home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


I

Спящие пробудитесь

Луна высоко в небе, желто-розовая, круглая, стояла недвижно над мелькавшими под ней деревьями, над медленно проворачивавшимися горами, будто не кони скакали во весь опор уже третью ночь подряд, а сама земля меж луной и копытами коней бежала навстречу пыльными дорогами, гулкими мостами, шумными реками, бросая в лицо то ледяные туманы, то грибной дух буковых лесов, оглушая воплями ошалевших цикад, грохотом водопадов, стуком подков, который казался оглушительным, хотя копыта были обвязаны тряпками. После того как они переправились через Сакарью и перековали лошадей, прибив подковы задом наперед, погони вроде можно было не опасаться. Но они по-прежнему гнали во всю мочь отфыркивавшихся взмыленных коней и сверлили взглядом спину проводника, который, мнилось им, непростительно медлил. Нетерпение, снедавшее Бедреддина, передалось и его спутникам.

Оно росло час от часу с того самого дня, когда ашик Дурасы Эмре пришел в Изник из-под Манисы и рассказал учителю в подробностях о новой победе Бёрклюдже Мустафы над султанским войском, о бегстве наместника Али-бея и небывалом ликованье черного люда. Поведал он и о делах Кемаля Торлака, к коему присоединились крестьяне, ахи, ремесленники-иудеи и даже кое-кто из торговцев, о его раздумьях и сожаленьях, не умолчал и о своей безуспешной попытке спасти поганый язык бейского певца Доста Надира. И тогда пришло решение. Хватит сидеть за стенами Изникской крепости. Братья — в одной руке мастерок, в другой палаш — строят сверкающее зданье, отбиваются от врагов Истины, а он пребывает в бездействии! Он должен прийти им на помощь. Но не в Айдыне и не в Манисе. Он нанесет удар в сердце насилья — по османской столице. Вести из Эдирне от Ахи Махмуда, из Болгарии от Акшемседдина подтверждали правильность выбора: он явится миру в Румелии.

Не зря чуть не с самой весны приучали они крепостную стражу к тому, что шейх после полудня выходит гулять за стены города с кем-либо из мюридов. То через Озерные ворота — пройдется вдоль заросшего камышами берега до рыбацкой деревни, то подымется по енишехирской дороге в лесистые склоны, а за час-полтора до заката, когда закрываются городские ворота, возвратится назад. Сперва десятник каждый раз отряжал с ними двух-трех стражников. Для оберега, мол, от лихих людей. Потом стал следить издали с крепостных башен, а под конец, обленившись, оставил и это. По крайней мере, так им казалось.

Во всяком случае, никто не удивился, когда летним полднем, чуть стала спадать жара, Бедреддин, сопровождаемый молчаливым темнолицым суданцем Джаффаром, вышел из тройных ворот Лефке, кой-где еще украшенных латинскими надписями, и, миновав построенный при султане Орхане акведук, пошел на Восход вдоль извивавшейся в зарослях речки. Долго шли они, будто прогуливаясь, неторопливым шагом. Солнце заметно начало уходить за спину, когда за очередным поворотом скрылись из виду крепостные башни Изника.

Тут Джаффар оглянулся на учителя и, нагнув свою круглую голову, свернул в кусты. Бедреддин последовал за ним.

Тропа, скрытая деревьями, круто убегала вниз. Чтоб не поскользнуться, приходилось придерживаться за кусты. Наконец спуск кончился, и сразу же под ногами захлюпало. Кустарник сменился камышом. Густой, высокий, выше человеческого роста, тростник волновался на ветру, шумел, подобно морю. Почва под ногами содрогалась при каждом шаге, — того и гляди провалишься.

Джаффар двигался медленно, сверяясь с указывавшими лаз надломанными стеблями. Мало-помалу выбрались на сушь, обозначенную с одной стороны старыми плакучими ивами, с другой — розоватым под лучами вечернего солнца крутым песчаным обрывом.

Здесь их ждали. Маджнун, Дурасы Эмре и его земляк, вызвавшийся вывести их в пределы бейлика Чандырлы. Ждали с ночи. Вместе с лошадьми. Весь день отбиваясь от комаров.


Когда солнце опустилось к окоему, оседлали коней и двинулись в путь. В том же самом порядке, что скакали сейчас: вслед за проводником Дурасы Эмре и Маджнун, за ними Бедреддин, позади всех Джаффар.

Гнус ел нещадно. Прямо над головами с писком носились, мелькая белыми брюшками, ласточки-береговуши. Лошади пугливо прядали ушами, проваливались выше ступиц. Где-то часто кричал дергач. Когда останавливались, вслушиваясь, чудилось, кто-то крался в камышах. Кабан ли, шакал ли, или человек? В свете зари Бедреддину привиделась даже тигровая шкура. Не приведи Аллах!

Быстро смеркалось. Из-под копыт коня, на котором сидел Маджнун, с криком, похожим на бычье мычанье, взлетела востроносая выпь. Конь шарахнулся и тут же увяз по самое брюхо. Всем пришлось спешиться. С трудом вытащили лошадь из трясины. Потные, с ног до головы в вонючей жидкой грязи, снова взгромоздились на коней.

Взошла круглая оранжевая луна. А камышам все не было конца.

Но вот под копытами перестало хлюпать. Перевалив через поросшую темными кустами гривку, кони вынесли их к сверкавшей и шумевшей на камнях речке. На той стороне чернела стеной скала. Какое-то время кони шли навстречу теченью по каменистому руслу, огибая один за другим скальные выступы. И вдруг за одним из них наткнулись на костерок. У огня сидели двое.

Такое стояло время, что нежданная ночная встреча никому была не в радость. Но делать было нечего. Оставалось одно: идти навстречу опасности.

— Добро пожаловать на огонек, люди добрые, — пригласил один из сидевших. — Погрейтесь, обсушитесь!

Над огнем кипел казан, подвешенный на рогульках. Рядом лежал мокрый бредень, в траве поблескивали жирные спины снулых рыб.

— Спасибо тебе, добрый человек, — отозвался, слезая с коня, Дурасы Эмре. — Погреться нам не мешает.

— Ашик! Еле тебя узнал! Вот так встреча! Садись, дорогим гостем будешь. А где твой кобуз? Никак потерялся в болоте?

— Кобуз при мне. А вот сами мы едва в болоте не потерялись.

Рыбак подошел поближе, всматриваясь в заляпанную грязью одежду, в усталые лица всадников.

— Ого! Сам шейх тоже здесь?! Наше почтенье, ваше степенство!

Только ответив на приветствие, Бедреддин узнал его: один из десятников приворотной стражи, часто стоявший в карауле у Озерной башни, любитель карпов в рыбацких корзинах. Дело принимало скверный оборот.

— Ну и везучий я, — продолжал десятник. — Занедужил. Начальник сказал: ступай подлечись травами да свежей ушицей. Лучше лекарства не сыщешь… А тут сам шейх мне навстречу. Не зря говорят, на ловца и зверь бежит. Не попользуете ли, ваше степенство? Или куда торопитесь?

Бедреддин понял: за многословьем десятника крылось желанье выиграть время.

— Ты угадал: торопимся. Возглашать Истину!

— Вот так раз! Неужто для этого надо лезть в болото? Кто мог помешать в городе?

— Такие, как ты, десятник.

— Помилуй Аллах! Где мы, а где Истина? Мы люди маленькие…

— А если начальник прикажет?

— Это дело другое. Тогда и грех на нем. Известное дело, государева служба не своя воля. Все мы рабы султана, и шея наша тоньше волоса. Или ты не под государевой властью ходишь, мой шейх?

— Все мы, и государи, и слуги — рабы Аллаха. Все равны перед Истиной. Ступай, брат, с нами и будешь свободен!

— Я на Коране поклялся, ваше степенство. Переветником не стану!

Тем временем все, кроме провожатого, спешились и, держа коней в поводу, подошли к огню, возле которого, не проронив ни слова, сидел, облокотись о седло, юноша лет шестнадцати, похоже сын десятника. Тот подошел к мальчишке, что-то сказал ему тихо. Парень встал. А десятник нагнулся, сунул руку под седло.

Суданец Джаффар не дал ему выпрямиться. Мягким, как у кошки, прыжком оседлал его и вонзил за ключицу длинное шило, которым колют скотину.

Не издав ни звука, десятник упал лицом в траву.

Джаффар перевернул его на спину: в кулаке охранника была стиснута до половины вытащенная из ножен сабля.

Мальчишка бросился бежать, нырнув под коня, на котором ехал Бедреддин. Конь заржал, взвился, свалился на бок, суча задними ногами. Видно, паршивец вспорол ему брюхо. Сам кинулся к реке. Перебежал на другой берег, скрылся в темных кустах. Провожатый пустился было в погоню, но Бедреддин остановил его.

— На что нам мальчишка? Кони нужны. Найдем их, и он нам не опасен!

— Не опасен враг только мертвый!

— Какой он враг? — возразил Маджнун.

Вожатый смолчал. Джаффар прикончил, чтоб не мучился, жалобно ржавшего коня. В кустах отыскались стреноженные десятниковы лошади. Пока их седлали, перевьючивали, луна поднялась высоко в небо и взирала оттуда своим недреманным оком.


Памятуя о бегстве от Тимура, Бедреддин, как ни торопился, предпочел двигаться в обход селений и городов, днем отсыпаться в укрытии, пускаясь в путь с наступлением темноты. И безопасней было так, и легче — стояла изнурительная макушка лета. И вот уже третью ночь под яркой луной они скакали за провожатым.

Дурасы Эмре, взглядывая на лунный лик, слагал в уме слово к слову зачин дестана о Бедреддине. И показалось ему, что не всадники все они, а гребцы. Сидят в одной лодке, спиной к будущему. Гребут изо всех сил, приближая его, но могут только гадать, что там впереди. Лишь Бедреддин, подобно кормчему, видит.

Скакавший третьим Маджнун не переставал удивляться Джаффару. Не ожидал от него такого. Как убитый десятник, он по наивности тоже думал, что, кроме проводника, ни при ком из них нет оружия. Впрочем, мясницкое шило вряд ли можно считать таковым. Не знал он, что в юности Джаффар был федаином, одним из особо подготовленных воинов тайной секты, готовых по слову, по знаку вождя положить к его ногам свою жизнь.

Бедреддин знал, да забыл. Забыл, казалось, и сам Джаффар. А тут, испугавшись за жизнь учителя, вспомнил. Равно как и коронный удар федаина — прямо в сердце. И не жалел ни о чем.

Бедреддин в первую ночь более всего был занят конем — успел отвыкнуть от верховой езды. Но лошадь, добытая на берегу реки, оказалась смирной, сама покорно шла за скакуном Маджнуна, повторяя каждое его движение, и Бедреддин вскоре освободил от забот о ней свою голову. Силясь разглядеть, что ждет их впереди, он то и дело с болью обращался к происшедшему у реки. Конечно, на десятника они натолкнулись случайно. Но случайной ли была его смерть? Самая крепкая из всех тюрем та, что построена в голове. Она извращает все понятия, все человеческие качества. Это она, тюрьма, построенная в голове десятника, превратила его природную сметку в тупость, его воинскую доблесть в трусость. Нет, не Джаффар убил его, а страх. Страх перед собственной свободой…

При всей справедливости этих мыслей они не утешали. Пусть не по их вине, пусть случайно, но первый их шаг к свободе от насилья был залит кровью. И это омрачало радость от того, что должно было наконец свершиться.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ Свет сердец | Спящие пробудитесь | cледующая глава