home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


II

После вечерней молитвы, когда обитель вместе со всем городом погрузилась во тьму и на улицах слышались лишь трещотки ночной стражи, Бедреддин, как обычно, углубился в чтение.

Пламя свечей заколебалось, бросая тень на строки книги. Тихо скрипнула дверь. Бедреддин поднял глаза и увидел молодого красивого воина в зеленом кафтане с саблей у пояса. По миндалевидным глазам, горбинке на переносице и матовой коже лица узнал, верней, догадался — недавно взошедший на престол сын султана Баязида Муса Челеби. Поклонился, хотел было встать. Но молодой государь остановил его.

— Сиди, сиди, мой шейх. Мы потревожили тебя в неурочный час, извини.

Поискал глазами, куда бы сесть, увидел стеганое одеяльце. Подтащил к себе, расположился напротив. Только тут Бедреддин заметил, что новый государь пришел не один. За его спиной стоял вельможа Кёр Мелекшах, в дверном проеме мелькнули янычарские шапки.

Муса Челеби дал знак. Вельможа вышел, увел охрану.

— Давно хотели мы с тобой повидаться, досточтимый шейх, — продолжал Муса Челеби. — С той самой поры, когда еще в плену узнали о твоей беседе с хромым Тимуром. Да все не было случая. — Он умолк, с любопытством глядя на раскрытую книгу. — Прости великодушно. Мы оторвали тебя от слова Истины.

— Вся Истина не в книгах, мой государь, а во вселенной. По крайней мере, так говорится в этой книге. — Он указал глазами на страницы. — Но проникнуть в совершенное можно, если только совершенствуешься сам. Иначе не постичь и малой толики откровения, что явлено в устройстве сущего.

Муса Челеби понимающе мотнул головой, хотя понял далеко не все.

— Ты сказал устройство, мой шейх, а нам вспомнился твой труд «Благости предуказаний». Если мы правильно поняли, ты утверждаешь в нем непреложность единого для всех закона. Теперь, когда Аллах даровал нам победу и престол, настал черед устройства державы. Об этом мы думали все годы после злосчастной битвы при Анкаре, томясь в плену, сражаясь с беспутным братом нашим. За помощью пришли мы к тебе, досточтимый шейх.

— Страшусь бессилия своего, мой государь. Между устройством державы, какое мыслит себе мой государь, и законностью, как мы ее понимаем, разница велика. Мы полагаем беззаконием порядок, при коем раб пребывает рабом раба, и устремляем помыслы к тому, чтобы сделать сие невозможным. Мой государь желает упрочения собственной власти, для чего справедливо полагает желательным облегчить участь своих подданных. Иными словами, мой государь желает починить колесо, которое мы считаем за необходимое сломать…

Муса Челеби, помня о разговоре шейха с хромым Тимуром, ожидал отпора. Но не столь резкого и откровенного. Не смутился, однако. Подумав, сказал:

— Ежели шейх и государь хотят добра людям, а мы оба, я вижу, этого хотим, отчего им не соединить усилья? Не прибавить к власти государя над подданными власть шейха над их сердцами? Я, мой шейх, такой же раб Аллаха, как все. И если он даровал мне власть над другими, то для того, чтоб я сам прежде всех повиновался его законам. Стань же моим кадиаскером и возглашай открытую тебе Истину. Верховный судья державы сумеет убедить людей праведными делами куда быстрей, чем хатиб годами проповедей. Моя власть в твоем распоряжении. Воспользуйся ею, мой шейх!

Речь молодого государя звучала искренне. Кажется, он верил, что без влияния шейха Бедреддина, которое тот завоевал среди воинства, улемов и черного люда, ему не привести великих беев под свою руку, не уравнять их перед законом с простыми сипахами, не вкусить сладкой мести за измену под Анкарой.

— Не вводи себя в заблуждение, государь, — ответил Бедреддин. — Одно дело желать, другое — быть. Не далее как вчера ты приказал погубить деревню. Дескать, изменили государю, подняли на него руку… В тот же самый день ты милостиво простил беев, изменивших Сулейману Челеби и переметнувшихся на твою сторону, как некогда, изменив твоему отцу, они перебежали на сторону Железного Хромца. Мало того, ты ставишь своим визирем Ибрагима Чандарльюглу, что был визирем у покойного Сулеймана Челеби. Где же тут равенство перед законом?

Муса Челеби опустил голову. Она у него часто начинала работать после того, как дело было сделано.

— Как же теперь быть, мой шейх?

— Я знаю, мой государь, ты поклялся отомстить изменникам-беям. Но что ты можешь? Лишить их жизни? Пожалуй, кой-кого можешь. Но их власть, их земли и богатства останутся в неприкосновенности, перейдут к их сыновьям. Лишить их земли? Это уже пострашней: бей остается беем, пока он имеет власть, а власть дает земля. Но и то и другое опасно, мой государь…

— Для кого опасно?

— Для твоей власти, мой государь. Казнью изменников ты так напугаешь остальных, что все беи от тебя побегут. А твой главный противник, твой брат Мехмед Челеби, что ныне полный хозяин и в первопрестольной Бурсе, и во всей Анатолии, только того и ждет. Пожалуйте, мол, дорогие воеводы под мое крылышко… Второй путь и того хуже. Отобранные у великих беев земли ты раздашь своим людям, не так ли? Новые беи — они бедны, захотят поскорей стать богатыми. Начнут жать из крестьян последние соки, известно, голодный волк опаснее сытого. Вместо облегченья ты принесешь новые тяготы. И черный люд, рядовые сипахи, войнуки, что пока стоят за тебя горой, возмутятся. Не останется у тебя ни воевод, ни войска, мой государь.

— Предлагаешь отказаться от клятвы, простить изменников?

Голос у Мусы Челеби звучал тихо, но лицо загорелось, предвещая вспышку знаменитого османского гнева.

— Да, мой государь, — отвечал как ни в чем не бывало Бедреддин. — Чтобы остаться у власти, иного выхода нет. Так говорит логика.

— У сердца иная логика, — вскричал Муса Челеби. И тут же понизил голос. — Я готов рискнуть властью ради будущего, ради справедливости, наконец. Помоги, мой шейх!

Не воина, не победителя царственного брата, не государя увидел перед собой Бедреддин, а растерянного, беспомощного юношу, почти мальчика. Он и был мальчиком, сверстником его сына Исмаила. Лицо, правда, обветренное, темное, но усики тонкие, шелковые, на подбородке не борода, а пушок. Взгляд по-мальчишески дерзкий, упрямый, но чистый. Впрочем, с чего это он расчувствовался? Хорош мальчик, приказавший вырезать деревню! Бедреддин вспомнил отрезанные губы негритенка-раба в каирском дворце и внутренне передернулся. Что может быть несовместимей, безнравственней, чем ребенок и царская власть?!. Положим, этот успел хватить лиха, всего нагляделся. И возвели его на престол не вельможи да беи, а вожди акынджийские, рядовые сипахи да ратники. Думает отомстить изменникам и предателям, ненавидит беев. А попал во дворец, что барашек в стаю волков. Любой его промашкой воспользуются к своей выгоде, станут потакать его слабостям, подстрекать к глупостям и жестокостям, развратят, чтобы держать в руках. Разве не те же самые вельможи пытались соблазнить разгулом его отца султана Баязида, спаивали Сулеймана Челеби, дарили ему мальчиков и девочек. И за его спиной беды не знали! Тащили все, что ни попадет, вконец порушив державу. Решил, бедолага, что взял власть, а сам очутился во власти беев. Потому они и позволили ему столь легко усесться на место распутного брата, утратившего остатки народного почтения. Теперь настала очередь Мусы.

— Ты молод, мой государь, горяч, как все Османы. Достанет ли терпенья, чтоб, не поддавшись гневу, не прельщаясь дарами, никого не попрекая изменой, камень за камнем, как крепостную стену, заложить основу своей власти…

— Крови в моих жилах, побед на поле брани неужто мало?

— Чтобы взять власть, мой государь, достаточно. Чтоб ее удержать, и того более, устроить по-своему, — мало.

— Что ж еще надобно?

— Люди. Не сотня, не тысяча даже, что, может быть, пойдут за тобой из преданности, по чувству долга, чести. А множество…

— И ты, мой шейх? Ты тоже утверждаешь, что в этом мире большинство преследует одну лишь выгоду?

— Нет, не одну, но преследует, мой государь.

Муса Челеби поднес скрещенные ладони к горлу, точно собирался себя удушить. Лицо его потемнело. Глаза заволоклись.

— Несчастная голова моя! — проговорил он, покачиваясь из стороны в сторону. — Быть мне клятвоотступником!.. Сколь подло устроен мир!

Острая жалость пронзила Бедреддина. К этому юноше, столько лет жившему мечтой о мести, о торжестве справедливости. Пришедшему за духовной поддержкой, а услышавшему, что миром правят не чувства, а интересы.

— Не греши против Истины, мой государь! — негромко, но властно сказал он. — Мир устроен разумно! И лошадь торопится к дому, уповая на овес в своих яслях. Но разве знает она, что везет в тороках? — Муса Челеби опустил руки. Уставился Бедреддину в лицо, весь внимание. Тот продолжал: — Шесть столетий назад Харун ар-Рашид, халиф Багдада, пришел к учителю и аскету Фудайлу ибн Айаду. Спросил: «Есть ли на свете человек большего самоотреченья, чем ты?» — «Твое отреченье больше, мой государь, — отвечал мудрец. — Я сумел отрешиться от мелкого, обыденного, преходящего. А ты отрекаешься от великого, вечного». Я говорю, мой государь, — продолжал Бедреддин, — что большинством движет выгода. Но за мелкой сиюминутной не видят они главной выгоды своей. Дело пастырей, поманив мешком овса, вести табуны на вольные выпасы гор…

Долго молчал Муса Челеби. Слышно было, как подвывает на улице лодос да трещит свеча. Наконец выдавил:

— Мы столько лет ждали, мой шейх. Можем и еще подождать. Но чего ради?

Бедреддин положил ладони друг на друга и, поглаживая их, благодушным голосом, будто увещевал ребенка, принялся излагать:

— Ты сел на трон, мой государь, добился своего. Настал черед тех, кто стоял за тебя, получить свое. Раздай землю тем, кому веришь, кто заслужил. Как можно больше земли, чтобы держатели ее составили силу. Но как можно меньшими наделами, чтобы каждый в отдельности был бессилен. Так ты заручишься силой и исполнишь обещанное. Тем временем озаботься таким устроеньем державы, при коем ни новые, ни старые беи не смели бы утеснять землепашца, ремесленника, торговца. Пусть несут службу честно и грозно, без ослушания. Собирают подать по шариату, свозят ее в казну. По твоему зову идут в поход. Для беев, взявших управу по воле своей, будет сие твоей местью…

— Только что ты назвал беззаконным порядок, при коем раб пребывает рабом раба. Разве так мы сломаем его?

— Не сломаем, мой государь. Но ежели все убедятся, что кадии не на словах, а на деле блюдут шариат, гласящий: земля принадлежит Аллаху, от его имени управляется государем, беям дается не во владение, а за службу, ежели, сдав подати в казну, станут беи из нее же получать твое жалованье, можно сказать, что колесо не сломлено, но приостановлено. А главное, люд в державе твоей научится отличать свет от тьмы…

— Блюдут шариат не на словах, а на деле, — в задумчивости повторил Муса Челеби. — Мы не знаем никого, кто был бы на это пригоден, кроме тебя, мой шейх. И, быть может, выучеников твоих. Но разве не с этого начали мы? Стань моим кадиаскером, шейх Бедреддин!

— Тебе должно быть ведомо, государь, что я служу не власти предержащей, а Истине.

— Но разве власть справедливая не от бога? Неужто сочтешь грехом указать ей дорогу к Истине?

Такого от Мусы Челеби Бедреддин все-таки не ждал. Глянул ему прямо в лицо. Улыбнулся:

— Подумаем, государь.

Муса Челеби оживился:

— Время не терпит, мой шейх. Думай скорее.

— Мы постараемся, государь, — все с той же улыбкой ответил Бедреддин.

Кликнув Кер Мелекшаха, молодой государь вышел на улицу. Лодос бил в лицо, рвал фонари из рук стражи, словно хотел во что бы то ни стало оставить их во тьме.

Кер Мелекшах не утерпел. Склонившись к государю, спросил, захлебываясь ветром:

— Согласился… старик?

— Обещал подумать…

— Можно бы и приказать, государь…

— Силой верности не обретешь, Мелекшах.


Наутро Бедреддин собрал у себя всех сподвижников — не было только Ху Кемая Торлака, еще с осени ушедшего к себе в Манису. Бедреддин просил совета: соглашаться или нет на должность верховного судьи Османской державы — кадиаскера.

— Конечно, соглашаться, учитель, — отозвался первым писарь тайн Маджнун. — Лучшего случая возгласить Истину, чем от имени султана, не представится.

— А удастся ли, возгласив, не опозорить ее? Улемы и кадии воспротивятся как один, — усомнился по-крестьянски осторожный Акшемседдин.

— Не сочтут ли за отступничество, за службу насилию те, кто идут за нами, но пребывают вдали от нас, — возразил суданец Джаффар, явно имея в виду своих соотечественников, каирцев, дамаскинов, халебцев.

— Особливо других вер, — подхватил Абдуселям. У него на уме были, конечно, греки и армяне: попы могли службу османскому султану выставить учителю уликой.

— Не сочтут, если делом покажем, кому служим, — ответил мулла Керим, только что окончивший медресе. В молодости все кажется достижимым, лишь бы взяться скорей да решительней.

Сомнений было немало. Бедреддин молчал. Под конец Ахи Махмуд сказал:

— Что мои каменщики, что темный деревенский люд — все верят: власть от бога. Одна надежда у них — на справедливого государя.

— Что же нам — следовать людским заблуждениям или вести людей к Истине? — спросил Бедреддин.

— Объяснять непонятное на понятном им языке, как ты учил, нас, мой шейх, — ответил Бёрклюдже Мустафа.

Его слова решили дело. По крайней мере так считал Бедреддин, став кадиаскером.

Позднее, в изникской ссылке, размышляя над своим решеньем, он пришел к мысли, что не только темный люд, но и он сам в глубине души лелеял надежду на справедливого государя. Воистину сколько ни рассуждай, покуда не действуешь, не постигнешь.


предыдущая глава | Спящие пробудитесь | cледующая глава