home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IV

В первопрестольной Бурсе было немало мечетей, где служили ученые муллы. В многочисленных медресе образованные улемы обучали слову Аллаха будущих судей-кадиев, проповедников — хатибов, законоведов — факихов, готовили чтецов Корана — хафызов, каллиграфов и переписчиков священных книг — хаттатов. Но прошло немало недель, прежде чем Мустафа решился.

В пятницу в небольшой мечети, что стояла неподалеку от казармы азапов, на мимбар взошел молодой проповедник с рыжей, солидности ради крашенной хною, бородой и заговорил о всемогуществе Аллаха, без воли коего не упадет волос с головы человеческой. В подтверждение привел он слова пророка: «Приходите ко мне не с делами, а с намерениями вашими». Дескать, от человека зависит лишь чистота упований, а воплощение их во власти божьей. Посему следует-де очистить сердце от низких помыслов и сомнений, и каждому будет воздано по его намерениям.

То ли смысл этих слов, то ли искренняя вера, звучавшая в голосе хатиба, — еще не успели приесться ему слова, и потому пьянили они его, вели за собой сердце, — то ли самая молодость его — хатиб был всего лет на шесть старше, так или иначе, но Мустафа набрался смелости и, дождавшись, покуда проповедник, окруженный учениками медресе и служками, выйдет во двор, встал на его пути с поклоном.

— Чего тебе, воин?

— Не откажите в милости, дозвольте прибегнуть к свету вашего знания, досточтимый хатиб-эфенди.

— Мы слушаем тебя, воин.

Здесь? Во дворе мечети? Под настороженно насмешливыми взглядами служек? Высказать то, что и в словах с трудом умещалось? И все же он попробовал.

— Насколько ведомо мне, невежде, чрезмерное пролитие крови не может быть угодно Аллаху, милостивому и милосердному. Где ж, однако, мера?

Вопрос этот в устах простого воина был для хатиба удивителен как смыслом, так и выражением.

— Мера — в законах шариата. Их даровал Аллах — да пребудет вечно слава его над миром! — через посланника своего всем правоверным.

— А для неверных, ваше степенство?

— О них в Коране, в суре девятой, сказано: «Сражайтесь с теми из неверных, что близки к вам. И пусть они найдут в вас суровость». И еще: «Сражайтесь с ними — накажет их Аллах вашими руками и опозорит их».

— Отчего же всевышний карает нашими руками одних неверных смертью, других лишь пленом, а князей и воевод отсылает восвояси, чтобы снова могли они вредить правоверным?

Хатиб был не глуп. Он давно догадался, что сей молодой азап, в отличие от большинства его собратьев, обучен грамоте. Теперь понял и другое: какие события смутили душу воина. И удивился пуще прежнего — смелости, с которой тот высказал свои сомнения.

Очевидно, вспомнив искусы и сомнения, что одолел в юности сам, хатиб приблизился к воину и молвил тихо:

— Разве плен и выкуп головы своей не есть наказание позором? Откуда знать нам, что позор одних врагов послужит утверждению правой веры хуже, чем смерть других? Тщиться своим немощным разумом угадать предначертания Аллаха есть грех, ибо сказано: «Не постигнет нас ничего, кроме того, что начертал Аллах…» Ты спрашивал о мере, воин. Внимай же слову божьему не только разумом, но и сердцем, доколе не обретешь меры, на коей успокоится душа, дабы бестрепетно исполнить свой долг перед государем!

Проповедник умолк и обернулся к служке: разговор-де окончен. Мустафа поклонился и в знак благодарности поцеловал полу его кафтана. Он и в самом деле был благодарен рыжебородому хатибу, чей ответ утишил волнение его разума. Как теперь понимал Бёрклюдже, разум вообще легко уговорить, успокоить, затемнить. Иное дело сердце, к коему Мустафа по совету проповедника стал все чутче прислушиваться. Его примирить с несправедливостью не удавалось никак. И поэтому утешение было недолгим.


В конце весны султан Баязид затеял новый карательный поход против караманского бейлика. Его властитель Али Аляэддин, даром что был женат на султанской сестре Нефисе, опять явил непокорность. Пользуясь тем, что Баязид с войском был занят на Балканах крестоносцами, восстал против его власти и пленил бейлербея, то есть бея над беями Анатолии, как титуловали османские султаны своего наместника в Малой Азии. Оба войска — султана Баязида и бея Али Аляэддина — сошлись под городом Коньей. Оба властителя были мусульманами, на обеих сторонах стояли правоверные воины. Битва, однако, не стала от этого менее ожесточенной.

В первый день ни одна из сторон не добилась успеха; зато долина обильно усеялась трупами. Раненые молились и ругались теми же словами, на том же языке, так что в сумерках и разобрать было трудно — кого добивать, кого лечить.

Ночью караманский бей приказал жечь в своем стане костры поярче, трубить в трубы и бить в барабаны, изображая веселье, гонять коней с места на место, чтобы слышен был их топот. Его войско было раза в два меньше османского, недостаток, который он вознамерился возместить шумом.

Баязид, однако, хорошо знал своего шурина. Когда османские воины сварили себе пищу, султан приказал тут же погасить костры, чтоб дать людям и коням отдохнуть. А в тыл караманцам выслал корпус азапов, наказав незаметно обойти лагерь врага и на рассвете, когда он сам начнет дело, ударить ему в спину, что и было исполнено.

Бросив раненых и убитых, караманцы спаслись бегством и укрылись за крепостными стенами Коньи. Осада продолжалась одиннадцать дней, покуда горожане не выслали своих, проведчиков к Баязиду и не договорились сдать город, как только начнется приступ. Больно уж надоело им бессмысленное упорство караманского бея.

Али Аляэддин-бей вместе с отборной дружиной открыл ворота, чтобы вырваться из города, но был разбит.

В том бою острослов Доган потерял кисть правой руки, а Мустафа Бёрклюдже получил звание десятника.

Плененного караманского бея со связанными руками подвели к огромному султанскому шатру и поставили на колени.

Несмотря на славные победы османов над неверными в Румелии, многие удельные беи, владевшие землей в Анатолии по праву наследования, противились воле Баязида. Он усмирял их одного за другим. Поражение самого могущественного из них — бея Карамана, означало, что вскоре и все остальные будут стоять перед его шатром на коленях, как стоял теперь и Аляэддин, покорные, послушные и щедрые.

Дабы отметить значительность события, Баязид снял воинские доспехи и вышел из шатра в сверкавшем красками золототканом халате. Бело-золотая чалма, как всегда, была опущена бахромчатым краем на лоб, скрывая пустую глазницу, — правый глаз был потерян еще в битве с сербами.

Оглядев пленника, он жестом приказал поставить его на ноги.

— Почему ты сразу не признал меня своим повелителем? Мало, что ль, было преподано тебе уроков?

— Да потому, что я родом и званьем не ниже тебя, — набычившись, молвил в ответ Аляэддин.

Султана будто кнутом стегнули. Ярость сверкнула в его единственном глазе, губы дернулись, искривились. Осипшим от бешенства голосом трижды вскричал он, обращаясь то к воинству, то к вельможам, то к пленнику:

— Когда наконец избавят меня от бея Карамана?!

Один из тысяцких в сопровождении янычар подошел к пленнику, тронул его за локоть и увел.

Все знали, как безудержна и безрассудна может быть ярость Баязида. Знал сие за собой и сам он и почитал за слабость. Пытаясь унять гнев сердца, подчинить его разуму, прикрыл рукой дергавшиеся губы, словно оправлял усы. Долго оглаживал бороду, как бы предаваясь раздумью. И не трогался с места. Памятуя о крутом нраве повелителя, не смели нарушить молчание стоявшие рядом вельможи. Недвижно глядело на Баязида его победоносное воинство.

Мустафа давно убедился в справедливости древнего, как мир, воинского правила: не спеши исполнять первое приказание начальства, ибо за ним последует другое, противоположное. И все же последовавшее потрясло его до глубины души.

Когда тысяцкий вернулся на свое место, султан спросил:

— Что ты сделал с беем Карамана?

— Снял голову с плеч, мой государь! — ответил тот с поклоном.

— Отчего не подождал, покуда уляжется гнев твоего государя? Куда торопился? — хрипло проговорил Баязид. И сорвался на крик: — Как смел ты, ничтожный, поднять руку на великого бея?!

— Но ведь, государь мой…

— Молчать! — Слезы показались на глазах у султана. Повернувшись к янычарскому начальнику, он приказал: — Взять и прикончить на том же месте, где погубил сей несчастный бея Карамана!

Тысяцкий был верным служакой: как только понял волю государя, тут же привел ее в исполнение. Что он не ошибся, стало ясно немедленно.

— А ты, Али-паша, — повелел султан великому визирю, — прикажи своим людям насадить голову караманского бея на пику и возить ее по всем землям, дабы впредь не повадно было никому противиться воле Османов.

Тысяцкий, может быть, и поторопился, но разве сей доблестный воин, не раз отличенный за храбрость еще отцом нынешнего султана, заслужил столь бесславную смерть?!

Впервые возмущенье несправедливостью облеклось для Мустафы плотью слов.

Враги или друзья, правоверные или гявуры, беи оставались беями. Жизнь самого верного государева слуги, жизнь тысяч воинов ислама не стоила жизни одного из них. Ни родина, ни вера, ни законы божеские и человеческие ничего не значили, коль речь шла о власти.

Но чтобы осознать это до конца, десятнику азапов Мустафе Бёрклюдже понадобилось еще шесть лет службы, потребовалось увидеть своими глазами, как в разгар Анкарской битвы беи один за другим предавали своего государя и перебегали на сторону смертельного врага турецкой земли Тимура: ведь тот обещал вернуть их вотчины. Да что беи! Родные сыновья султана Баязида, почуяв в воздухе запах разгрома, кинулись наутек, бросая своих воинов, чтоб спасти шкуру и назначенные отцом уделы.


предыдущая глава | Спящие пробудитесь | cледующая глава