home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Варшава, 14 августа 1943

Кто ты есть? Поляк малый. Який знак твой? Орел бялый.

Стены и пол вздрогнули, со свода подвала посыпалась пыль. Снова снаряд, и близко. И нет даже страха, если следующий попадет, все будет кончено мгновенно, он даже не успеет ничего заметить. Человеческая жизнь в расстрелянной и горящей Варшаве стоит меньше, чем эта пыль, падающая с потолка. Вместо страха остается лишь усталость, и взгляд как со стороны. Мы все здесь умрем, а сегодня, завтра, через два дня, так ли это важно?

Опять разрыв, пламя свечи задрожало. Но он не гасил свечу, отчего-то казалось, что без огня люди здесь окончательно уподобятся загнанным в норы крысам. А у человека должен быть дом, очаг, и огонь в нем. Крошечный огонек на столе, последняя малость, чтобы еще считать себя человеком. И зачем экономить свечи, он ведь все равно не проживет дольше четырех, пяти, шести дней.

Янек, Сташек, Марек, Томек, Вацек, Зденек, Стефан, Владек, Юзек. Его ученики в бесконечно далекой довоенной жизни. Тогда, в тридцать девятом им было… значит теперь, от четырнадцати до шестнадцати. Будущее Польши, ее надежда. Стоящая сейчас меньше, чем еще один сожженный немецкий танк.

Он был всего лишь учителем, не солдатом. Хорошим учителем, если к нему пришли за советом. В наш просвещенно-безбожный век за мудростью уже обращаются не к ксендзу, а к образованному человеку. Пан учитель, отчего так? Нас убивают немцы. Сюда идут русские, чтобы тоже нас убивать. И нас убивают свои же. Бог карает несчастную Польшу, или посылает нам испытание — но не вы ли учили нас, что бога нет, и все определено естественными законами? Так во что же верить и за что жить?

А ведь все казалось таким прекрасным. Три года германской оккупации, что ж, немцы все же культурный европейский народ, в сравнении с московитами, которые целый век оскверняли Польшу своим азиатским сапогом, и некоторая жестокость завоевателей, это временные эксцессы любой войны. И все помнят, чем кончил Наполеон, падение Рейха будет не менее страшным и быстрым, нельзя в столь быстрый срок построить прочную империю, имея Англию во врагах, а британцы никогда не смирятся с чьей-то гегемонией на континенте, немецкой, французской, русской, да хоть турецкой. И Польша еще восстанет, больше, краше, сильнее, чем была!

Четвертое августа будет праздником нашей свободы, на все грядущие года — так объявил сам Освободитель, генерал Коморовский. Хотя гетто взбунтовалось еще тридцать первого, а третьего августа восстала вся Варшава, немецкая администрация бежала прочь, на сторону повстанцев перешли охранные полки. А праздник начался четвертого вечером, совсем как до войны, не хватало лишь фейерверка — иллюминация на улицах, нарядная толпа, музыка из окон ресторанов и кафе, и конечно они, герои, спасители и защитники Отечества, такие бравые мужчины с бело-красными лентами на рукаве, и с такими же кокардами на шапках-конфедератках, немцы выдали "охранным" польскую же форму из трофеев тридцать девятого, а не свое фельдграу. Следы боев были старательно убраны — да и какие следы, смешно, немного разбитых стекол? А кто-то из офицеров уже щеголял в невесть как добытых довоенных парадных мундирах с аксельбантами, при сабле — и рассказывали, что все портные завалены заказами на шитье новых мундиров, что для Коморовского ищут белого коня, на котором он будет принимать парад, и что вся сотня его личной охраны будет на конях и с белыми крыльями за спиной, как легендарные рыцари Трилогии Сенкевича. Повсюду были развешены бело-красные флаги, и изображения белого орла на красном щите. Польша из тлена восстала — ура, панове! И лишь откуда-то издали, от товарной станции, иногда доносилась стрельба, как салют.

А на следующее утро над Варшавой появились немецкие бомбардировщики. Как в тридцать девятом — но не было ни зениток, ни истребителей, чтобы им помешать. Днем последовал еще один налет, и еще — затем их просто перестали считать. Однако пожарные выезжали тушить, и кареты скорой помощи развозили раненых по больницам, и убитых хоронили, и восстанавливали разрушенное — по крайней мере, еще два дня в домах был и свет, и вода. А вот продукты из магазинов пропали как-то сразу. Спички тоже.

Его окликнули тогда на улице, пан учитель! Это был Томек, самый старший, с бело-красной ленточкой на рукаве, а на плече его висел самый настоящий автомат, МР-18 еще той войны. Цитадель наша, и склады, там было все оружие для полиции, и боеприпасы, раздавали всем, кто записался! Мы уже повоевали, пан учитель, у пакгаузов товарной, там в охранных батальонах были русины из Лемберга, они за немцев остались, склады грабят — эх, было бы нас больше, а то сил не хватило их отбить! Еще на Мокотувском поле было славное дело, там у немцев зенитная батарея была, мы почти ее захватили, когда они стволы опустили и по нам врезали. А вот аэродром Бабице наш, и говорят, из Англии самолеты ждут с целой дивизией нам в помощь! И еще с севера, из леса отряды подошли, нас теперь сила! А мы теперь бойцы Первого повстанческого батальона имени маршала Рыдз-Смыглы — я, Марек и Стефан, полноправные бойцы, ну а малышня пока на подхвате, посыльными там, или подносчиками патронов.

Утром шестого Варшава была разбужена взрывами. Огонь тяжелых орудий был бесприцельный, беспокоящий, по всему городу, чтобы посеять панику и сломить дух. И грохот боя доносился с юга, от Охоты и Мокотува. И кто-то сказал страшное слово — ЭсЭс идут! Но общего страха еще не было, никто пока не представлял, что их ждет.

Тогда к нему пришли его мальчики — пан учитель, объясните нам? Нам сказали, чтобы мы были готовы, отразить любого, кто попытается ворваться в Варшаву силой. Будь то немцы или русские — но ведь русские бьют немцев, как же они одновременно могут быть нам врагами? Разве не разумно будет воспользоваться их помощью?

Он был учителем, не солдатом. Но его отец очень гордился древностью своего рода. И рассказывал, что у него была сабля принадлежащая его прапрапрадеду, который в войске Стефана Батория брал на нее Смоленск, Псков, Москву, и без сомнения, взял бы и Петербург, если бы этот город тогда существовал — но денежные затруднения вынудили продать семейную реликвию. Потому, он знал из рассказов отца, что такое шляхетская честь.

— Под немцами мы потеряем лишь нашу свободу. А под русскими — душу.

Когда-то давно его предки восстали за свободу Польши против русского царя. Восстание подавили, сдавшихся повстанцев сослали в страшную ледяную Сибирь. Их дети уже не видели Польши, а для внуков эта страна была лишь географическим понятием, о котором рассказывают сказки, они еще помнили наш язык, но уже вели себя как русские, служили России, и связывали с ней все надежды, считали ее интерес своим — потомки повстанцев, готовых умереть за Белого Орла! Вот что будет с нами, когда и если русские придут — может быть, мы будем живы, здоровы, сыты, и вы даже сумеете осуществить ваши мечты, как ты, Янек, хотел выучиться на врача, и ты, Зденек, стать инженером, вот только вы больше не останетесь поляками. Как в сказке, где дьявол совращал человека, предлагая, я дам тебе все, любую твою мечту, и справедливость, свободу достичь всего, что хочешь — возьму лишь за это твою душу.

— Кто ты есть? Поляк малый. Який знак твой? Ожел бялый. Поляк, а не русский! Орел, а не звезда! Помните об этом!

Мальчишки не боялись смерти. Происходящее казалось им приключением, где убивают других, но только не меня. Томек погиб первым, вечером того же дня. В этой войне не было места лихости и геройству, бездушная и безотказная немецкая военная машина перемалывала храбрецов стальными челюстями, сначала накрывали артиллерийским огнем, затем танки с мотопехотой добивали уцелевших. Томек был убит осколком снаряда, в том бою даже не увидев врага.

Марек погиб на окраине Охоты на следующий день. У повстанцев почти не было артиллерии, чтобы бороться с танками, были лишь бутылки с бензином, кто-то из университета придумал подмешивать еще масло, сахар или клей, чтобы липло к любой поверхности, и еще что-то, чтобы вспыхивало сразу при разбитии бутылки, без запала. Легко ли подойти на расстояние броска к ползущему и стреляющему танку? Из двадцати добровольцев не вернулся никто — и один танк сгорел. Всего один, за двадцать жизней.

Зденека командир послал с донесением. И мальчишка старался быстрее выполнить приказ, чтобы не погибли товарищи. Он не знал, что ради этого на войне часто надо затаиться, переждать, ползти, идти в обход. И донесение не было доставлено, потому что двое посланных следом погибли так же. Они были храбры, бойцы Первого повстанческого батальона имени маршала Рыдз-Смиглы — но их не обучили воевать. В отличие от немцев, отведенных на отдых и пополнение после ада Восточного фронта, где неумелые не выживали.

Стефан погиб, когда эсэсовцы входили в Волю. Никто еще не знал, что наскоро сооруженные баррикады поперек улиц легко сметаются артиллерией и совсем не задерживают танки. После придумали сажать целый взвод или отделение метателей бутылок на чердаки и верхние этажи — до поры не выдавая себя и лишь слыша, как внизу движется танк, они одновременно по команде высовывались и бросали свои снаряды. Это оказалось успешным, удалось сжечь десяток танков и бронемашин, но уже на следующий день немцы стали сначала осматривать дома, заглядывая во все квартиры, и убивали на месте всех, кого находили там, лишь после этого двигая вперед броню, подвалы забрасывали гранатами и выжигали из огнеметов. Или же саперы закладывали взрывчатку под несущие стены, обрушивая весь дом. Все это очень замедляло немецкое продвижение, но повстанцам нечего было ему противопоставить, его нельзя было остановить. И там где прошли эсэсовцы, уже не было городских кварталов, не было домов и улиц — только земля, заваленная обломками, сожженная огнеметами, одна лишь выжженная земля.

А Варшава еще жила. Пока на окраине истекали кровью спешно набранные батальоны ополчения, по улочкам Стара-Мяста вечерами гуляли с барышнями бравые офицеры, и клялись что завтра Коморовский даст приказ, и они погонят поганых швабов, и вы все после будете вспоминать эти героические дни. Воинственный вид и разговоры этих парней, увешанных оружием внушал уверенность, мы не пропустим врага, немцы войдут в Варшаву только по нашим трупам — а потому, прелестная пани, будьте ласковы с солдатом, которого очень может быть, завтра уже не будет в живых! Пани и паненки впрочем тоже часто выглядели как амазонки, в галифе и сапогах, в черных беретах, с бело-красным шарфом на шее, а иногда даже повесив на пояс что-то стреляющее, горели огни кафе на первых этажах, звучала музыка оркестров. Будто шла какая-то совсем другая война, далеко отсюда, на чужой земле.

— Кто мы и кто они, пан учитель? Может быть, командующий бережет силы для решающего удара? Все мы делаем одно дело — сражаемся за Польшу!

Вацек был самым младшим, его хотели оставить дома, он умолял, чтобы его взяли, хотя бы подносчиком патронов на передовую. Его убил немецкий снайпер. Все уже знали, что у немцев обычной манерой было подранить кого-то на открытом месте, а затем отстреливать как в тире пытающихся помочь. Но мальчик был убит пулей в голову — может быть, подумал учитель, в этом немце шевельнулась жалость, или у него самого был сын.

— Это война, пан учитель! Надо продержаться еще немного. Все говорят, что завтра прилетят британцы, и спасут Варшаву. И начнется новая, свободная Польша!

Янека схватили эсэсовцы в Мокотуве. Незаметные мальчишки проникали в тыл врага, вели разведку — в первые дни обычные немцы, не эсэс, даже не обращали на них внимания. Кто-то сказал, что у старого аэродрома стоят немецкие танки на ночлег — и мальчики взяли с собой бутылки с горючкой, если удастся подобраться незаметно. Они не могли знать, что немцы из "Викинга" уже имели жестокий опыт встреч с русскими партизанами и диверсантами, на Восточном фронте под Брянском. И пойманных бутылкометателей не расстреливали, а привязывали к дереву или столбу, и разбивали у ног их же бутылки. Или же, бросив на землю связанными, давили танком. Жестоко, унтерменши — а знаете, как нам гореть заживо в стальной коробке, если бы вы не промахнулись?

— Война, пан учитель! Каждый должен исполнять свой долг!

А по Старе-Мясту гуляли с барышнями веселые и хмельные офицеры — ожидая, когда Коморовский даст приказ. Первые дни немцы методично сравнивали с землей квартал за кварталом, и лишь закончив с одним, переходили к следующему, на прочие же районы снаряды и бомбы падали не так часто. Затем, кажется десятого, было затишье, и все заговорили, что русские перешли границу, вступили на польскую землю и идут сюда. Вечером на улицах появились патрули из "службы безпеки", всех призывали соблюдать порядок, возле Цитадели расстреляли каких-то, одни говорили, это были немецкие шпионы, другие же, это были людовцы. На стенах появились плакаты, на одном усатый комиссар звероподобного вида со звездой на шапке, отвесив Гитлеру пинка, прижимал к стене паненку в белом платье, млеющую от ужаса, на другом огромный мохнатый медведь с русской каске, ступая на задних лапах, волок на аркане толпу каких-то связанных людей, на дорожном указателе было написано "в Сибирь", на третьем была наступающая дикая орда, убивающая без разбору всех на пути, и немцев и поляков. Беззаботные военные с улиц куда-то исчезли, зато учитель несколько раз видел марширующие подразделения, причем однажды за ними везли пушки, а затем проехал самый настоящий танк — один из тех двух, которые, как знала вся Варшава, удалось захватить повстанцам, эти грозные боевые машины даже имели собственные имена, "Костюшко" и "Домбровский". В толпе все говорили, что завтра русские будут здесь, и как хорошо бы, если бы они с немцами перебили друг друга, и никто не тронул бы Варшаву — а потому, друже, надлежит нам завтра стоять с винтовкой у ноги, не вступая в бой, но быть готовыми отразить посягательство на нашу свободу!

Но русские назавтра не пришли. Зато над Варшавой разверзся ад. Если раньше, как было сказано, немцы почти не трогали центр города, то теперь их бомбардировщики заполнили небо, страшнее чем в тридцать девятом. Они взлетали из Окенце, совсем рядом — северный аэродром, Бабице, был выведен повстанцами из строя. Били прицельно, по самым важным объектам — электростанция, водокачка, телефонная станция, радиоузел. Били по всему городу, высыпали огненный дождь фосфорных бомб, и бросали тяжелые фугасы, от которых оседали в пыль многоэтажные дома. Проносились вдоль улиц, стреляя из пулеметов по обезумевшим, бегущим людям. И когда самолеты улетали, пожарные и санитарные машины не могли проехать по улицам, заваленным обломкам, и некуда было везти раненых, потому что госпитали тоже бомбили, и не было смысла тушить пожары, потому что самолеты очень скоро прилетали снова, и опять бросали бомбы. Страшно было видеть человека, облитого горящим фосфором, и стену дома, обрушивающуюся на мечущихся внизу людей. Но никто не знал еще, что столбы дыма, поднимающиеся в небо возле Цитадели, страшнее — это горели склады, провизия и топливо, которые никто не озаботился убрать в безопасное место.

Продукты, исчезнувшие из магазинов в первые же дни? Их тащили в свои квартиры — и теперь те, кто остались бездомными, разом потеряли все, и никто не думал их кормить. Зато большую цену приобрели подвалы и погреба. И конечно же, в выигрыше оказались служившие у повстанцев и получающие паек. Вот только если меня убьют, кто поддержит мою семью?

А немцы в тот день не наступали. Стреляли, бомбили — но не наступали вообще. Отчего, стало ясно завтра.

Русские пришли. Только они носили форму СС, русины из "Галичины", панически боящиеся Восточного фронта, советские их в плен не брали — зато люто ненавидевшие поляков. Еще дивизия Бронислава Каминского, бывшая армия так называемой "Локотской республики", своими зверствами превзошедшая даже зондеркоманды СС. Еще казаки генерала Краснова. Еще сборище штрафных батальонов из уголовной сволочи всей Европы — этим было обещано, что если не покажут рвения, то все попадут на Восточный фронт, откуда не возвращаются — вы-то точно сдохнете там все! Кто пугал варшавян нашествием дикой озверелой орды — так получите! А за Вислой было тихо — те русские, которых ждали, не пришли.

И на следующее утро эти двинулись в наступление по всему фронту, сжимая Варшаву стальным кольцом. А танкисты СС уходили на восток, навстречу прорывающимся русским. Зато самолеты никуда не делись, и артиллерия, наоборот, появились какие-то сверхтяжелые пушки, снаряд которых весил как авиабомба. Танков стало меньше, зато почти все они были или огнеметными, или со стволом огромного калибра, одним-двумя выстрелами разрушая каменный дом. И около каждого танка роилась пехота, не позволяя подобраться на бросок бутылки или гранаты, на каждый выстрел из развалин каратели отвечали сотней пуль и десятком снарядов. И все знали, что в плен им лучше не попадать.

— Но мы все равно сражаемся, пан учитель! По канализационным трубам можно пройти куда угодно, высунулся, выстрели, и сразу исчез. А они долго после по пустому месту пуляют!

Тогда каратели, обозленные потерями, чтобы справиться с лезущими из люков "чертями", подвезли баллоны с хлором. И одновременно выпустили его в канализацию, во все люки, какие нашли. Взвод Сташека в это время полз по трубе в Мокотув. Закрывая лица шарфами и платками, люди бежали от стелющегося по пятам облака, задыхались, падали, захлебываясь вонючей жижей. Из восемнадцати спаслись четверо, и Сташека не было среди них.

— Мы все равно пройдем, пан учитель! По старым подвалам — тут есть и такие, полгорода можно пройти, не показываясь наружу! Страшно конечно, что все может рухнуть — но наверху еще опаснее.

Мальчишки навещали его, всякий раз когда были в Старее-Място. И спасли его от голодной смерти, когда случилось то, что должно было произойти. Покидая квартиру, в которой прожил двадцать лет, он успокаивал себя, что это на время — облюбовав себе каморку в подвале, он перетащил туда свои запасы, много ли их было, и самое ценное, библиотеку. На следующий день в дом попала бомба. А еще через день его ограбили — в подвал вошли какие-то четверо, с обычными бело-красными повязками, патриоты, и стали выносить его провизию. Он пытался возмутиться, и тогда его избили, сказав:

— Господь делиться велел? Все помрем, ты сегодня, мы завтра. Так что на том свете сочтемся, без обид.

Больше всего ему было жаль разбитых очков. Без них он даже в прежнее время не мог выходить на улицу, где ездят автомобили, трамваи и извозчики. Оставалось лишь сидеть и помирать, ведь теперь у него не было ни дома, ни службы, ни семьи — жена бросила его еще пять лет назад, уйдя к какому-то лавочнику — но пришли мальчишки, сначала поделились хлебом, затем спросили, как выглядели воры. А он не запомнил почти ничего — ну, военная форма, повязки, черные береты, вот только у одного родинка была на лице, вот здесь. Владек и Юзек переглянулись и сказали, пане учитель, мы кажется знаем, о ком вы говорите. Ждите, мы вернемся.

Владек вернулся под утро, один, но с тяжелым солдатским ранцем. Возьмите, пане учитель, здесь хлеб, консервы, сыр, даже бутылка вина. А где Юзек? Убили его, пане учитель, но они тоже, все. С немцами было труднее. А эти украденным и награбленным торговали, так что все по справедливости. Да, вот так, люди уже ворон и крыс едят, а у кого есть деньги или золото, тот может позволить хоть ананасы с шампанским, ну это редко конечно, но знаете, пан учитель, сколько сейчас на "черном рынке" буханка хлеба стоит? Только покупать нужно с оглядкой, легко могут ограбить, и ничего не дать. На несколько дней вам хватит, пан учитель, ну а дальше, как повезет, я еще приду. А на случай, если снова полезут, возьмите! С убитого немца снял.

Учитель взял парабеллум. Он никогда не держал в руках боевого оружия, но Владек показал, как с ним обращаться, оказалось просто.

— Если же те придут. Этого вам хватит, чтобы хоть одного-двух с собой захватить. А если троих, то совсем хорошо. Только помните, что немцы обычно сначала гранату бросают — когда шаги услышите, скорее встаньте вот там, за угол, может и не заденет. Хорошо что у вас окон нет, а то могли бы с улицы из огнемета достать. И еще, у немецких гранат запал горит шесть секунд, если кидают вблизи, как внутри дома, то можно успеть выбросить обратно, если повезет, у меня однажды так получилось.

Владек говорил это совершенно спокойно. Отличник, тихоня, когда-то очень домашний мальчик. Отец его сгинул в тридцать девятом, как мобилизовали, мать умерла в прошлом году. А он уже убивал людей, пусть даже эти люди были одеты в чужие мундиры — да и не только их, ведь даже те, кто ограбили и избили его, все же не убили? Нет, учитель понимал, что в любом обществе, государстве, будущей Польше от моря до моря, нужен труд солдата и полицейского, так же как ассенизатора, как еще утвердить свое превосходство среди низших народов, как поддерживать их в подчинении? Но оставался в мнении, что это занятие не для высококультурного, образованного человека, ведь применяя насилие к себе подобным, ты разрушаешь и свою душу?

Учитель мечтал написать свою книгу, поучительную сказку для детей — как Януш Корчак, с которым он был когда-то знаком. Про страну, где жили люди и драконы — люди жили как обычно, а драконы прилетали время от времени, и съедали кого-то. Драконы были сильны и непобедимы, ну почти. В соседней стране на западе сумели прогнать драконов, сами став воинами, воспитывая с младенчества — жестоких и грубых, ни во что не ставящих человеческую жизнь. И в стране на востоке изгнали своих драконов, там правитель собрал и обучил армию, ради которой прочие жители должны были трудиться как рабы. Так где больше горя, крови, смерти — не лучше ли принять судьбу как она есть, тем более что драконов было не так много, и прилетали они нечасто? Так жить, вкушая все плоды, не дрожа и не прячась — не думая и не замечая, чтобы не превратиться в запуганное существо, остаться человеком, духовно богатой личностью. И если в один день кто-то не приходил домой — его унес дракон, что поделать?

А сейчас учитель сидел с парабеллумом в руке, смотрел на мешок с провизией, и думал, как он будет стрелять в человека, кто посягнет на его запасы. Хорошо, что его каморка, это отгороженный тупик какого-то технического коридора возле труб, даже без окон, в самой глубине здания — соседей нет. Оказывается, когда любого может вот так унести дракон по имени Война, был человек и не стало, то налет цивилизованности спадает с людей как осенняя листва с деревьев — если даже такой культурный и высокообразованный член общества, как он сам, готов драться и убивать за свой кусок, то что же происходит сейчас с менее культурными? И это было страшно, представить, что творится сейчас в Варшаве — хотелось как страусу, засунуть куда-то голову, и не думать ни о чем.

У русских, с их стадностью, вроде было по-другому. Но жить в стаде учитель категорически бы не захотел.

Ночью снова бомбили, или обстреливали? Несколько взрывов были чрезвычайно сильными. Учитель так и не узнал, что немцы запустили в канализацию взрывающийся газ, при одновременном подрыве выходил эффект землетрясения, целые кварталы обрушивались, как карточные домики. Затем настал еще один судный день.

С утра было тихо. Даже на фронте не стреляли — напротив, немцы зачем-то отвели войска на километр-два. После над обреченным городом появились самолеты, и сбросили бомбы, рвущиеся почти без пламени, с глухим хлопком.

Под вечер учитель выглянул наружу. Тишина давила на нервы больше, чем обстрел, сидеть в подвале казалось невыносимым. Сощурив глаза, он пытался разглядеть, что происходит. Не было видно ни малейшего движения. В мертвом городе — вокруг были лишь скелеты, коробки домов, без окон, часто без крыш, с пустотой внутри, все уже сгорело или обрушилось. К югу вообще начиналось ровное место, равномерно усеянное битым камнем, трудно было определить, где проходили улицы. И не было видно никого живого, лишь на земле среди камня валялись мешки или груды тряпья? Учитель приблизился к одному из них, и понял, что это труп, причем не было видно крови. Будто человек шел и умер на месте.

Эти немецкие бомбы почти не давали осколков и взрывной волны. Вместо этого, они разбрызгивали над землей что-то похожее на туман, быстро оседающий росой. Но мельчайшая капля, размером с булавочную головку, убивала при прикосновении к незащищенной коже, не говоря уже, если ее вдохнуть. Фосфорорганика, химическое оружие нового поколения, изобретенное немецкими учеными, которым после прошлой войны запретили работать над традиционной отравой на основе хлора, в знакомой нам истории даже Гитлер не решился на его применение, опасаясь ответных мер. Но Варшава не сдавалась, несмотря на все бомбежки и обстрелы, и русский фронт вдруг пришел в движение, вызвав панику у герр генералов, вдруг приказ фюрера об усмирении этого мятежного города будет не выполнен, кого тогда привлечет к ответу зловещая комиссии "1 февраля"? И ведь на бандитов, в отличие от солдат регулярной армии противника, не распространяются правила цивилизованного ведения войны — и разве кто-то возражал, когда семь лет назад итальянцы травили газом эфиопов, больше того, когда дуче очень осторожно прозондировал мнение англо-американцев, ему дали понять, что применение боевой химии сугубо протии туземцев будет дозволено и сейчас, ну а взбунтовавшиеся славяне, это разве не такие же дикари? И фюрер приказал категорически, усмиряя Варшаву, не ограничиваться никакими средствами, не стесняться ничем. Его приказ был точно исполнен.

Учитель стоял, как последний человек на захваченной марсианами земле. Последний живой человек в Варшаве? Что-то двигалось в конце улицы, всмотревшись изо всех сил, он различил ползущие серые коробки танков, за ними немецкая пехота, как тараканы. Зарин летом на открытой местности стоек несколько часов — выждав положенный срок, немцы перешли в атаку. Без артподготовки, потому что неясно было, куда стрелять, и остались ли там живые.

Вдруг раздались выстрелы, и немцы попадали, залегли, или кто-то были убит, разобрать было нельзя. Крайний слева танк развернул башню и пустил в развалины струю огня. Но стрельба не стихала, в мертвом городе еще оставались живые защитники, они вылезали из-под земли, из люков, подвалов, щелей. Наверное, немцы могли бы прорваться, победить в этом бою, если бы навалились, не жалея себя, у них были и броня, и преимущество в числе — но даже штрафникам не хотелось умирать. Когда все можно сделать по уставу — и немцы отошли, вызвав огонь артиллерии. Снова завыли снаряды, разбивая камни в пыль. Один взорвался не слишком далеко, и учитель поспешно нырнул в свой подвал.

Завершался двенадцатый день варшавской обороны. Восемнадцатое августа 1943 года.

Здесь еще осталась зеленая трава. Пахнущая летним лугом, как до войны. В городе одна лишь пыль, и битые камни. И немцы ходят в двадцати шагах, не скрываясь — что им прятаться, это их тыл. А ты лежишь, почти не дыша, ветер стих совсем, любой шорох будет замечен. Хотя не эсэс, зенитчики, вон и флак счетверенный торчит, задрав вверх стволы. Это им не поможет, если начнется, эти гансы покойники все — но если поднимется тревога прежде времени, т овсе будет напрасно.

Владек гордился, что для выполнения этого задания выбрали именно его, в числе тридцати трех добровольцев, кто ждали своего часа у аэродрома Бабице, просочившись сквозь немецкие позиции. Отчего-то здесь, на севере, немцы не напирали так, как на юго-западе — и бойцы, знающие местность, прошли без проблем. Причем в траншеях по окраине города готовился к атаке Первый повстанческий полк, даже с пушками и танком "Костюшко" ("Домбровского" сожгли три дня назад). Лучшие герои, современные рыцари новой Польши, о которых будут слагать песни и легенды через много лет — но вот путь им откроют они. Все, кто остался в живых от батальона имени маршала Рыдз-Смиглы, и еще от батальона "Жолибож" и батальона "Охота". Жаль, что этого не увидят ребята. Но пан учитель узнает все — после Владек непременно зайдет и расскажет. И поделится пайком — с недавних пор, отличившихся награждали дополнительными продуктами, как медалями.

Старшим был "Гром", ротный из "Жолибожа", поручик еще довоенного Войска Польского. Он смотрел на мальчишек свысока, и это немного обижало. Еще Владеку не понравилось, когда перед выходом подошел ксендз, предложил исповедаться и причаститься — и глядел на них всех, как в последний самый раз. В шестнадцать лет не хочется думать о смерти. Так же, как не думали все остальные друзья, эх, жаль что они не увидят того, что мы сделаем сейчас!

Янек, Сташек, Марек, Томек, Вацек, Зденек, Стефан, Юзек. За всех вас, ребята!

Аэродром был захвачен повстанцами еще в первые дни. Затем так же быстро оставлен, но все его хозяйство сумели вывести из строя, по крайней мере немцы отсюда не летали, но держали усиленный взвод охраны, и зенитчиков. И их особой группе надо было в условленный час, связав немцев боем, зажечь огни, на которые прилетят английские самолеты, и сбросят десант, или даже сядут и выгрузят пушки и танки! После чего десант войдет в Варшаву и разобьет немцев — непременно разобьет, ведь это настоящие солдаты, а не ополченцы, гражданские, как мы!

Сигнал должен был подать "Гром". Но все лежали и с напряжением слушали, не летят ли самолеты. От немцев доносился разговор, смех, они ходили не пригибаясь, не прячась, как по своей земле. Что уже вызывало ненависть и страстное желание их убивать. Как позавчера, когда в Мокотуве они столкнулись с патрулем, сначала тех приняли за немцев, но с той стороны кто-то окликнул, не разобрав в темноте, эй, Мыкола, ты? И тогда они все без команды, вскочили и бросились на врагов, стреляя на ходу. Немцы еще куда ни шло, за века Варшаву брали на копье или на штык бранденбуржцы, пруссаки, саксонцы, шведы и сам великий Наполеон, но чтобы дикие схизматики с востока? Москалей быстро перебили, последних достреливали лежачих в голову, чтобы наверняка, но на шум набежали другие, со всех сторон, и они едва ушли тогда, потеряв четверых. А после, уже в подземелье, смеялись, вспоминая, как мы им дали! Ну не место в Европе диким азиатам, чтоб не высовывали своих немытых морд из своей Сибири, здесь все же цивилизация, культура — нести которую слаборазвитым народам, это наше право и долг перед человечеством, как говорил пан учитель.

Только бы британцы прилетели! А не вышло, как в тридцать девятом. Когда, как рассказывал пан учитель, Сталин и Гитлер сговорились в Москве поделить пополам Польшу, и ведь англо-французская делегация присутствовала при этом тоже, что пообещали русские за невмешательство, чем подкупили гарантов польской свободы? Польшу все предают и продают, потому что она не так сильна и богата, как должно ей быть. Значит, чтобы процветать в этом мире, надо быть сильными. Вернуть себе "крессы всходние", и исконно польские земли на западе и на юге, да ведь пан учитель говорил, что когда-то и герцогство Пруссия, и герцогство Бранденбург где столица Берлин, были покорными вассалами польских королей? И в Москве сидел польский князь Димитрий Первый, которого подло свергли и убили Минин с Пожарским. А на польском троне сидел король из династии Валуа, что давало и какие-то права на французский престол! Славные времена рыцарей Сенкевича, когда Речь Посполита была одной из сильнейших держав Европы, ну отчего тогда же не удалось окончательно решить русский вопрос, не только "от можа до можа", но и от Одры до Урала, пронеся светоч истинной христовой веры вместо восточной схизматической ереси? Как сказал пан учитель, не хватило лишь вождя. А вот если бы… но нет такого жанра, "альтернативная история", ни в науке, ни в литературе, но представим, мальчики, что нашелся бы такой вождь, равный Баторию и Собесскому, назовем его, ну допустим Ежи Третий — которому удалось бы собрать и повести благородную шляхту в новый крестовый поход! Ведь Смоленск тогда был польским, и до Москвы надо было пройти совсем немного, и реально было осуществить то, что не сумел Наполеон, даже с меньшими силами, ведь очень многие русские бояре сочувствовали истиной вере, ну а хлопы, кто их спросит, будут верить в то, что им укажет король! Бедная Польша, ну отчего бог разгневался на нее последние три столетия? Двадцать лет как удалось вернуть давно ожидаемую свободу, разбить русские орды под Варшавой в двадцатом году — и вот снова испытание. Но с нами Британия и Бог! Где же самолеты, езус Мария?

Шум моторов, или послышалось? И тут рядом раздался выстрел, затем еще и еще, началось! Приподнявшись, Владек выпустил очередь в немцев у зенитки, с двадцати метров промахнутся было нельзя. Вперед, за Варшаву, за Польшу, за свободу, за границы от моря до моря, за новые земли. За лучшую жизнь и счастье тех, кому жить тут после нас!

Немцев оказалось не взвод, а не меньше караульной роты. С той стороны аэродрома бешено лупила зенитка, такая же четырехстволка, не давая поднять головы. И у немцев были два танка, пусть совсем старые, "рено-18", привет с прошлой войны, но это все же была броня, которую не взять пулей, и не добросить гранату ли бутылку, слишком далеко. Что-то кричал "Гром", затем вдруг захрипел и ткнулся лицом в землю. Но слева разгорался огонь, за ним еще один, и летели в небо зеленые ракеты. Зенитка вдруг заткнулась, и там, где она стояла, тоже послышалась стрельба и взрывы гранат. И ясно были слышны самолеты, много самолетов с запада!

Владек выпускал обойму за обоймой, целясь по вспышкам выстрелов напротив себя. И попадал, потому что несколько стрелков с той стороны прекратили огонь, по крайней мере с прежнего места. Считая тех, кого он убил в начале боя, не его счету сегодня было не меньше десятка врагов. Ребята, вы гордились бы, увидев! Это будет славное дело, о котором вспомнится… Граната-"колотушка" упала рядом. Вспыхнуло, и наступила тьма.

Он очнулся, через минуту или час? Лежал на спине, на том же месте, и нельзя было пошевельнуться, страшная боль в плече и в боку. И немецкие голоса совсем близко. А выстрелов не было почти, изредка стучали одиночные. Это не бой, добивают еще живых. Немец встал рядом, что-то сказал, занес винтовку с примкнутым ножевым штыком. И тут Владек увидел в небе парашюты, много парашютов, десятки, сотни, тысячи. Он улыбнулся, счастливый — за секунду до того, как штык пригвоздил его к земле. Значит все было не напрасно. Англичане пришли. И Варшава будет свободной!

На следующее утро по улицам Варшавы торжественным маршем прошли семьсот парашютистов-десантников Первой польской бригады. Всего семьсот из двух тысяч трехсот. И еще шли бои в лесах севернее города, куда отошли не сумевшие прорваться. В ночном бою сначала повстанцам удалось потеснить немцев внезапной атакой, и соединиться с парашютистами, но затем эсэсовцы нанесли контрудар, танками и бронепехотой, и в живых остались лишь те, кто успел отступить на прежние позиции, или убежать в лес. И последний танк повстанцев сгорел вместе с экипажем. Помогло то, что у парашютистов были ПИАТы, английские гранатометы, удалось подбить несколько танков и бронетранспортеров, когда немцы стали было преследовать отступающих в город. Командир бригады генерал Сосабовский раненым был взят в плен и расстрелян немцами. Почти все сброшенное снабжение, продовольствие, боеприпасы, сброшенные в грузовых контейнерах, достались немцам. Бомбардировщик, пытавшийся сесть на аэродром, под управлением какого-то совсем отчаянного пилота, был расстрелян зениткой и разбился со всеми, кто был на борту. Погибло и было взято в плен почти три тысячи повстанцев и парашютистов, немецкие потери были много меньше.

Но это все же была ПОБЕДА! И благодарные варшавяне, а особенно пани и паненки, бросали в парашютистов бело-красные ленточки, за неимением цветов. Боевой дух защитников города поднялся на недосягаемую высоту. И сами десантники считали себя победителями, ведь им говорили перед вылетом из Англии, хорошо если из вас останется в живых каждый десятый — а уцелели, и готовы были бить врага, втрое большее число людей! То, что они видели вокруг, было мало похоже на ту, довоенную Варшаву — не было похоже на город вообще. Но это все же была Варшава, их столица, их дом. Они вернулись — и не уйдут отсюда, пока живы.

А умирать за свой собственный дом — легко.


Пауль Карел. Битва за Крым. (изд. Лондон, 1965, альт-ист) | Днепровский вал | Майор Цветаев Максим Петрович, 1201й самоходно-артиллерийский полк. Польша, восточнее г. Люблин