home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



IV

Хорошо, что Ху Кемаль прошел школу суфийских шейхов, не то давно свалился бы. Шутка сказать, четвертые сутки глаз не сомкнуть. Лицо почернело, скулы торчат, подглазники изжелта-черные. Но спина прямая, взгляд быстрый. Днем поверял он заслоны у крепости, дозоры у городских ворот, секреты на дорогах. Объезжал склады, караван-сараи, ремесленные рынки, пекарни. Успел даже побывать в двух окрестных деревнях — Акпынаре и Бейова. Решал, указывал, советовался, думал, спорил, растолковывал, убеждал. Вечерами принимал гонцов и проповедников, писал письма. Отвечал жалобщикам, беседовал с ходоками.

На первых порах ему помогали Абдал Торлак и Мухтар-деде. Но Абдала вместе с воеводой братьев ахи пришлось поставить над всею ратью. А Мухтара вместе со старостой деревни Бейова и недоверчивым рисоторговцем назначили надзирать за цехами, караван-сараями, харчевнями. В обители с Ху Кемалем остался вершить дела шейх ахи. По древности своей нуждался он время от времени в отдыхе, а дела отлагательства не терпели. Ходатаи, гонцы, вестовые, проведчики, жалобщики вповалку спали в гостевых покоях рядом с трапезной, дожидаясь очереди на вызов к набольшим людям. Стряпухи со служками не успевали наготовиться на столько ртов. Салман, поставленный старшим над охраной обители, два шейхских писаря, мальчики на побегушках — все сбились с ног.

Лиловатая вечерняя заря тихо догорала над горами Ямандар, когда перед Ху Кемалем распахнулись обитые железом ворота обители. Бросив повод дожидавшемуся его у ворот конюху, он кивком ответил на приветствие Салмана. От приглашения в трапезную — «хоть лепешку преломить за три дня-то!» — молча, но решительно отказался. Стоит проглотить кусок, и потянет ко сну; сколько ни противься, ум задремлет, а он ему был нужен свежим.

За стенами обители быстро сгущались сумерки. Во дворе с бассейном услышал долетевший из города призыв к вечерней молитве. То было кстати. Нужно привести в порядок душу: подавить нетерпение, подобное бешеной скачке, когда взгляд не может ни на чем задержаться, стряхнуть, как пыль с сапог, насевшую за день суету.

Ху Кемаль омыл у водоема ноги, руки, лицо. И вошел в дом. Шейх уже стоял на молитве. Ху Кемаль расстелил коврик и опустился неподалеку на колени.

Молился, однако, недолго. Свершив три ракята, поднялся, сел на угловую софу. Надо бы кликнуть писаря, чтоб продиктовать письма. Но шейх продолжал творить намаз. Ху Кемаль уставился взглядом на оплывавшую свечу. И перебрал в мыслях минувший день.

Перед рассветом ашик Дурасы Эмре вместе с шейхом в два языка уговорили его отпустить с миром захваченных накануне бойских управителей, приказчиков, сборщика налога, помощников кадия и государевых десятников: мол, добром на добро и скотина отвечает, а вот на зло добром — только человек способен. Когда Ху Кемаль прибыл с этим в боевой стан, где содержались пленники, крестьянская ватага подняла крик: они-де землепашцев и за скотину не считали; бывало, чтоб подать выколотить, выборных старост за ребро на крюк вешивали, в голодный год зерно подчистую выгребали, а дети в деревнях, как собачьи кутята, мерли. Если их, мол, отпустить, опять соберут они государевых людей, пуще прежнего станут лютовать. Волк, он и есть волк — добра не понимает. За деревенскими подняли гиль и торлаки. Только воины ахи молчаливо согласились с решением предводителей.

Пришлось вывести пленных на мирской суд. Обличенные в жестокостях, числом пятеро были казнены смертью, хорошо еще, что не ругательной. Трое одобренных — два десятника и приказчик бея — отпущены без невежества и поношения. Только с помощником кадия не разобрались: оставили взаперти до времени.

Это был знак, из коего следовало извлечь поучение. Дурасы Эмре, известное дело, — ашик, влюбленный. Сердце у него — что теплая лепешка. Но умудренный годами и познаниями шейх ахи, он как мог оплошать? Выходит, не каждое знание об одной душе пригодно, если соберутся люди гуртом. Сколько же должно их быть, чтоб явилась разница? Десять? Сорок? Сто? Вот ведь он, Ху Кемаль, спокойно управляется со своими восемьюстами торлаками, а шейх с двумя тысячами ахи… Нашел! Не в числе дело, а в общине, в цехе, в сословии. Сегодня деревенские встали заодно с торлаками, вчера — с купцами против торлаков. И все вместе мы против беев и улемов. Так оно и есть! Нет, не шейх оплошал, а, скорей всего, он, Ху Кемаль: не сумел убедить. Оттого ли, что сам не верил — ведь его пришлось уговаривать. Или оттого, что знать одно, а научить — другое? Тут вспомнил он наставление учителя своего Бедреддина в первый год ученичества в Эдирне: «Познавший, коль скоро желает он передать хоть часть своих знаний, должен объяснять непонятое в определениях, почитающихся понятными среди слушателей». Не в том ли загвоздка, что сегодня пришлось ему говорить разом с людьми разных общин, а потому и разных понятий? Может, надобно с каждым толковать врозь? И снова высветлилась в его сердце заповедь учителя: «К истинной цели ведут лишь истинные средства». Каждое решение есть выбор средства, иначе шага к цели или прочь от нее. А учиненное сегодня? Что вело к цели: правеж над бейскими слугами или победа братьев над самими собой, отказ от мести? Ху Кемаль покрутил головой. Как не хватало ему сейчас учителя или Бёрклюдже Мустафы, любого из старших мюридов Бедреддиновых.

Шейх ахи окончил молитву, сложил коврик и приветствовал Ху Кемаля. Тот собрался было кликнуть писаря, но шейх опередил его: время позднее, надобно-де скорей отпустить женщин, которые чуть не с утра его дожидаются. В тот день, когда предводитель торлаков оповестил город о новой победе Истины, вдова старшины поварского цеха созвала у себя на посиделки женщин. Было решено взять на себя свойственные женскому полу работы — стирку, стряпню, готовку айрана, сыров, курута, дойку, шитье — и делать сие сообща на целый квартал. А способные носить оружие да опояшутся палашом по примеру своих прабабок баджиян-и-Рум, то есть «сестер Рума», встанут рядом с воинами ахи.

Ху Кемаль видел распоряжавшихся в поварнях женщин. Но о таком решении услышал впервые. Заметив, как просветлело его лицо — то была первая радостная весть за весь день, — шейх предупредил, что ликовать пока что рано. Выбранная начальницей над сестрами-воительницами явилась в обитель с жалобой, а может, и с угрозой, пусть Ху Кемаль сам рассудит. Не решившись обратиться к шейху, поделилась с его женой. Вчера перед вечерней молитвой два торлака, Ягмур и Боран, завалились в харчевню квартала Чайбаши, неподалеку от обители, и стали приставать к служкам и стряпухам с непотребными словами. Когда их выдворили вон, принялись орать на улице песни, а затем у источника, давая волю рукам, охальничали над пришедшими по воду молодухами и девицами. Гонялись за ними по кварталу, науськивали ученых псов, чтобы сбивали женщин, как стадо овец, в гурт. Воительница била челом, дабы шейх отвадил торлаков безобразничать, наглотавшись гашиша, не то сестры Рума сами их проучат, да так, что торлакам на люди показаться будет зазорно.

Ху Кемаль помрачнел. Знал он этих собак Борана Торлака. Стоило им учуять запах гашиша, как здоровенные пастушьи псы превращались в щенят: вывалив алые слюнявые языки, садились на хвост и махали лапами, покуда не бросят в их разверстые пасти кусочек дурмана. Тогда отходили прочь, валялись, повизгивая, на спине, довольные, засыпали.

Ху Кемаль кликнул служку, велел вызвать из стана Абдала Торлака. Немедля!

Конечно, торлаки изголодались без женщин, но где было найти таких, что согласились бы разделить бродячую жизнь? Сегодня здесь, а завтра — бог весть, зимой в городах, а летом — в горах. Женщине нужно гнездо, где она могла бы выпестовать своих птенцов. Правда, кое-кто из торлаков все же был женат, чаще всего на туркменках из кочевых, юрюцких племен, привычных к жизни в шатрах, уходу на летниках за скотом, езде верхами, умевших носить младенцев своих за спиною. Иногда заключали торлаки еще и браки на время — сийга, но они больше походили на куплю-продажу, чем на супружество. Вот и вышло, что до сей поры холостяковал и сам Ху Кемаль. Ему впервые подумалось, что новое устроенье земли может и тут все изменить.

Бесстыдная выходка разгульных торлаков грозила, однако, непоправимой бедой. Наверняка о ней был наслышан уже весь город. Ахи не прощают посягательств на честь своих женщин. Если немедля не поправить дела…

Шейх ахи будто продолжил его мысли:

— Позор нужно смыть позором, иначе между нами ляжет кровь. И еще: не считает ли высокочтимый друг, что настал удобный случай, воспользовавшись коим можно подкрепить отказ от прежних обыкновений решительным запретом на гашиш, на вино?

Шейх прав: наказать виновных следовало принародно и без пролития крови, но не попадет ли он впросак, последовав его совету запретить гашиш и вино, как попал сегодня утром с пленниками? Вокруг Манисы разбиты обширные виноградники, немало греков и иудеев живет от торговли вином. Да и на забубенные торлацкие головы не слишком ли-много запретов свалилось в последние дни? С гашишем, пожалуй, покончить надо, это он берет на себя: непотребство Ягмура и Борана дает ему возможность потолковать с торлаками на хорошо понятном им языке. Сами помогут и наказание подобрать. Но вот если бы поддержать запрет, перерезав пути, по коим доставляется гашиш.

Ху Кемаль просительно глянул на шейха. Подумав, тот обещал. У ахи всюду были свои люди. К тому же торговые связи с Карахисаром, откуда поступал опиум, и без того почти оборвались.

Что до запрета на вино, то Ху Кемаль не брался ничего предпринимать, не переговорив с вожаками иудейской и греческой общин. Может быть, продать, как делали и раньше, запасы вина куда-нибудь в чужедальние земли? Только позволят ли теперь торговцам бейских земель вести дела с Манисой?

Шейх не без резона возразил, что продать, возможно, и удастся, но сделки с купцами земель, где пока крепко держатся бейские порядки, могут быть приняты за признание законности этих порядков и поставят под сомненье справедливость самого запрета, ибо не должно быть дозволено нигде то, что запретно на праведных землях. А посему он, шейх ахи, предпочел бы уничтожить не только запасы зловредного зелья, но и сами языческие вертограды, но не настаивает на сем, понимая, что обращение множества людей столь разных обыкновений не вдруг чинится.

«Сколь хитры пути к Истине, — подумалось тут Ху Кемалю. — Кажется, и шейху ахи был знак, побудивший его отступить от обычной своей непреклонности». Мысль эта как-то разом приблизила старца к сердцу торлака.

Днем, досматривая амбары, караван-сараи и харчевни, Ху Кемаль самовидно убедился, что трапезных на весь город не хватает, хотя под них отдали и обители дервишей и конаки знати, среди них и заново отстраивавшийся дворец Караосман-беев. По этой причине ведавшие амбарами старейшины распорядились выдавать зерно на руки, и не только горожанам, но и деревенским, потерпевшим от бейского неистовства.

Мухтар-деде с помощниками посчитали: если так пойдет дальше, то запасов зерна хватит на две недели. «А то и меньше, — заметил рисоторговец, всегда готовившийся к худшему. — Риса и вовсе взять будет неоткуда: сами знаете, у нас его не растят». Мухтар-деде сообщил, что до сей поры на склады не доставлено из деревень ни одного батмана зерна, хотя минуло больше недели, как во все концы саруханской земли отправлены вестники.

Ху Кемаль обернулся к старосте деревни Бейова:

— И от твоих тоже? Они же мне обещали?

Все глаза обратились на старосту, словно он отвечал за крестьян Сарухана. Бедняга, прижав к бокам локти, развел ладони:

— И мне они обещали. Только наши — народ неспешный, беда!

— Чего еще они ждут?

— Видать, того, что могут получить взамен.

Ху Кемаль распорядился снизить выдачу до половины окка: ничего не поделать, придется потуже затянуть пояса, покуда не наладится новое устройство. И ускакал в оружейный ряд.

Старшина огненных дел мастеров, немолодой, в черном шерстяном плаще, с кривой, верно, подпаленной на огне бородою, был немногословен. Его люди стоят у наковален денно и нощно, готовят бердыши, секиры. Но металл подходит к концу. Того и гляди придется загасить горны. К его удивленью, предводитель торлаков приказал из остатков металла ковать не оружие, а косы. И пояснил, глядя в округлившиеся глаза мастера: «Деревням нечем оборонить себя и будущий урожай от бейской злобы. А косы и в страде и в сече годны».

Из оружейного ряда Ху Кемаль отправился в квартал ткачей. Разбитной старшина ткацких дел мастеров встретил его, как обычно, прибаутками.

— С утра еще не емши, едва штаны надемши, стучат мастера челноками, ткут людям почтенным кафтаны… Известное дело, сапожник без сапог, портняжки без порток…

В привычном балагурстве старейшины слышалась горечь. Но вовсе не из-за скудного харча, а из-за нехватки пряжи. Не приведи Аллах, остановятся прялки, умолкнут ткацкие станы.

Ху Кемаль понимающе кивал головой. Спросил: нельзя ли поскорей отослать Мухтару-деде натканной плащевой шерсти. Холодают дети да жены из спаленных государевыми ратниками деревень.

На Кемаля Торлака всюду глядели с надеждой, ждали его решенья, уповали на помощь. А что он мог? Понимающе кивать головой? Нужды, нехватки, заботы накатывались лавиной, того и гляди захлестнет.

И припомнился ему давным-давно забытый сон. Будто идет он по весне горной тропою. Прямо меж камней алеют бутоны тюльпанов. Пахнущий талым снегом ветер доносит свиристенье куропатки — кеклика. Обернулся на птичий голос и видит: под кручей, придавленная камнем, лежит его ковровая сума — хурджин. Подбежал, обрадованный, выдернул хурджин из-под камня. И тут весь откос, снизу доверху, заколебался, пополз. Запрыгали валуны, загрохотали, вот-вот зашибут, завалят.

Вещий был сон, а ему и невдомек. Выдернули братья камень краеугольный из многовековой стены, посыпалась кладка, зашаталась крепость бейского устройства, того и гляди завалит. Но ведь сами того хотели, годы готовились?

Выходит, сколько на бережку ни примеряйся, плавать не научишься.

«Сильно рванули, от души! — подумалось Ху Кемалю. — Крепость рушится! А чтоб нас самих не завалило, надобно подставить и подпорки-времянки».

Бёрклюдже Мустафа с братьями много оружия взял в двух победных сечах. Хоть самим надо, а поделятся. В карабурунских горах они сами металл льют. Отпишем просьбу. А вот риса да хлопка нигде, кроме как в землях египетских да иранских, не взять.

Он глянул шейху в лицо:

— Забрав в бою оружие у османов, не осквернились мы признанием законности их дома? Не правда ли, досточтимый ахи-баба?

— Не осквернились, Ху Кемаль.

— Раз так, то, употребив другое бейское оружие — деньги против них самих, не погрешим признанием их устройства, купим хлопка и риса для наших братьев. Сделку-то совершим не с беями, а с купцами. Что скажешь, ахи-баба?

— Не забудь, Ху Кемаль: при каждой сделке бей возьмет себе с купца, если таковой найдется, торговый сбор — бадж.

— Пусть подавятся баджем, ахи-баба. Не голодать же нашим детям и женам? Недолго беям тешиться! Скоро и в чужедальних землях повалится их устройство. А насчет купцов бьем тебе челом, ахи-баба. Поговори с торговыми старшинами, поспрошай братьев ахи в Каире, в Дамаске, в Тебризе, в Мешхеде… Извиняй, ахи-баба! Не мне давать тебе советы. Прости за самонадеянность!

— Тебя я давно простил, да не во мне дело, а в тебе, Ху Кемаль. Время нужно, чтоб кровь в молоко обратилась. А ты с маху берешь, разом. Вот и с деньгами поторопился. Хотел я тогда же тебе сказать. Да не всякий, имеющий уши, слышит. Не готов ты был к моим словам. Теперь время приспело.

— Правда твоя, ахи-баба. Покуда стоят еще бейские земли, деньги пригодятся. Но я по-прежнему верю: на землях Истины им места нету!

— И я верую, Ху Кемаль Торлак. Но кроме условия времени хочу напомнить еще два других — место и люди. С торговыми людьми иным языком следовало бы говорить.

— Это я пусть поздно, но сам уразумел, ахи-баба. Каким языком, однако, прикажешь говорить со всеми сословьями разом?

— Бог милостив, Ху Кемаль! Я потолкую с хлопкоторговцем: отдаст он свой гнев, — смягчился старец. — Скажи только, что с вином учинишь?

Ху Кемаль не успел ответить. Откинулся полог, вошел Абдал Торлак. Придержав палаш, поклонился. Бритая квадратная голова сверкнула в отблеске свечи. Усищи торчали победно. На лице не смущенье, а радость.

Ху Кемаль молча указал ему место. Начинать разговор не спешил. Остерегался в сердцах наговорить лишнего.

Начал шейх.

— С доброй ли вестью, Абдал Торлак? — спросил он, прочтя на лице его радость.

— Слава Истине, с доброй, ахи-баба. Брат Якши Торлак с товарищами — хоть и пришлось им повздорить в Бейове с деревенскими — привез на склады две сотни батманов зерна.

— Что дал взамен?

— Пообещал косы да постолы. А дать было нечего, оттого и повздорили, ахи-баба.

— За так, значит, зерна дать не пожелали в Бейова. На чем же поладили?

Абдал Торлак усмехнулся:

— Якши Торлак у нас горячий: гилевщиков да заводчиков по шеям погладили, а с остальными добром поладили.

— Крови-то не пролилось, упаси Аллах?

— Слава Истине, не пролилось, ахи-баба.

— Слава Истине! — повторил шейх. Обернулся в сторону Мекки, как при молитве, и стал читать первую суру Корана.

Когда он кончил, Ху Кемаль взвился, точно пружиной его подкинуло.

— Понимаешь ли ты, что говорит твой язык… — крикнул он. — Добрая весть, добрая весть! Да лучше б весь город с голоду пух, чем злосчастные двести батманов… — Он осекся. Подошел к Абдалу Торлаку. Приблизил к нему лицо. Спросил со сдержанной яростью: — Якши Торлак, с оружьем явился? Значит, как последняя бейская сволочь, взял у крестьян зерно силой?! Кто, кроме нас самих, мог так навредить делу Истины? Мало, что ли, срамники Ягмур да Боран ославили нас на весь город?! Теперь еще и деревня. — В голосе его зазвучало отчаяние. — Способна ли твоя квадратная башка вместить: самое имя торлакское опозорено. Не знаю, какой кровью позор этот смоем.

До Абдала Торлака вдруг дошел смысл происшедшего. Будто протрезвел разом. Сделал шаг. Ринулся навзничь.

— Я всему виною! С меня спрос, Ху Кемаль!

Предводитель торлаков долго смотрел на своего распростертого ниц сподвижника. Без гнева, без жалости, без любопытства.

— Встань, — приказал наконец. — Все мы виноваты. — И отвернулся.

— Не о вине, об искуплении думать надобно, — молвил шейх. — Где Ягмур с Бораном, где их кобели смердящие?

— Посажены в холодную яму, — ответил Абдал Торлак, подымаясь. — Пока не очухаются. А собаки прикончены.

— Обоих, когда придут в себя, раздеть до пояса, руки связав, посадить на верблюда задом наперед и возить по городу с глашатаем: «Так будет поступлено с каждым, кто посягнет на честь сестер наших». И вон обоих из братского круга, — приговорил Ху Кемаль. — А Яхши Торлака я на круг выведу. Как братья присудят. Ты, Абдал, сам повезешь его в Бейова. Вместе с постолами и косами обещанными. Расскажешь там, что братья приговорили. За крестьянами — последнее слово. Промыслят смертью казнить — так тому и быть!

— Аминь, — засвидетельствовал согласие шейх.

— А может, и простят? Ведь Яхши Торлак эту самую деревню две недели назад от лихих людей оборонил, — сказал Абдал Торлак.

— Простят, и мы ему вины отпустим, — ответил Ху Кемаль. — А отряд торлацкий предлагаю разбить по крестьянским ватагам и дружинам ахи… За наши с тобой вины, Абдал Торлак…

У полога встал слуга.

— Что там?

— Иудей Хайаффа, кожевник. Говорит, спешное дело к брату Кемалю!

Шейх кивнул разрешающе:

— На ловца и зверь бежит.

Хайаффа не вошел — вбежал. Увидел шейха — как на стену наткнулся. Отвесил земной поклон.

— Прости, ахи-баба. Беда у нас! — Он обернулся к Ху Кемалю. — Рабби Ханан удрал, прихватив казну альхамы… Прикажи погоню, Ху Кемаль.

— Когда бежал? Как?

— Глядим, замок сбит, подвал пуст. Слуг нету. Казна опростана. Стража Акхисарских ворот после полудня из города его выпустила…

— Понятно, в Бурсу османскую побежал…

— Почто стража-то его пропустила? — удивился шейх.

— Никто ей держать не наказывал, — в сердцах ответил за кожевника Ху Кемаль. — А еще толкуют, будто иудеи хитрецы! Можешь полюбоваться, ахи-баба! Подвал заперли, ключ в реку бросили и ушли с песнями. Ну, чисто дети! И город свой иудейский без защиты покинули. Борода у него прибеленная, вот я ему говорю: «Взял бы людей, сел бы сам на место парнеса. Навел бы и у себя устройство по Истине». Не справлюсь я, отвечает. Не был я никогда на месте парнеса. И я, говорю, никогда не был главой иудейской общины. Так что сам разбирайся, брат наш Хайаффа. Теперь, видишь, хватились, да поздно. — Он обернулся к Абдалу Торлаку: — Пошли людей в стан. Пусть тотчас вышлют погоню по акхисарской дороге. Да гляди в оба. Чтоб ни один волос не упал с головы иудея Ханана, когда настигнут!

Абдал Торлак вышел. Хайаффа присел на пятки. Голова опущена. Ладони на коленях. Проговорил:

— Я ведь говорил, Ху Кемаль. Не справлюсь…

— Эх, мастер, думаешь, я справляюсь?.. Был бы с нами учитель!

Вернулся Абдал Торлак. Сел рядом с Хайаффой. Утвердительным кивком ответил на молчаливый вопрос Ху Кемаля. Тот продолжал:

— Мы тебе помогли, торлаков в погоню послали. Помоги теперь ты, брат, нам. Мы тут думали гашиш запретить. И вино тоже. Запасы его вылить. Что скажешь?

Хайаффа удивился, перевел взгляд на шейха, снова глянул на Кемаля Торлака.

— Скажу: обидно может статься иудеям да христианам. Скажут: опять под мусульманский устав нас подводят. Впрочем, если и гашиш закажете, могут и примириться. Только вино на землю лить — грех, в нем пот и кровь людские. Не сподручней ли сбыть куда подальше?

Ху Кемаль глянул на шейха. Спросил:

— А не будет ли сие зазорно? Не помыслят ли братья: для нас харам, а для других хелял? Где справедливость?

— Об этом я не подумал, брат Ху Кемаль!

— Что же, будем думать вместе!

— И еще, мастер Хайаффа, — вступил в разговор шейх. — Скажи, что думаешь. Два торлака напаскудничали в городе с хмельной головы. Другой, кровь у него горячая, насильничал над крестьянами. Опозорили самое имя торлацкое. Мы гадаем распустить торлаков по дружинам ахи да по ватагам крестьянским. Как?

Хайаффа покачал головой: ну и вопросы, мол, задаете.

— А не ошибетесь, братья? Слава у торлаков буйная, имя громкое. За плутовство одного купца весь цех не разгоняют. Каждый в ответе за себя.

— Это на том свете, — перебил Ху Кемаль. — Там каждому будет воздано по заслугам, а на этом, особливо у нас, — все за одного! — Прибавил, смягчаясь: — Сам ведаешь, брат Хайаффа, за кожу с изъяном не с подмастерья, а с мастера спрос…

— Так-то оно так, но братьям Истины не к лицу карать невиновных, — не согласился Хайаффа. — Кто преступил — того из круга вон, отдайте на рассужденье обиженным… А разгоним торлаков — без всадников останемся. В ратном деле они еще обелят свое имя…

— Что скажешь, Абдал Торлак? — спросил шейх ахи.

— Что верно, то верно: конную силу в одном кулаке держать надобно…

Ху Кемаль глянул на него досадливо: мол, ты бы сегодня лучше помалкивал. Вслух сказал с укоризной:

— Эх, брат Абдал, видать, не зря ты усы свои торлацкие до сих пор сбрить не можешь. Держишься…

Абдал Торлак выхватил из-за пояса кинжал. Не успели глазом моргнуть, как два длиннющих уса, гордость торлацкая, знак воинской мужской доблести, полетели к порогу, через который, откинув полог, переступил Салман. При виде брошенных к его ногам усов смешался, улыбнулся растерянно. Но под взглядом предводителя торлаков тут же посерьезнел.

— Захвачены два лазутчика, — доложил он. — Говорят, посланы наместником Али-беем. Готов, мол, сдать крепость в обмен на живот.

— Грамота при них?

— Говорят, велено самому Кемалю Торлаку передать в руки.

— Давай их сюда! — приказал Ху Кемаль Торлак.

Салман вышел. Прохрустел под его ногами гравий на дорожке вдоль бассейна. Наступила тишина, в которой явственно звучало лишь стрекотанье цикад да потрескиванье сальных свечей в нишах.

Молчали. Каждый о своем. Ху Кемаль, обеспокоенный скудостью запасов на складах, решил, что и в крепости их негусто, раз воевода решил так скоро сдаться. Абдал Торлак, позабыв про усы, соображал, как лучше расставить людей, когда распахнутся ворота и ратники Али-бея начнут выходить из крепости. А Хайаффа, все еще не в силах простить себе собственной оплошки, прикидывал, далеко ли успел уйти рабби Ханан, настигнет ли его погоня.

— Не поставили бы нам господа капкана, — сказал шейх ахи. Его голос вывел остальных из оцепенения.

Ху Кемаль уселся рядом с шейхом на софу. Ладонью указал место справа и слева — Хайаффе и Абдалу Торлаку. Сказал:

— Послушаем их, рассудим. Нам торопиться некуда.

Послышались шаги. Откинулся полог. Салман доложил: лазутчики здесь. Ху Кемаль кивнул, и воины ахи ввели двоих. В широких темных плащах, в барашковых куколях, обернутых чалмой.

— Что скажете? — спросил Ху Кемаль, когда они поклонились.

— Наш господин Али-бей, наместник государя османов, приказал передать, что готов оставить крепость, если ему будут обещаны честь и живот, — сказал, сделав шаг вперед, младший.

Шейх ахи узнал его: то был меньший сын убитого торлаками Караосмана-бея. Второй, с жесткой бородой на скуластом лице, похож был на дервиша. Так и есть: заместник шейха из обители ордена ар-рифайи, что под городом Ниф. В прошлом году приходил просить, чтобы шейх ахи почтил их своим присутствием по случаю избрания нового главы. Шейх послал тогда подарок, а сам не поехал. Дервишей ар-рифайи звали еще завывающими. С воем крутились они во время радений, выйдя из себя, показывали чудеса: ходили по гвоздям, грызли стекло, протыкали себя шампурами. Шейх ахи таких чудес не любил.

— Живот мы, может, и обещаем, — ответил Ху Кемаль. — А что разумеет ваш господин под честью, не вдруг угадаешь.

Бейский сын сделал еще один шаг. Протянул с поклоном свернутую трубкой бумагу:

— Здесь все сказано!

Дальнейшее произошло в мгновение ока. Подавая свиток, посланец, как положено правилами вежливости, приложил было правую ладонь к сердцу. Но его рука скользнула под распахнутую полу плаща, выхватила сверкнувшее стальное лезвие и занесла его над предводителем торлаков. Ху Кемаль успел заметить блеснувшую сталь. Выставил над головой руку и резко бросил свое тело вправо.

Нападавший со стоном повалился мимо него на софу. Из горла у него хлынула кровь. В спине по рукоять сидел палаш, пущенный рукою Салмана.

Второй лазутчик бился в руках воинов ахи и во весь голос бранил еретиков, возносил хвалу Аллаху. Салман, подбежав, сунул ему руку за пазуху, вытащил небольшой, с ладонь, кинжальчик в кожаных ножнах.

Хайаффа крикнул:

— Не шевелись, Ху Кемаль! Ты ранен отравной сталью!

Кемаль Торлак оторопело перевел взгляд с умиравшего на тахте лазутчика на свое плечо: одежка была разодрана, царапина кровоточила. Подбежал Абдал Торлак, рванул ткань, припал к ссадине на его плече губами, чтоб высосать яд.

Шейх ахи подозвал одного из вбежавших на шум слуг. Что-то сказал ему негромко. Тот исчез.

Салман стукнул лазутчика в зубы:

— Говори, отравлены ваши кинжалы?

Скуластый будто не слышал. Орал свое:

— Слава Вседержителю!

— Все равно скажешь! — озлился Салман. И снова ударил его по лицу.

— Не скажу ничего, псы смердящие, еретики богомерзкие. Слава Вседержителю!

— Убрать! Да выспросить попристрастней!

— Заприте, но не трогайте! — вмешался шейх. — Оставь, Салман! И без того все известно.

Прибежал слуга. Поставил на софу рядом с шейхом поднос. На подносе коробка и пиала с темной жидкостью. Шейх достал из коробки два зеленоватых шарика.

— Хватит, Абдал Торлак! Упаси Аллах, у тебя во рту прикус или царапина! Проглотите оба — снадобье против яда!

Шейх вынул из коробки тряпицу. Омочил ее в пиале. Выжал. Приложил Ху Кемалю к раненому плечу.

Накладывая повязку, проговорил сокрушенно:

— Сразу мелькнуло мне неладное, но, видно, стар стал, медлителен. Понял, а предупредить не успел. — Он кивнул в сторону убитого. — Бейский сынок наткнулся не на палаш Салмана, а на стену в голове своей: решил отомстить за честь рода. А этот, — шейх указал на полог, за которым скрылись воины ахи со вторым лазутчиком, — взалкал вечного блаженства. Те, кто разогнал дармоедов дервишей, для него еретики: убьет одного — прямиком в рай, мол, попадет, а если примет смертную муку — то и в святые запишут.

— Мы ему не потрафим, ахи-баба! — отозвался Ху Кемаль. — Помнишь твои слова: «На добро добром и скотина отвечает. А вот на зло добром только человек может»? Отпустим подобру-поздорову. Это будет ему хуже смерти.

— И уши не обкарнаем для памяти? — с надеждой в голосе спросил Абдал Торлак.

Шейх ахи протянул ему пиалу с темным зельем.

— На-ка, ополосни лучше горло и рот!

Абдал Торлак взял пиалу, вышел. Вслед за ним откланялся и Хайаффа. Отправился наводить порядок в своей общине.

Молча глядел шейх ахи, как слуги выносят мертвое тело, свертывают залитые черной кровью ковры, посыпают опилками пол… «Сколько ни чисти, сколько ни мети, — подумал он с грустью, — степы все равно хранят происшедшее». Придется ему на старости лет искать иного места для уединенья. А как славно, как покойно ему думалось здесь!..

Предводитель торлаков услышал его печаль.

— Прости, досточтимый ахи-баба, — сказал он. — По моей вине в этом покое пролилась кровь. Я этого не хотел.

Шейх ахи поднял на него древнее морщинистое лицо. Поглядел, будто видел впервые.

— Я знал, что лишусь единственного достояния старости — покоя. Ничего нельзя получить, ничего не отдав.

Ху Кемаль Торлак замер. Эти слова он впервые услыхал от учителя своего Бедреддина Махмуда. «Ничего нельзя получить, ничего не отдав», — повторил он.


предыдущая глава | Спящие пробудитесь | ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Час настал