home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




III

К полуночи от Халеба начались земли княжества Караман. Чем ближе подходил Бедреддин к его столице — Конье, тем делался молчаливей, мрачнее. За год, минувший с той поры, когда он бежал от Тимура, разор на турецких землях стал еще страшнее. Четыре наследника престола — Сулейман, Пса, Мехмед и Муса — вели кровавую борьбу за власть, сражались друг с другом и с удельными князьями. Поля, вытоптанные конницей, стояли незасеянные, поросшие сорняками. Города лежали в развалинах.

Из неглубоких братских могил вдоль дорог тошнотворно несло тлением. Лишь кое-где отощавшие за зиму крестьяне, словно сонные осенние мухи, копошились на своих бахчах. При виде вооруженных всадников они кидались на землю и лежали ничком, покуда те не проедут. В деревнях голые дети со вздувшимися животами пускались наутек на рахитичных кривых ногах, точно вспугнутые крысы. Одичавшие шайки нападали на города. Лишь там, где имелись отряды ремесленных братств, ахи, соблюдался какой-то порядок.

Конья, однако, оказалась оазисом в пустыне. Ее крепостные стены по-прежнему сверкали белизной, башни были украшены львами и ангелами, глубокий ров вокруг стен наполнен водой, отражавшей голубое небо. Какая сила уберегла город от пронесшейся над страной кровавой бури?

Благочестивая легенда утверждала, что Конью чудесным образом сохранил дух Мевляны Джеляледдина Руми, чей прах покоился в караманской столице. Но, если вдуматься, чуда тут не было никакого. А была железная логика хромого Тимура. Главный противник Османов в борьбе за владычество над турецкой землей — караманский бей должен был чувствовать себя спокойно за крепкими стенами, даже если один из наследников султана Баязида снова объединит покоренные отцом княжества. И потому Тимур приказал пощадить сдавшуюся на его милость благословенную Конью.

Слава о шейхе Бедреддине Махмуде бежала далеко впереди его каравана. В Конье его встретили с еще большим почетом, чем в Халебе. Сняли для него дом неподалеку от медресе, где он когда-то учился вместе с Мюэйедом и Мусой Кади-заде, ныне прославленным астрономом при дворе Улугбека. Он настежь распахнул двери, и к нему потянулся нескончаемый поток посетителей — ремесленников, мулл, ученых, воинов, чтобы присутствовать на собраньях, меджлисах, где не скупились на угощенье и музыку. Послушать беседу шейха с учениками, удостоиться его поучения, сделаться наконец его мюридом.

Смуты и настроения отвратили взоры простых людей от служилого духовенства. У каждого из наследных принцев, у любого из удельных князей, рвавших на части турецкую землю, подобно волкам, терзающим свежину, были свои улемы и свои кадии, от имени всевышнего подтверждавшие права своих повелителей, за что они удостаивались безбедной и сытой жизни. Что такое голод и лишения, на собственном опыте знали не они, а суфийские шейхи, подвижники, проповедники. Среди всеобщей ненависти и одичания не о праве на власть, а о любви друг к другу вещали они. Перед лицом насилия и смерти учили, как сохранить если не жизнь, то, по крайней мере, человеческое достоинство. И подавали тому пример.

Шейхи наставляли: «Ты владеешь только тем, что не может погибнуть при кораблекрушении». И в годину гибели держав и городов их поученье придавало силы. Их цели вели в потусторонний мир, но они обладали ценностями, которые не в силах оказался отнять даже Тимур. Удивительно ли, что сердца отчаявшегося люда тянулись к суфийским шейхам.

Но Бедреддин превосходил всех. За привычными в устах любого суфия призывами ко всеобщей любви в его речах слышалось утверждение равенства всех, независимо от веры, языка, состояния, утверждение святости каждого в его стремлении к совершенству. Виною всех бедствий он выставлял не извечную греховность человеческой природы, а тщеславие и корыстолюбие. Чьи — его слушателям можно было и не называть.

В Конье, бывшей немногим более ста лет назад сельджукской столицей, отменно расположенной, удачно застроенной, изобиловавшей ручьями, стекавшими с ближайших гор, окруженной садами и виноградниками, Бедреддин почувствовал, как у него отлегает на сердце. То был город славных ремесленных цехов — медников, ювелиров, оружейников, торговцев тканями и скотом, медресе и мавзолеев. Здесь бессмертный Мевляна Джеляледдин сложил свой персидский Коран — «Месневи». Здесь жили и сейчас его потомки и последователи. Здесь, в Конье, родился дед Бедреддина, погибший мученической смертью в Румелии, Абдулазиз. Здесь он сам делал первые шаги в науках. Здесь его нынешние умонастроения нашли отзвук. Его оценили по достоинству. И Бедреддин почувствовал свою силу.

Как-то после утренней молитвы Касым из Фейюма доложил: пришли двое, судя по одежкам, ремесленные мастера, просят свидания, судя по выговору — армяне. То были армянские каменщики. Высокие, стройные, в расцвете мужской красоты. Старший, если судить по серебряным блесткам в курчавой смоляной бороде, с поклоном протянул Бедреддину медный поднос редкостной работы. На подносе стояла инкрустированная перламутром наборная деревянная шкатулка. В ней золотое кольцо с топазом, на камне вырезана переломленная стрелка. Бедреддин знал: по верованьям магов, такое кольцо, называемое Аштарат, если его изготовить во второй фазе луны да окурить амброй, развивает дар созерцания.

Мастера, отступив, встали на колени и просили принять сей дар, перешедший к ним от предков, вместе с их любовью и преданностью. Их звали Ашот и Вартан. Их отцом был старый мастер Вардкес, которого Бедреддин четверть века назад спас из разбойничьего плена. Во исполненье родительского завета, молясь за упокой его души, сыновья ежедневно молились и о благополучии Бедреддина Махмуда. За долгие годы имя это слилось в их душе с образом отца. Могли ли они сидеть спокойно в своем Ларенде, или, как теперь называли сей город, Карамане, и не припасть к его стопам, зная, что Бедреддин Махмуд, достославный шейх и Столп Времени, самолично пожаловал в Конью?

Бедреддин не хотел принимать подарка, слишком он был дорог. Но они так просили, что он не смог их обидеть. Поднял братьев с колен. По очереди долго смотрел им в глаза. Что-то с ними творилось под его взглядом.

Отстранившись, молвил:

— Будь по-вашему! Этим кольцом мы дадим весть, что настал час справедливости и для вашего народа!

Бедреддин знал, сколь доблестно бились полтораста лет назад против монголов плечом к плечу с сельджуками армянские воины под началом царевича Вана и полегли до единого. Знал и другое: для их народа кровавая смута, терзавшая ныне турецкую землю, началась задолго до нашествия монголов. В том устроенье земли, что стало ему теперь видеться, и для этого многострадального племени каменотесов и книгочеев нашлось бы достойное место.

Приняли Бедреддина и суфийские шейхи. Прославленный автор «Толкования хадиса о сорокадневном искусе» Хамидеддин Аксараи, известный из-за своих связей с ремесленниками под кличкой Сомунджу-баба, или Отец Хлебопеков, пришел даже из самой Бурсы. И уединился для беседы с Бедреддином на целую неделю.

Подобно многим суфийским наставникам, Аксараи был ревностным приверженцем единства бытия, по-арабски «вахдет-и-вуджуд», то есть придерживался философского монизма. Но до встречи с шейхом Бедреддином не слыхал он, чтобы кто-либо делал из этой посылки столь крайние выводы: справедливость, дескать, неделима, как Истина, неразрывна, как начало и конец, а посему нет одной справедливости на том свете, а другой — на этом. Вот почему шейх Бедреддин намерен был служить Истине через служение людям.

Некогда сам Аксараи подошел к сему порогу, но отшатнулся в страхе перед разверзшейся ему бездной. Теперь на старости лет оставалась слабая надежда, что преступить его сподобится кто-либо из его многочисленных учеников, скажем Хаджи Байрам, коего он произвел в шейхи. Но тот, основав свой орден Байрамие, пошел путями окольными, коим не счесть концов. И вот — неисповедимы дела господни! — пришел из Египта подвижник и объявил, что готов.

Аксараи благословил его на сей тернистый кровавый путь и отбыл обратно в первопрестольную Бурсу, славя во всех городах, особливо среди ремесленных цехов, вновь возжегшийся светоч, имя коему шейх Бедреддин Махмуд.

Все больше горожан собиралось на открытых меджлисах Бедреддина, куда мог прийти каждый желающий. Лучшие музыканты играли здесь на флейте, нее, на домбре, на кобузе, пели песни на стихи великих поэтов. В них говорилось о беспредельной любви, о полном растворении любящего в любимой, о горемычных странниках, бредущих трудным путем по жестокому миру. Подразумевались любовь к Создателю, путь самосовершенствования. Но не посвященный в философские тонкости мог услышать в них лишь любовное томление да жалобы на несправедливость жизни.

На один из таких меджлисов пришел успевший прославить свое имя ашик Шейхоглу Сату. Выходец из шейхского рода, он возрос на подобных собраниях, знал им и цену. Недаром молодым человеком бросил дом, положенье, достаток, сделался бродячим певцом.

Бедреддин в его честь заказал певцам газель Юнуса Эмре «Я такое зерно самокатного жемчуга, что затеряно средь океана», которая запала ему в душу после смерти Ахлати. Она оказалась и любимой газелью Сату. Именно песни Юнуса Эмре пробудили в нем страсть к сложенью стихов, и потому он считал его своим пиром, наставником, коему обязан певческим даром, хоть и не сподобился лицезреть его земными очами — опоздал с рожденьем на сто пятьдесят лет.

Шейхоглу Сату годами был старше Бедреддина. Великое множество градов и весей обошел, сотни песен сложил. Но до сей поры не слышал он речей, которые внушили бы ему уверенность: устами сего человека глаголет Истина. В Бедреддина он поверил сразу и не сомневался, что слово его, брошенное в народ, точно зерно в землю, взойдет и оденется живой листвой дел, положив начало согласованию жизни с веленьями совести. С той поры предоставил Сату свой кобуз и свою жизнь в распоряжение Бедреддина.

Бедреддин встал служилому духовенству костью в горле. По какому праву завлекает он их прихожан, завладевает их сердцами и их деньгами? Не берет подношений? Тем хуже. Значит, замышляет смуту, чтобы сорвать больший куш разом. По мелочи — не желает. Знаем мы этих бескорыстников! А вы поглядите, кто у него собирается, — голь да чернь. Сбивает с пути разрешением недозволенного — музыкой, пеньем, плясками. Неспроста сие: беспременно восхотелось ему славы мира. Тесным помнился путь подвижничества, возжелал просторного…

Так зудели улемы и кадий над ухом немолодого удельного бея Караманоглу Мехмеда Второго. Скорый на суд да расправу, Мехмед-бей издавна не жаловал дервишей: мутят, мол, народ, и только. Но в нелюбви его таился подспудный страх. Кровные враги караманских беев — османские государи — шейхов привечали, что ни день, испрашивали у них поученья. Вот и доучились! Наслышан был Мехмед-бей и о единстве бытия, исповедуемого шейхами. Не без причин виделось ему в этом обоснование единства власти, о коем чуть не в голос вопияло измученное усобицей простонародье. А это Караманоглу Мехмед-бею никак не подходило. Сам он, даром что сильнейший из удельных князей, и не тщился собрать турецкие земли под свою руку. А чтобы снова это удалось Османам, упаси Аллах!

Наскучили ему улемские жалобы. Вскричал:

— Я, что ли, привел его в город? Ладно, зовите сюда, во дворец… Со всей учтивостью… Тут мы его пощупаем.

Хулители Бедреддина знали норов своего властителя — смолоду любил жестоко потешаться над высокоумием. На своей шкуре испытали.

Строгий дворец сельджукских султанов, где теперь располагался двор караманского бея, после каирской пышности глянулся Бедреддину простеньким, даже бедным. Мехмед-бей принял его с почетом, усадил рядом с собой на помосте, его сподвижников — полукругом против своих придворных. Угощенье подали обильное, но нехитрое — баранина во всех видах. Вареная, жаренная на вертеле и на курдючном сале, бараньи головы, языки, глаза, ядра. Из птиц — гуси и цесарки. А нравы оказались и того проще. Вокруг трапезовавших вились, что мухи, два карлика шута. Сыпали прибаутками, нередко скабрезными — только бы рассмешить. Если кто-либо из гостей давился от смеха, сам бей или его визирь кидали шутам лакомые куски. Когда карлики начинали досаждать, швыряли в них, как в собак, обглоданными костями.

Подали розовую воду для мытья рук, полотенца. Слуги выгнали шутов. Внесли на подносах сладости, фрукты. Вино в кувшинах.

Караманоглу многозначительно глянул на кадия. Обернулся к Бедреддину:

— Что ж, святой отец, яви нам чудо!

Еще в Каире при дворе мамлюкских султанов понял Бедреддин, что для властителей ученые — те же шуты, только чуть более почтенные, а потому — дорогие. Требование чуда тоже не было для него неожиданным: невежды обычно верят в сверхъестественное и не видят очевидного. Чем караманский бей лучше?

Бедреддин посмотрел ему в лицо, еще нестарое, но потрепанное, недужное. Все оставило на нем свой след: подозрительность, жестокосердие, привычка к власти над жизнью и смертью людей, необузданность, распутство. Но ясней всего читался страх, руководивший каждым его шагом. И то сказать — отец его казнен султаном Баязидом. Сам он бежал под крыло Тимура, угодничал, как шут, выпрашивая милости.

— Ты просишь чуда, — сказал Бедреддин. — Но прежде скажи: откуда растут деревья?

Мехмед-бей улыбнулся.

— Из земли…

— А откуда бьют родники?

— С помощью Аллаха, из земли, — смеясь, ответил властитель.

— Видишь, милостивец, мир полон чудес, а ты просишь чуда от нас. Когда сам ляжешь в землю, из тебя произрастут все плоды. Когда землей обратишься, сам источником мудрости станешь. Но раз ты просишь…

Бедреддин обернулся к сподвижникам:

— Пляшите! — И сошел вниз с помоста.

Мехмед-бей принял Бедреддина за одного из множества суфиев, что бродят из города в город, мороча головы небылицами. И потому не сомневался, что сумеет его посрамить. Но Бедреддин явил чудо: увидел в нем то, чего тот не знал сам, верней, всеми силами души пытался от себя скрыть. Слушая страстное и смиренное пение дервишей, их ритмичные возгласы, глядя на кружение пляшущих, Мехмед-бей под пристальным взглядом Бедреддина увидел в ярких картинах всю свою жизнь с младенчества до смерти, которая вдруг стала такой близкой и не страшной, будто он смотрел на себя самого со стороны.

Когда он опомнился, дервиши сидели на своих местах, а Бедреддин рядом с ним на помосте. Мехмед-бей взял его руку, положил себе на лоб.

— Позволь испросить поучения?!

— Тебе, доблественник, или всем?

Караманоглу обвел глазами палату. Увидел на лицах придворных недоумение, злобу. Махнул от себя руками.

— Прочь!

Кадий склонился к нему, зашипел по-змеиному.

— Все прочь! — крикнул бей.

Они остались одни, и тогда Бедреддин рассказал ему древнюю легенду о пяти братьях, изгнанных врагами из их царства. Долго бродили они по лесу. Наконец жажда одолела их. Младший взял кувшин и отправился искать воду. Увидел хрустально-чистое озеро. Только вошел в него, чтобы набрать воды, как услышал голос: «Стой! Прежде чем взять воду, ты должен ответить на один вопрос». Вот он: «В чем причина несчастий человека?» Он не смог ответить и упал замертво. То же повторилось с тремя другими. Когда старший брат пошел их искать, на берегу лежало четыре бездыханных тела. Он зашел в озеро, хотел зачерпнуть воды и услышал: «В чем причина несчастий человека? Ответь, и ты сможешь напиться и оживить своих братьев, стоит только брызнуть на них водой. А нет, умрешь вслед за ними!» Старший посмотрел на своих мертвых братьев и нашел ответ. Он вернул им жизнь и утолил их жажду. Каков же был ответ? «Причина несчастий человека в том, что он ничему не учится». Знать и учиться — разные вещи. Знание заимствовано, попугаеподобно. Обучаться — значит не повторять той же ошибки вновь, становиться все внимательней, бдительней, сознательней.

Бедреддин помолчал. Удостоверившись, что слова его улеглись в голове у бея, продолжал:

— Одни и те же ошибки мы повторяем вновь и вновь. Вот незадача: мы не можем даже выдумать новых ошибок, продолжаем совершать одни и те же. В чем дело? Скажем, ты влюбился в женщину. Мир стал красочным, полным смысла. Все прекрасно, как сон. И вдруг все уродливо. Та же красота — безобразна. Мечты оборачиваются мучительным кошмаром. Рай стал адом. Ты снова полюбишь и снова забудешь. И все повторится. Повторенье — в тебе, рай и ад — в тебе!

Мехмед-бей подумал, что его неудачи в борьбе с Османами были, в сущности, повтореньем ошибок его отца, его деда и прадеда. Каждый раз, влюбляясь или ввязываясь в войну, он надеялся, что на сей раз все обернется по-иному.

Бедреддин точно читал его мысли.

— Каждый раз, повторяя ошибку, — сказал он, — ты надеешься: теперь будет по-другому. Не будет, ибо ты тот же самый.

— Что же делать? — с отчаянием спросил Мехмед-бей.

— Прежде всего осознать, что повторение существует. Это первый шаг. Он тяжек. Ты всегда думал, что ты сам по себе, решаешь как хочешь. А выходит, крутишься как колесо в колее. Второй шаг — бдительность. Лови себя, хлопни себя по щеке, когда собираешься повториться. Помни о старых ошибках.

«Неужто все опять вернется, — мелькнуло в голове Мехмед-бея. — Один из дерущихся меж собой сыновей Баязида победит остальных. И опять пойдет на удельных беев. И каждый будет стоять лишь за себя…»

— Скажи, учитель, что значит единство бытия? — спросил он.

— Сознанье, что ни ты, ни я, никто — не пуп, не ось, а всего лишь частица единого целого, волна на груди океана. И уменье слышать целое, жить совокупно с ним… — Тут Бедреддин приметил мелькнувшее в глазах бея равнодушие. Понял: не о единстве бытия, а о единовластии спрашивал он. И продолжал с улыбкой: — Властитель должен сознавать, что власть не для него, а он для власти. Не повторять сотни тысяч раз повторявшейся ошибки, будто власть крепка страхом подданных. Властитель может быть спокоен, лишь если каждый шаг его отвечает нуждам целого, то бишь все большего числа людей, племен, народов…

Еще несколько раз Караманоглу призывал к себе Бедреддина для поучений. А когда тот собрался продолжить путь на родину, проводил его самолично вместе с дружиной на два дневных перехода от Коньи.

Но не пошли ему впрок наставления. Представился случай, и Караманоглу не выдержал, спалил старую османскую столицу Бурсу, осквернил могилу своего дяди султана Баязида. А завидев возвращавшееся из Румелии османское войско, удрал восвояси. За свой набег он вскоре снова поплатился: войско его было разбито, сам он спас живот, отдав Османам пять городов. Караманский бейлик от этого удара больше не оправился.

Не зря говорят: бейская милость страшнее бейского гнева. Не на пользу пошло общенье с караманским беем и Бедреддину. Внушило ему еще одну, на сей раз последнюю иллюзию. Но, в отличие от караманского бея, Бедреддин своих ошибок не повторял.


Повелитель гермиянского бейлика, прослышав, с каким почетом принимали Бедреддина в Конье, не пожелал ударить в грязь лицом перед могущественным соседом. Вышел встречать шейха пешком. Правда, держась при этом за мамину ручку: властителю было всего лет шесть.

Из Гермияна, обрастая приверженцами и учениками, оставляя повсюду сторонников, Бедреддин двинулся к Тире, столице айдынского бейлика. Прочел здесь в мечети Яхши-бея наставление, созвал меджлис. И отправился дальше уже с сотней последователей.

Будь благословен город Тире! Тут он встретил Бёрклюдже Мустафу, самого храброго, самого твердого из своих сподвижников.

В Измире с ним было уже пятьсот человек. В этом городе и на острове Хиос, где он пробыл десять дней, к нему примкнуло множество греков, и среди достойнейших — Абдуселям и Димитри.

Когда ты созрел, все тебе споспешествует, даже родосские пираты. Из-за них он не отправился дальше морем, и вот близ Кютахьи, на горных лугах Домынача, повстречался с торлаками. С того дня их предводитель Ху Кемаль, отчаянный и щепетильный, стал его любимым соратником.

Четверть века назад вместе с двумя товарищами ушел Бедреддин из Эдирне в поисках правды и справедливости. Ушел учеником, возвращался прославленным шейхом в сопровождении восьми сотен последователей. Ушел юношей, возвращался отцом семейства. Того, что искал, не нашел. Но зато обрел самого себя и наметил путь.

Переправившись через пролив, жарким летним днем мухаррема месяца 808 года хаджры, или июля 1405 года, их караван поднялся на перевал Когра. Навстречу из кипарисовой рощи при дороге вышли празднично одетые люди. То были родичи, свойственники, знакомые Бедреддина, все, кто, прослышав о его возвращении, захотел сподобиться его благоволения.


предыдущая глава | Спящие пробудитесь | cледующая глава