home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Район Орла. 15 июня 1943

Эрих Хартман очень любил летать. И умел летать, впервые сев за штурвал в четырнадцать лет. Это очень хорошо, когда мать — владелица аэроклуба.

Война казалась развлечением, спортом. Прилететь, настрелять "Иванов", и домой, героем с орденами. Армия фюрера шла к Волге, все говорили, что война вот-вот завершится, и Эрих сожалел, что на его долю не достанется подвигов и наград, а ведь он был среди пилотов-новичков самым лучшим? И не сомневался, что если кому и быть героем, то это ему.

— Ты только не бойся, и держись за мой хвост — сказал ему перед первым боем Гриславски, его первый командир — делай все как я, тогда может, останешься жив. Ну а если и меня — то значит, судьба.

В бою Эрих понял, что быть летчиком, и летчиком-истребителем, это разные вещи. Можно чувствовать самолет как свое тело — но всякий ли, нормально двигающий руками и ногами, может выйти на ринг, да еще не один на один, а против толпы, когда удары сыпятся со всех сторон? Он не видел ничего, кроме самолета ведущего впереди, и старался не оторваться, и стрелял куда-то, когда видел что "мессер" Гриславски выплевывал огненные трассы. В третьем вылете он научился наконец разбираться, что вот тот самолет впереди командира, это атакуемая им цель. А в пятом Гриславски был сбит.

Кажется, тогда они атаковали русские штурмовики. Истребитель ведущего вдруг пошел вниз, оставляя за собой дым, сначала Эрих подумал, что Гриславски уходит на форсаже, но дым густел, показалось пламя. И трасса совсем рядом, Хартман инстинктивно рванул штурвал, "мессер" дернулся в сторону, и самолет командира пропал внизу. Эрих остался один, и ему вдруг стало страшно. Он представил, как следующая трасса входит в кабину, и разрывает его тело, разбрызгивая кровь. Или попадает в бензобак, превращая истребитель в огненный шар. Или ломает крыло, разбивает управление, затем секунды кувыркания в кабине, без возможности выпрыгнуть, удар о землю, и все! Страх подсказал единственный выход, как можно скорее оказаться дальше от этого места. Хартман толкнул ручку, вводя истребитель в пике, и выровнявшись над самой землей, рванул на форсаже на запад, в тыл, домой, что будет, если русские за ним погонятся, он боялся и думать.

А Гриславски вернулся на следующий день. И действия своего ведомого одобрил, ты все сделал правильно, надо было сохранить себя и самолет, считай что тебе повезло. И вообще, для нас главное не умирать за фюрера, а делать так, чтобы русские умирали за своего вождя.

Этот урок запомнился Эриху на всю жизнь. Он считался уже опытным пилотом, отвоевав восемь месяцев. Но твердо знал, что любой воздушный бой, это рулетка, в круговерти "собачьей свалки" на виражах очень легко просмотреть хотя бы одного врага из многих, который тебя убьет — а потому в воздушный бой не надо влезать вообще! К его счастью, основной тактикой истребителей люфтваффе все чаще становилась "свободная охота", позволяющая рапортовать о победах без особого риска потерь, "ударь и убегай" — и даже сопровождение своих бомбардировщиков происходило не так, как у русских, когда истребители идут со своими подопечными в одном строю, а "расчисткой воздуха" впереди, по сути той же охотой, ну а что вместо расчистки все чаще случалась тревога, и подошедших "юнкерсов" ждал очень горячий прием, рыцари люфтваффе не были виноваты, они честно сделали все, что могли.

Русские очень быстро учились. Если по рассказам немногих уцелевших ветеранов, в сорок первом очень немногие "ястребки" имели рации, то теперь огромные проблемы доставляли русские радиолокаторы, в люфтваффе такое было лишь в ПВО Рейха, и очень редко на фронте. Мало того, что новые Яки и Ла превосходили немцев, так и у русских штабов все чаще и лучше получалось держать контроль над обширным пространством, собирая силы там где надо, и в нужный момент — отчего охота в русском тылу за самой лакомой дичью, транспортниками, или совершающими перебазирование новичками, стала смертельно опасным занятием. Эрих не был дураком, и оттого к линии фронта приближаться не рисковал. Его обычной целью были русские истребители, сопровождающие бомбардировщики или штурмовики, прорываться сквозь их строй к охраняемым объектам, боже упаси, Эрих помнил, как сбили Гриславски, а потому его манерой, отработанной до совершенства, была внезапная атака с высоты по кому-то из замыкающих, стараясь выбрать тех, кто неуверенно летит, плохо держится в строю, значит новичок. Удар, отстреляться скорее, неважно, попал или нет, и уходит на форсаже со снижением. А дома записать на счет победу, по пленке фотокинопулемета, в кадре трасса на цели или нет? Таковых за восемь месяцев набралось пятьдесят семь. Были ли все они реально сбиты, или только повреждены, или все же был промах — да какая разница, если победу вписали на счет?[13]

В тот день сперва все было как обычно. Эриху повезло иметь от природы сверхострое зрение, позволяющее заметить самолет за несколько километров, впрочем строй русских Ту-2 под защитой "яков" не разглядеть было сложно. Хартманн уже выбрал цель, вон того русского, легко все же сбивать тех, кто связан в своих действиях, идти так, чтобы отсекать заходящих в атаку на бомберы, они не погонятся после, не бросят строй.

И тут в эфире раздался крик ведомого, нас атакуют! В долю секунды Хартманн бросил "мессершмитт" вниз, на форсаже, доверившись инстинкту бегства, спасшему его однажды. Охотники за охотниками, Эрих уже слышал про такое, когда пара или четверка русских идет выше и в стороне, выслеживая таких как он, и атакует в немецком стиле, внезапным ударом. И это были русские асы, мастера воздушного боя — в чем Хартман признавал их превосходство, он ведь за всю свою карьеру лишь бил внезапно, как из-за угла, и сразу удирал. Ведомый больше не отвечал, плевать что с ним, своя жизнь важнее!

Двое русских висели на хвосте. Новые "Ла", такие быстрые, от них не оторваться даже на форсаже со снижением, что будет, когда придется перейти в горизонт? Его догонят, и будут убивать — а он охотник, спортсмен, а не боец! Охотник на уток, а не на львов-людоедов. Его жизнь, цивилизованного арийца, гораздо ценнее, чем каких-то славянских унтерменшей с примитивной душевной организацией, и это неправильно, что его сейчас убьют! Они догоняют, скоро уже выйдут на дистанцию огня, что делать? Развернуться и принять бой, одному против двоих, и я не умею так как они, вблизи и на маневре, я бы мог сражаться, имея скорость больше километров на полсотни, и высоту — но скорость у них не меньше, а на высоту не выпустят. Только бы выжить, и сквитаться в следующий раз, больше он так не попадется, перед атакой будет тщательно осматриваться по всем сторонам. Русские уже на расстоянии, с которого обычно вел огонь он сам — но они не стреляют, зачем, если сейчас подойдут еще ближе, чтобы наверняка?

Он уже представлял, как двадцатимиллиметровые снаряды прошивают дюраль и разрывают его тело. Опыт летчика-спортсмена подсказал решение, Хартман расстегнул ремни, сбросил фонарь, и перевернул самолет на спину, в последний момент дал ручку от себя, и его выбросило из кабины вниз. Не раскрывать парашют, пока русские не пронесутся мимо, иначе расстреляют в воздухе! И еще выждать, могут ведь вернуться, затянуть прыжок, сколько можно, а вот теперь и дернуть кольцо! Ох, живой, повезло. А самолет выдадут новый. Надеюсь, его истребитель при падении взорвется и сгорит — чтобы не обнаружили абсолютно нетронутый боекомплект, ни одного выстрела. И надо будет договориться с теми, кто видел бой с земли, для подтверждения, что его сбили в бою, а не он выпрыгнул из исправного самолета.

Он приземлился на поле, поросшее редким кустарником. Видны были траншеи, какое-то горелое железо, ох, только бы не мины! Поле было пустым, но едва Эрих освободился от парашюта, откуда-то возникли трое с винтовками, как вылезли из-под земли, форма их не была похожа на немецкую, наверное французы? Летая в небе, Хартман не интересовался, как выглядят союзники Рейха. Спросить у них, где тут ближайшая немецкая часть, и можно ли достать транспорт?

И тут его окатило ледяным ужасом. Двое подошедших солдат были в касках, но у третьего на пилотке была красная звездочка. И совершенно азиатские лица у всех троих. Это русские, о боже, нет! Выхватить пистолет — нет, русских трое, и они совсем рядом, кто-то успеет выстрелить, и не промахнется. Что с ним сейчас сделают, лучше не думать. Была фотография в газете, которую после показывали союзникам Рейха, как такие же азиаты жарят на вертеле над костром французского офицера, прямо в мундире. А кригс-комиссар говорил, что эти дикари часто питаются и сырым мясом, в том числе человечьим, которое размягчают, подкладывая под седло.

Эрих упал и схватился за живот, в слабой надежде на снисхождение к раненому или больному. Но для тонкой натуры цивилизованного европейца все это оказалось слишком, и Хартман ощутил, что не управляет своим организмом. Мерзко завоняло, азиаты сморщили носы. Затем все же подошли, избавили Хартмана от "Вальтера" и планшета. Эрих подвывал, изображая боль, и ждал, что придет кто-то говорящий по-немецки, которому можно объяснить что он, обер-лейтенант Хартман, может быть полезен русским, а потому не надо его убивать. Но его пытались поднять и куда-то вести, это вызвало новый приступ желудочно-кишечного спазма. Тогда русские принесли кусок очень грязного брезента, перевалили на него Хартмана и потащили, как в гамаке, до дороги, где уже стояла полуторка, с которой что-то сгружали, а когда закончили, Эриха снова подняли и вместе с брезентом впихнули в кузов, туда же запрыгнул один из азиатов. Машина тронулась, на неровной дороге ее сильно трясло на ухабах. Хартман лежал у заднего борта, скрючившись и все держась за живот, ощущение грязных штанов было мерзейшим, но Эрих успокаивал себя, что это дает надежду, что азиаты не подвергнут его противоестественному надругательству, которое по словам кригс-комиссара является их любимым развлечением, ну а вдруг они небрезгливы? В животе снова заурчало, и русский отодвинулся к кабине, прикрывая нос. Машину подбросило на ухабе особенно сильно, Хартманн даже подпрыгнул, схватившись рукой за борт, и вдруг перевалился через него, даже не думая, на одном инстинкте жить.

Он больно ударился о землю, полетел в канаву. Русский крикнул, выстрелил, но не решился прыгать на ходу, а заорал водителю, стой, это было ошибкой, потому что Хартман поднялся и ломанулся в кусты как кабан, не разбирая дороги. Сзади кричали и стреляли, кажется к двоим русским присоединился кто-то еще, но на его счастье, кусты переходили в лес. Погоня все продолжалась, и вдруг справа часто затрещали выстрелы, русские в лесу на кого-то наткнулись — а Хартман бежал, боясь остановиться.

Когда позади все стихло, он решился остановиться и оглядеться по сторонам. Сориентировался по солнцу и часам, и двинулся на запад. В маленькой речке кое-как отмылся и отстирался. Ему невероятно повезло, сначала в лесу он наткнулся на немецких же окруженцев, остатки разбитого пехотного батальона, а затем, потеряв в стычках с русскими половину людей, они сумели выйти к отступающим немецким частям.

Вернувшись в эскадру, Хартман с чистой совестью заявил, что в последнем воздушном бою сбил трех "Иванов", как раз то количество, которое не хватало ему на Рыцарский Крест — искренне считая это компенсацией себе за те четыре ужасных дня. В люфтваффе не страдали бюрократией, когда дело касалось наград, и очень скоро Эрих принимал поздравления от товарищей. И жизнь снова стала прекрасной, вот только Хартман стал задумываться. Принцип свободной охоты, это идти не туда, где враг силен, а где он слаб? А Восточный фронт стал очень горячим местом.

И когда Хартман узнал, что есть возможность подать рапорт о переводе в палубную авиацию, он не задумывался. Как опытный пилот, он представлял себе сложность нового дела, потребуется не меньше трех месяцев на подготовку в тылу, в Германии, за это время может случиться многое. Да и жизнь у моряков, неделя в походе, месяц в базе. Зато, как объяснили, повышенное жалование, и ускоренное продвижение в чинах.

А на Восточном фронте пусть воюют всякие там французы! Кажется фюрер разрешил им иметь свою авиацию, эскадра "Лотарингия", эскадра "Бургундия", эскадра "Бретань". Три сотни истребителей, "девуатины-550". Пусть французы дерутся с этими проклятыми русскими — а он, Эрих Хартман, "белокурый рыцарь Рейха", как назвал его какой-то газетер, стремится к новым победам, Дубовым Листьям, Мечам, а может даже и Бриллиантам.

Ведь англичан в этой войне бить легко?[14]


Стокгольм, июль 1943 | Днепровский вал | Берлин, Рейхсканцелярия. 1 июля 1943