home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


I

Спящие пробудитесь

Конские копыта прогрохотали по гулкому мосту над быстрой водой Тунджи, и Шейхоглу Сату с Ахи Махмудом въехали в Эдирне. Пять дней подряд неслись во весь опор, словно вражьи головы везли в тороках. Сату, привыкший путешествовать без спешки, совсем выбился из сил. Да и Ахи Махмуд, даром что на двадцать лет моложе, и тот притомился.

Залитая утренним солнцем, столица радовала глаз густой листвой садов, а слух — стуком молотков и звоном зубил. После долгих лет Эдирне наконец начала отстраиваться. Тимур сюда, правда, не добрался, и таких разрушений, как в Бурсе, здесь не было, но город успел прийти в запустение. Мехмед Челеби, сделавшийся после расправы над братьями единственным правителем державы, не пожелал отставать от деда и отца. Первый — воздвиг в Эдирне дворец и переделал церкви в мечети, второй — построил мечеть и возвел новый жилой квартал. Мехмед Челеби повелел украсить город еще одной мечетью, а на месте старого византийского торжища поставить крытый рынок — бедестан.

Каменщики трудились на совесть. По заветам отцов, навидавшихся разных древних зданий, строили на века, любовно поднимали своды, под коими разложат свои товары купцы, зашумят толпы зевак, покупателей, закричат зазывалы.

Когда один из каменщиков оглянулся на стук копыт, Ахи Махмуд узнал в нем своего бывшего напарника: вместе обучались они когда-то у одного мастера — устада.

Судя по повадкам, его знакомец сам стал теперь мастером — ишь как указывает остальным.

Ахи Махмуд осадил коня, спрыгнул на землю и окликнул его. Мастер не сразу узнал в проезжем старого товарища. А узнав, быстро спустился вниз по лесам. Приложив правую руку к груди, они поклонились друг другу.

— С прибытием, Махмуд! Добро пожаловать в столицу!

— Дай бог рукам твоим силу, мастер Ибрагим!

— Спасибо на добром слове!

Мастер оглядел немудреную дервишескую одежду Ахи Махмуда, задержался на палаше ахи за поясом и перевел взгляд на Шейхоглу Сату. В серой власянице и с неизменным кобузом в чехле, наискось перекинутом за спину, точно лук, тот устало дожидался в седле конца их беседы.

Кивнув в сторону стен бедестана, Ибрагим спросил:

— Не жаль тебе, Махмуд, что ты нынче не с нами? Покойный устад, сам знаешь, прочил тебя в наследники…

— Жаль, — серьезно ответил Ахи Махмуд. — Но ведь и мы не на пуховиках эти годы провалялись! У нас кладка иная, не каменная. И строить мы вознамерились не новые торговые ряды…

Мастер Ибрагим огляделся по сторонам.

— Кой о чем мы здесь тоже наслышаны. Может, заглянешь к нам на вечернюю трапезу?

— Не могу. Срочное дело. Да и не с руки, чтоб видели нас в братстве. Хочешь потолковать, приходи в странноприимный дом Лала Шахина.


Когда, передохнув и приведя себя в порядок, Шейхоглу Сату и Ахи Махмуд подошли ко дворцу, их остановила стража.

— Кто такие? Куда?

— С посланием к государю нашему!

Явился старший писарь. Черная курчавая борода, гортанный выговор и ученая речь выдавали в нем араба.

— Это вы с посланием к государю нашему?

— Мы, ваше степенство, — как старший, отозвался Сату.

— Кто таков? Как звать?

— Шейхоглу Сату кличут меня, ваше степенство.

— Шейхоглу Сату? Что-то не припомню. Ты чей слуга?

— Свой собственный.

— Слышат ли твои уши, что говорит твой язык, дервиш? — грозно насупив брови, вмешался вышедший из внутренних покоев пожилой вельможа в высоком, словно купол мечети, клобуке и парчовом халате.

Писарь-араб склонился в земном поклоне. И Шейхоглу узнал Кара Баязида-пашу, султанского бейлербея, главнокомандующего войском. Приставил к ноге свой кобуз, словно копье, и ответил с поклоном:

— Хоть я и не молод, однако на ухо еще не туг, мой паша.

— Чего же не отвечаешь писарю его величества?

— Я ответил, мой паша. Служу самому себе.

— Что тогда привело тебя сюда?

— Послание к государю нашему и прошение. Пять дней с ним скакали, будто отсеченные головы везли в тороках.

— От кого послание, что за прошение?

— Сие приказано сообщить самому султану нашему, мой паша.

Верховный воевода не без удивления оглядел Шейхоглу и его спутника. Старик в самом деле похож на божьего человека. По кобузу судя, бродячий поэт. А вот спутник его востроносый — просто с большой дороги разбойник, и только. Да еще палаш за кушаком…

— Вот что, дервиш! Некогда мне тут препираться. Ступай за мной, послушаем, что за тайны у тебя к государю нашему, которые ты скрываешь от его бейлербея. А разбойник твой пусть у дворца подождет.

Сату обернулся к Ахи Махмуду, пожал плечами: мол, ничего не поделаешь. И потянулся к ковровой суме, что висела у Махмуда через плечо. Тот снял суму и передал ее Сату, заторопившемуся вслед удалявшейся спине бейлербея.

Миновав телохранителей с тяжелыми булавами в руках, готовыми опуститься на голову любого ослушника, Сату вслед за Кара Баязидом-пашой вошел в султанское присутствие — диван. На покрытом ковром возвышении сидел, поджав под себя ноги, человек лет тридцати в отороченном собольим мехом халате. Несмотря на горевшие по углам жаровни, в диване было прохладно, — осень стояла промозглая. Черная клином бородка, длинный нос с горбинкой на переносице, узко посаженные миндалевидные глаза султана Гияседдина Эб-уль-Фетха Мехмеда бин Эбу-Езида эль-Киришчи, как официально титуловался Мехмед Челеби, поразили Сату сходством с Ахи Махмудом. Меж тем они были отличительными наследственными чертами османского семейства, равно как подагра, о коей говорили зябкость, желтоватая белизна кожи и чуть заметно утолщенные в суставах пальцы повелителя.

Вероятно, он только что закончил беседу с визирем. Отступая к выходу, лицом к султану, визирь едва не налетел спиной на воеводу.

Кара Баязид-паша был единственным из придворных, коему доступ к его величеству был открыт в любое время. Албанец по рождению, воспитанный в аджеми оджагы — школе будущих янычар, он выслужился при деде нынешнего султана — Мураде, а его сыном был назначен дядькой — воспитателем наследника. Именно он, Кара Баязид, — тогда еще не паша, ибо то был высший титул державы, — почуяв запах разгрома, умыкнул, как невесту, шестнадцатилетнего Мехмеда Челеби с поля Анкарской битвы и прискакал с ним в Амасью, что была назначена наследнику в удел.

С детства поднаторел Мехмед Челеби во всяческих кознях и интригах, что составляют главное содержание внутренней жизни каждого двора, малого или великого, и привык никому не доверять до конца, но в верности Кара Баязида не сомневался: дядьке повелителя была уготована та же судьба, что и его воспитаннику.

Кара Баязид-паша опустился на колени, Шейхоглу Сату последовал его примеру. Бейлербей поднес к губам полу султанского халата.

— Сей дервиш привез тебе послание, мой султан.

— Что за послание?

— Пожелал сказать об этом лишь тебе, мой повелитель. Сам знаешь, дервиши да ашики — народ упрямый. Вот я и решил, чтоб все сразу выяснить, представить его пред твои высочайшие очи, мой султан.

Мехмед Челеби простер украшенную перстнями руку:

— Говори!

Шейхоглу Сату положил перед собой кобуз, снял с плеча ковровую суму, вынул из нее книгу в сафьяновом переплете, положил на суму и протянул обеими руками к повелителю.

— Мой султан! Сей ученый труд посылает вашему величеству шейх Бедреддин Махмуд, сын кадия Симавне, — молвил он с глубоким поклоном.

Мехмед Челеби не шевельнулся. У воеводы при имени Бедреддина брови грозно сомкнулись над переносицей. Подбежал слуга, принял книгу из рук Сату.

— Чего изволит желать наш шейх? — спросил султан.

Сату снова склонился до земли.

— Приказано выразить вашему величеству глубочайшее почтение и испросить дозволения на паломничество к святым местам, поелику приближается месяц хаджа… Изволил испрашивать дозволения вашего величества остаться в Египте или Йемене, дабы растолковать тамошним улемам свое учение.

Султан глянул на воеводу. Воевода на султана.

— Ступай, — приказал султан. — Мы тебя покличем, если что…

— Слушаю и повинуюсь!

Держа перед собой кобуз, Шейхоглу Сату, пятясь, вышел из присутствия…


Вот уже несколько дней Мехмед Челеби пребывал в самом дурном расположении духа. Казалось, он должен быть доволен: после десяти лет беспрерывных сражений и смертных напастей стал единственным хозяином престола. Не выпуская из рук поводьев, еще два года потратил на подчинение удельных беев, коих восстановила в былых правах коварная степная лиса, как он называл про себя Тимура. Одних подачками, других силой оружия заставил признать себя верховным правителем турецких земель. Наказал мятежных беев Карамана, починил, а верней сказать, заново отстроил разрушенный дворец и мечеть отца в Бурсе. И наконец, расправился с непокорным Джунайдом — властителем земли айдынской, задумавшим сколотить свою собственную державу. Взял его в плен, назначил простым османским наместником в далекий Никополь, а на его место посадил своим эмиром Сулеймана, то бишь Александра Шишмановича, сына последнего царя Болгарии, принявшего мусульманство и пошедшего на службу к Османам. Словом, разоренная и ослабленная, но почти в тех же пределах, что и при его отце, Баязиде Молниеносном, была восстановлена держава Османов.

Сие событие Мехмед Челеби достойно отпраздновал вместе со старым императором Византии Мануилом, вернувшись из похода по берегам Эгейского моря. Император тоже возвратился из похода в Морею, где усмирял своих вассалов. Оба государя пировали на триреме Мануила. Позлащенное, украшенное алыми парусами царское судно поставили в порту Галлиполи, что был отвоеван османами у византийцев полвека назад, и двое суток вкушали изысканные греческие яства и вина. Распаляясь, глядели на плясуний и юных танцовщиков в прозрачных одеждах. Возлежа на коврах, слушали музыку, внимали песням на греческом и турецком, персидском и сербском языках, прославлявшим их удачу и могущество.

За свою не столь уж долгую жизнь Мехмед Челеби успел вдосталь навоеваться. По наследству от предков он был наделен необычным нюхом, хотя сам и не подозревал об этом. В походах его нос больше других страдал от пыли, конского пота, вони немытых тел, тошнотворно сладкого запаха разлагавшихся трупов. Теперь после всех побед мечтал он провести зиму в Эдирне среди своих жен и наложниц, с нетерпением предвкушал наслаждение от ароматов благовоний, коими уснащали себя обитательницы султанского гарема. Раздувая ноздри, мысленно вдыхал терпкий аромат волос своей любимой жены, дочери Дулкадира-бея. А что за радость была весною, приближенье которой он, как все Османы, потомки недавних кочевников, чуял кожей, выехать на горные выпасы к своим табунам, вволю поохотиться, а после отдыхать в пригородных садах в кругу сладкоречивых приближенных. Что за счастье дышать вольным воздухом, напоенным запахом тюльпанов и трав или тонким ароматом цветущих абрикосов и слив. Словом, пора, давно пора было не спеша вкушать радости жизни, которые в изобилии предоставляла в его распоряжение власть, доставшаяся в тяжких ратных трудах… И надо же было, чтоб через неделю после прибытия в столицу дошло до него известие: явился-де новый соперник, претендующий на державный престол. Из тимурского плена отпущен якобы его последний брат Мустафа, о коем со дня Анкарской битвы, целых тринадцать лет, не было ни слуху ни духу. По совету Баязида-паши объявил он брата своего самозванцем. Однако вряд ли сие могло помешать всем обиженным и недовольным сплотиться вокруг нового претендента. Значит, снова садись в седло и веди за собой войско… Что ж, ничего не поделать. Таков закон власти: она замешена на крови, и тот, кто хочет удержать ее, должен быть в любой момент готов к кровопролитию. Сия философическая мудрость, коей визирь пытался утешить своего государя, не принесла ему облегчения. Известно: философия помогает переживать чужие несчастья…

Когда посланец Бедреддина покинул государев диван, Мехмед Челеби спросил с мрачной усмешкой:

— Как скажешь, может, отпустим досточтимого шейха? Все одним врагом меньше…

Мехмед Челеби не мог простить Бедреддину, что тот принял пост кадиаскера у Мусы, самого опасного из всех поверженных им братьев-соперников. Кто, как не шейх Бедреддин, своей славой бескорыстного и справедливого подвижника и своими бесценными советами помог Мусе заручиться поддержкой конников-акынджи, привязанностью турецких и болгарских крестьян. Заменой продажных кадиев бедными, но честными муллами привлек он на сторону Мусы сердца низшего духовенства. Щедрой раздачей державной земли рядовым ленникам обеспечил Мусе их преданность. Мог ли запамятовать нынешний государь, что именно они, рядовые ленники-сипахи, акынджи и крестьянское ополчение, сведенные воедино и вдохновляемые молодыми муллами, нанесли ему под водительством Мусы такое поражение, коего не знал он за всю свою жизнь, и вынужден был спастись бегством за соленые воды, обратно в Анатолию. Благодарение Аллаху, что потворство рядовым ленникам да голодранцам землепашцам пришлось не по вкусу великим беям во главе с Эвреносом и его сыновьями. Не сидеть бы, пожалуй, Мехмеду Челеби на отцовском престоле, не приди ему на выручку великие беи, не поддержи его вдобавок император Мануил. Муса Челеби, подобно их отцу Баязиду, был подвержен приступам неуемного гнева, во время которых не слушал ничьих советов. Только Мусе и могло взбрести в голову в разгар войны с братом потребовать с Византии дань за три года и угрожать Мануилу силой оружия.

Если после своей победы Мехмед Челеби отправил одних приближенных Мусы в мир вечный, других в знаменитую тюрьму Бедеви Чердагы в Токате, откуда освободить мог только берат султана или ангел смерти Азраил, а шейха Бедреддина наказал всего лишь ссылкой, то не из-за приязни к нему, а оттого, что снисхождение к шейхам и подвижникам входило в набор доблестей, которыми в глазах черного люда беспременно должен обладать суровый, но справедливый, то бишь истинный государь.

— Избавиться от врага, мой господин, можно только, когда он мертв, — отозвался Кара Баязид-паша. — А ежели мы вынуждены терпеть его живым, то надлежит ведать, что кроется за каждым его словом, каждым шагом…

— Что же, по-твоему, может крыться за просьбой шейха?

— Думаю, цель его двояка. Во-первых, вселить в нас уверенность в его покорности: дескать, даже для хаджа ищет он дозволения государева. А во-вторых, внушить нам беспокойство…

— Разве нам есть о чем беспокоиться?

— Есть мой государь. Как бы не соединился он с объявившимся на днях самозванцем…

— И ты полагаешь, он не страшится внушать нам подобные опасения?

— Не страшится, мой султан, покуда знает, что если случится с ним беда, то множество его приверженцев станут нашими врагами…

— Что они могут? У нас власть, войско…

— А у него мысль, мой государь. Саблю побивают саблей, а ум — умом. Наши же улемы перед ним — что щенки перед волком. Какое там — наши! Не знаю, сыщется ли во всем исламском мире ученый, который мог бы потягаться с шейхом Бедреддином. Оттого он и хромого Тимура не убоялся…

— Выходит, его и отпускать опасно, и удерживать силой тоже!

— Склоняю голову перед вашей мудростью, мой господни.

— Как же, по-твоему, надо поступить?

— Не прикажешь ли, мой господин, своему старшему писарю прежде доложить, что за книгу принес в дар шейх Бедреддин?

Султан покачал головой в знак согласия. Баязид-паша ударил в ладоши, приказал явившемуся слуге вызвать Ибн Арабшаха.

На зов явился тот самый араб, что беседовал с посланцем изникского ссыльного. Несмотря на молодость — ему было на вид не больше тридцати, Ибн Арабшах пользовался заслуженной славой языкознатца и ученого. Он родился в Дамаске, но в юности вместе с красавицей матерью и братьями был вывезен Тимуром в Самарканд. Там учился у светил богословия. Затем объездил Монголию, кыпчакские степи, Крым, побывал в Астрахани. И всюду изучал местные языки и беседовал с многомудрыми шейхами. Появившись в османской столице, был осыпан султанскими милостями. Мехмед Челеби сделал его своим личным толмачом, поставил над всем писарским приказом и повелел заниматься наукой со своим наследником.

За Ибн Арабшахом в диван вошел служка, неся на вытянутых руках книгу, в коей нетрудно было узнать дар Бедреддина. Ученый поцеловал край ковра, на котором восседал его благодетель.

— Успел ли ты ознакомиться с книгой, поднесенной нашему повелителю? — спросил Кара Баязид-паша, ткнув бородой в сторону служки.

— Перелистать и прочесть вступление, мой паша, — ответил ученый.

— И что же?

— Сия книга написана на священном языке Корана, названа «Тесхил», что означает «Облегчение», и посвящена вопросам фикха… С дозволения повелителя, я прочту, что говорится во вступлении к ней.

Султан благосклонно кивнул. Ибн Арабшах взял из рук служки книгу, открыл обтянутый сафьяном деревянный переплет и прочел:

— «Бисмиллахи рахмани рахим. Во имя Аллаха, милостивого и милосердного. Я, Бедреддин Махмуд, ничтожный раб Истины, известный как сын кадия города Симавне, — да спасет меня Вседержитель от тиранов и избавит от притеснений их приспешников, скроет мой позор и положит конец печалям! — удостоился благодати завершить труд под названием „Благости предуказаний“, где изложены основы, обрисованы ответвления и даны толкования шариата. Но книга сия оказалась трудной для понимания читающих. Посему для разъяснения целей, которые ставил перед собой сочинитель, для облегчения понимания смыслов и раскрытия скрытого за словами, принялся я, ire впадая во многословие, толковать и разъяснять…»

— Достаточно, — молвил султан.

Писарь прервал чтение. Поклонился до земли.

— Покорный раб султана нашего просит лишь дозволения отметить слова, странные в устах факиха, которые Бедреддин Махмуд употребляет, однако, в своем труде.

Султан снова разрешающе покачал головой. Ибн Арабшах перевернул страницу. Мелькнули яркие пятнышки киновари, коей каллиграфы рисовали заглавные буквы. Поводив пальцами по строкам, справа налево, он нашел нужную, перечитал ее, шевеля губами, и перевел:

— «Огонь в моем сердце разгорается день ото дня, так что будь из железа оно, все равно расплавилось бы…»

— Хорошо, хватит, — оборвал его Кара Баязид-паша. — Ступай!

Когда Ибн Арабшах вместе со служкой удалились, султан глянул на воеводу:

— Что же из всего этого следует?

— Да то, мой султан, что мы не ошиблись. В первых же строках молит он бога избавить его от мучений, спасти от тиранов и их приспешников… На кого намек? Писарь точно заметил: огонь, видите ли, разгорелся в его сердце… Сие есть прямая угроза: не выдержу, тогда пеняйте, мол, на себя. Короче, мой государь, из книги, якобы смиренно поднесенной в дар повелителю и долженствующей показать, что шейх ничем, кроме богоугодных дел, не занят, мы извлекли тот же смысл, что из его просьбы… Наши люди в Изнике доносят: шейх принимает пришельцев из разных земель. Необходимо выяснить, что он замышляет…

— Немедля приказать, чтоб выведали любой ценой, — распорядился султан. — А до той поры пусть живет надеждой на нашу милость.

— Склоняю голову пред мудростью, достойной ваших славных предков, мой государь, — ответствовал воевода и, хлопнув в ладоши, приказал явившемуся слуге позвать посланца шейха Бедреддина.


предыдущая глава | Спящие пробудитесь | cледующая глава