нее на груди и получить объяснение или облегчение моих мук. Аббат Костель, который привык спать у себя дома и ложиться пораньше, предложил встать из-за стола, чтобы написать торжественное письмо моему отцу. Бабушка об этом, видимо, уже и не думала, когда Женни обратила мое внимание на то, что она слегка раскраснелась и с улыбкой на устах заснула. Мы привели ее в гостиную, где она уже окончательно уснула в своем огромном кресле. Это было не в ее обычае.

— Она сегодня слишком взволнована, — заметила Женни, — пусть она отдохнет как следует.

И, встав перед ней на колени, она стала поддерживать ее поникшую голову.

— Господин аббат, набросайте черновик письма, — добавила она. — Когда госпожа проснется, мы прочтем его ей, и если она его одобрит, вы напишете письмо завтра утром, потому что сегодня ведь оно все равно не уйдет.

Аббат начал писать, советуясь с Мариусом об именах, фамилиях и званиях, а Фрюманс, сидя за этим же столом, помогал дяде ясно изложить мысли и одолеть дремоту.

В этот момент дверь осторожно отворяется, и Мишель делает мне знак подойти к нему. Полагая, что речь идет о каких-то распоряжениях по хозяйству, я выхожу в соседнюю комнату, где вижу нашего родственника господина де Малаваля вместе с господином Бартезом.

— Не с вами, дорогое дитя, мне хотелось бы сперва поговорить, — сказал последний, пожимая мою руку. — Мне сообщили, что аббат Костель тут, не могу ли я повидать его и побеседовать так, чтоб ваша бабушка этого не заметила?

Я ответила, что бабушка спит и что я пойду и позову аббата.

— Бесполезно! — произнес де Малаваль, остановив меня.

И, обратясь к Бартезу, он спросил:

— Эта милая Люсьена не очень хорошо знала своего отца?

— Она его совсем не знала, — возразил Бартез.

— Ах, простите, — подхватил де Малаваль, у которого, как помнит читатель, воспоминания никогда не совпадали с истиной. — Когда он вернулся во Францию в эпоху… постойте… это было в тысяча восемьсот седьмом году. Я уверен в этом, я его сам видел, он сказал мне…

— Теперь не время фантазировать о том, чего никогда не было, — нетерпеливо прервал его Бартез. — Маркиз никогда не возвращался из эмиграции, и Люсьена никогда его не видела.

— Если вы так говорите, — сказал де Малаваль, — то это лишний повод, чтобы…

— Вы хотите сообщить нам о семейном несчастье? — воскликнула я, обращаясь к Бартезу. — Мой отец…

— Вы никогда его не видели, дитя мое? — спросил он. — Так вот, вы никогда его и не увидите!

Я была гораздо больше потрясена этой мыслью, чем самой новостью, и то, что наш друг считал утешением, для меня было настоящим горем. Мне надо было выплакаться, теперь мои слезы нашли себе исход. Мариус, который стоял у приоткрытой двери, увидел это и сейчас же подбежал ко мне.

Заставив его прикрыть дверь, де Малаваль, непрерывно поправляемый Бартезом, поведал нам наконец, что сегодня днем он получил известие о смерти маркиза де Валанжи, официальное известие за подписью адвоката его семьи, господина Мак-Аллана. Мой отец скончался в своем поместье в графстве Йоркшир в результате падения с лошади, после чего он прожил лишь два часа, не приходя в сознание. Поэтому я не могла даже предполагать, что в свой последний час он думал обо мне.

— Так как нам было поручено довести это печальное известие до сведения вашей бабушки, — сказал Бартез, — мы не хотели выполнить это без соответственных предосторожностей. В ее возрасте подобные катастрофы переживаются нелегко. Теперь мы удалимся, пока она еще нас не видела, а вы, дорогие дети, понемногу подготовьте ее с помощью аббата Костеля и достойнейшей госпожи Женни. Вы выберете удобный в смысле ее здоровья момент. Пусть, если понадобится, пройдет несколько дней, спешить некуда. Однако у меня есть причины, Люсьена, почему я хотел бы побеседовать с нею до конца недели. Устройте так, чтобы к тому времени она уже знала об этом событии.

Когда мы провожали их обратно, господин де Малаваль, видя, что я так расстроена, и зная, что Мариус — человек положительный, счел своим долгом дать ему вполголоса наставление, как успокоить меня.

— Ну, ну, — говорил он, — раз уж она знала своего отца так мало (он продолжал утверждать, что я все-таки могла его немного помнить), скажите, что ей предстоит стать очень богатой. Он оставил после второго брака полдюжины маленьких англичан, но уверяют, что он оставил также и полдюжины миллионов фунтов стерлингов.

— Вы ничего не понимаете, — возразил Бартез. — Люсьену мало интересуют деньги, и сейчас не время заводить об этом разговор.

Я пожала ему руку и вернулась с Мариусом в гостиную, где бабушка продолжала спать, опершись головой на плечо Женни, в то время как аббат с помощью Фрюманса все писал свое торжественное письмо, адресованное покойному.

Резкий контраст этого обычного спокойствия в нашем доме с трагической картиной, которую смерть отца представила моему воображению, лишила меня дара речи. Я села около бабушки, чтобы сменить Женни, которой я сделала знак подойти к столу, где Мариус стал объяснять ей, а заодно аббату и Фрюмансу, каким зловещим способом дошло до нас согласие моего отца.

— Кто там умер? — вдруг спросила бабушка, проснувшись оттого, что Мариус слишком отчетливо произнес одно слово.

— Никто, — ответила Женни, у которой хватило присутствия духа на всех. — Я сказала Мариусу, чтоб он говорил потише, потому что вы отдыхаете.

— Я, кажется, совсем не спала, — возразила бабушка. — У меня что-то голова тяжелая. Дети мои, ваше старое вино и молодая любовь опьянили меня. Отложим письмо на завтра. Я должна как следует выспаться.

Женни увела ее, и аббат, сказав мне несколько ласковых слов в утешение, также удалился. Фрюманс счел нужным оставить меня вдвоем с моим женихом.

— Ну, к чему так сильно горевать, дорогая моя? — утешал меня Мариус. — Он никогда не относился к тебе как отец, и если бы он был жив, он причинил бы твоей бабушке много беспокойств и неприятностей по случаю нашей свадьбы. Как ни печально, но эта внезапная смерть сегодня для нас почти перст божий.

— Не знаю, — промолвила я, несколько уязвленная подобными выражениями, — можно ли рассматривать смерть отца, каков бы он ни был, как благодеяние провидения. Но я твердо знаю, что помолвка, какой бы счастливой она ни казалась, омрачена и это печальное известие является для нее как бы угрозой.

— Послушай, Люсьена, — возразил Мариус, в свою очередь несколько уколотый, — ты, по-видимому, думаешь, что меня волнуют материальные интересы. Позволь сказать тебе, что только по слухам я знаю о состоянии, которое предполагают у твоего отца, но я всегда говорил себе, что ты, конечно, получишь в наследство самую скудную часть его, может быть — даже ничего. Взяв богатое приданое за второй женой, он должен был принять меры предосторожности, чтобы закрепить за детьми, которых она ему родила, состояние, принадлежащее и ей и ему. Я нахожу это вполне естественным и ничуть не жалею, если так оно и есть. Но если я приветствую то обстоятельство, что между нами нет расхождений во взглядах, не выводи отсюда, пожалуйста, заключения, что я принимаю всерьез фанфаронство де Малаваля и рад миллионам фунтов стерлингов, о которых он возвещает столь громогласно.

— Право же, Мариус, я не понимаю, о чем ты мне толкуешь — о каких-то миллионах да наследствах! Ты даже и не думаешь о возложенном на нас обоих поручении — объявить бедной бабушке, что единственный сын ее умер, не простившись с нею и не получив ее благословения! А если, узнав это, она сама умрет?

— Вот это действительно было бы несчастьем! — возразил Мариус, вытирая мне глаза моим же носовым платком. — Но слезы горю не помогут, и мне казалось, что в тебе больше храбрости перед лицом серьезных испытаний… Ну хватит, поди отдохни, ты совсем развинтилась! А я пойду поищу Фрюманса, и мы подумаем с ним о том, как бы лучше подготовить бедную бабушку к роковому известию. Это сейчас гораздо важнее и нужнее, чем заранее лить слезы по поводу того, что может случиться.

Он говорил строго, но с легкой иронией. Я чувствовала, что он уже берет надо мною власть, как над ребенком, которого надо вести за ручку и направлять в жизненной борьбе. Мне было страшно, хотя винить его, собственно говоря, было не в чем.


предыдущая глава | Исповедь молодой девушки | XXXVII