home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 19

А очнулся я от новой боли — на сей раз резкой боли в окровавленных пальцах.

Кто не знает — руки для некроманта являются «рабочим инструментом» хотя бы потому, что именно в руке держишь ритуальный нож, занося его над жертвой. И сама мысль о том, что эти палачи пытаются лишить меня рук, спросонья оказалась такой ужасной, что я, собрав силы, ударил всей остающейся у меня «чистой» силой, останавливая сердце врага.

Ответом был резкий многоголосый писк, шорох маленьких лапок — и тишина.

Окончательно проснувшись, я попытался приподняться, и со второй попытки мне это удалось. Палачи надели на меня колодки — вместо цепочки наручники соединяла кованая полоса железа, не позволяя сомкнуть ладони. Умно придумано, если учесть, что для некоторых заклинаний ключевым жестом является именно хлопок ладони о ладонь. Смотровое окошечко на двери камеры было открыто — наверное, чтобы можно было быстрее заметить, пришел узник в себя или нет, — и благодаря этому не боги весть какому, но все же источнику света можно было разглядеть, что палачами на сей раз выступали две крысы, которые под шумок примеривались просто-напросто отгрызть мне пальцы. Два еще теплых трупика валялись рядом — остальные разбежались, напуганные внезапной смертью товарок.

По очереди поднеся обе руки к лицу — благо конструкция кандалов позволяла это делать, — я осмотрел пальцы. По счастью, крысы успели лишь вонзить в них зубы — прокушенные до костей подушечки могли бы зажить сами собой через несколько дней. Другой вопрос, а нужны ли мне будут еще руки? Насколько помню разговор с инквизитором, меня не будут казнить вместо Йожа Беллы. Но и собственных «подвигов» должно хватить на смертный приговор. Интересно, сколько раз еще меня потащат на допрос? Будут ли пытать? И как? Эх, если бы можно было…

От мыслей о собственной печальной участи оказался один шаг до воспоминаний о жене. А ведь Смерть предупреждала, что я оказался не в том месте не в то время! Что же теперь со мной будет? С одной стороны, я все-таки ее законный супруг. А с другой — сколько нас было таких, мужей Смерти? Некоторые и до меня заканчивали жизнь в подвалах инквизиции — достаточно вспомнить графа-алхимика лорда Вайвора Маса, обвиненного в умышленном убийстве принца крови. Его, насколько помню, тоже подставили. И Смерть позволила ему умереть… Правда, она потом возненавидела его обвинителя, но и только. Не ждет ли меня такая же участь?

От отчаяния хотелось выть в голос. Обычно изломанные пытками, голодом, усталостью обвиняемые готовы дать любые признательные показания, лишь бы этот кошмар поскорее закончился. И часто так бывало, что костер иная ведьма воспринимала как избавление от мук. Через что еще предстоит мне пройти прежде, чем казнь перестанет восприниматься с ужасом и отчаянием?

Взгляд упал на две крысиные тушки, потом метнулся к двери. Знак запрета нарисован криво… это дает слабую лазейку… терять мне нечего…

Торопясь, встал на четвереньки и принялся разодранными пальцами чертить пентаграмму. Самую простую, небольшую. Было больно, но я нарочно нажимал изо всех сил, чтобы вытекло как можно больше крови. Терять все равно нечего. Даже если будет заражение — кого это станет волновать на костре?

Нужные слова заклинания слетали с губ. Без дополнительных инструментов, не помогая себе концентрационными пассами и прочищающими сознание эликсирами, провести обряд довольно трудно, но свежая кровь — сама по себе мощный катализатор. А если, не жалея, добавить собственных жизненных сил…

Занятый делом, я не заметил, когда в камере стало намного светлее. Словно потолок постепенно истончился настолько, что стал проникать свет с улицы. Кстати, уж не знаю как, но я чувствовал, что моя камера находится под землей на глубине примерно десяти локтей. Так сказать, чтобы заранее привыкнуть…

Рифмованные строки еще звучали в тишине подземелья, а багровые отсветы вечного заката и пряные запахи цветущего вереска уже окутывали все вокруг. Стены камеры отступили в стороны, растворяясь в тумане. Я стоял на грани между мирами, балансируя на самой кромке, с трудом удерживая сознание от желания соскользнуть в эту бездну. Не знаю, что удерживало от последнего решительного шага — инстинкт самосохранения или чувство долга?

— А-а-ах…

Сиплый вздох-стон прозвучал над левым плечом, и я, понимая, что сейчас допущу ошибку, все-таки бросил взгляд в ту сторону.

За спиной была тьма. Обычная тьма подземелья, сгустившаяся еще больше и как бы спрессованная, вытесненная закатным маревом, проникшим с вересковых пустошей. И в этой тьме ворочались чьи-то тени, осторожно подкрадываясь ближе.

— Это… это оно… аа-а-х… неужели… что это? — шелестели негромкие голоса.

— Кто здесь?

Тени заколыхались, забеспокоились, но любопытство пересилило, и они одна за другой стали придвигаться ближе, давая себя рассмотреть. Числом чуть больше дюжины — считать «по головам» было некогда, да и они то и дело перемещались, мешая сосредоточиться, — они на первый взгляд походили друг на друга как капли воды или клочки тумана. Лишь попадая в полосу багрового света, пришельцы один за другим меняли облик, на глазах превращаясь в тени незнакомых людей. Несколько мужчин разного возраста, от ровесников до стариков, и женщины. Эти как на подбор были стары и довольно уродливы — не потому, что такими родились, просто возраст никого не щадит. Может быть, в юности они и были прекрасны, но — увы и ах! — душа чаще всего имеет тот облик, какой имел человек в момент смерти. Ни один дряхлый старик после смерти не вступает на вересковые пустоши крепким юношей. Ни одна старуха не возвращает себе после смерти молодость.

— Вы кто?

— Ты-ы-ы, — души только сейчас с явным усилием отвлеклись от созерцания багрового тумана, явно видя в нем больше, чем живой и здоровый я, — ты… помоги-и-и… от-пусс-с-ти-и-и…

— Ага, — кивнул я, начиная что-то понимать. Ну конечно, здесь, в тюрьме, время от времени умирали под пытками или просто от старости, слабости или болезней заключенные. Даже сейчас от души одной из старух веяло остатками магической силы. Она и держалась чуть особняком, глядя прямо в глаза с каким-то странным выражением лица — не то презирала, не то жалела сбившегося с пути парня. За что в свое время арестовали и бросили сюда умирать других — неизвестно. То ли оговорили, то ли просто женщины попались под горячую руку закона. Из мужчин таких — обладавших крупицами магии знахарей и ведунов — набралось трое. Как маги и волшебники, они наверняка были слишком слабы, чтобы получить образование. В Колледж Некромагии, например, принимают отнюдь не всех, а лишь тех, чьи силы достигают определенного уровня. А для того, чтобы самим чего-то достичь, их сил вполне хватало. Кому-то из соседей не понравился «дурной глаз», на кого-то обиженный самоучка действительно навел порчу, за что и поплатился. Бывало, что гильдия магов и ведьмаков сама выслеживала и «сдавала» инквизиторам таких самозванцев, ибо, не умея правильно распоряжаться отпущенными природой силами, они часто допускали ошибки и дискредитировали настоящих волшебников. Самых ярых казнили, а тех, чья вина была невелика или кто вовсе попал сюда по ошибке, оставляли умирать в камерах. Ибо считается, что инквизиция не ошибается. Вот они, плоды ее ошибок. Их тела не получили должного погребения, и они обречены оставаться призраками этого места, до тех пор пока окончательно, до последней крошки, не истлеют их тела или пока не найдется некромант, который отпустит истомившиеся души на вересковые пустоши.

— Помоги-и-и… отпус-сти-и…

— Не мучь ты нас-с, с-с-сынок, — прошамкала одна из старух, протискиваясь вперед, — отпус-с-сти… дочка у меня там… дай свидетьс-с-ся напосс-следок…

— Дочка-то жива? — Сердце почему-то дрогнуло.

— Жива, жива, как ей живой-то не быть! — торопливо закивала старуха, а с той стороны багрового тумана уже шевелились другие тени, с нетерпением ожидая встречи с умершими родными и близкими.

— А у меня — с-с-сын… А у меня — мать хворая… — словно только того и ждали, загомонили-зашептали остальные призраки. — С-сколько лет не виделис-с-сь… отпус-с-сти… не держи…

Я сжал кулаки, борясь с приступом жалости к себе. Если не случится чуда и меня не выпустят — что вряд ли! — или не казнят, то и моя судьба — умереть вот так, в камере, забытым всеми, через несколько лет. Измученный недоеданием — сижу два дня, а еще ни разу не кормили, — усталостью, пытками и холодом, я стану жертвой тюремных крыс, которые наверняка хорошо освоились с ролью могильщиков, поедая останки ранее умерших заключенных. И моя душа останется призраком летать меж этих стен, не в силах удалиться от места своего последнего упокоения, — до тех пор, пока судьба не приведет сюда же другого несчастного некроманта, который согласится отпустить ее на вересковые пустоши.

— Я отпущу вас. Всех! — Призраки придвинулись вплотную, окружая кольцом, и едва не кинулись обниматься. — Но с одним условием!

Нежданные гости шарахнулись в стороны, как ветром сдуло.

— Приказывай, хоз-зяин, — через минуту или две прозвучало из задних рядов, — всс-се исс-сполним…

Было велико желание напоследок натравить их на здешних «хозяев» — кошмары наслать или вещички кое-какие попортить, но я усилием воли отогнал эту мысль. В конце концов, мстить я смогу и сам — после смерти!

— Летите на вересковые поля, — взмахнул рукой, подкрепляя свои слова пассом, — летите и будьте свободны. Но скажите моей жене… скажите ей, что я… что скоро я последую за вами! Пусть… не держит на меня зла и поскорее найдет себе нового супруга!

— Ис-сполним. — Призраки заколыхались, заволновались. Лишь некоторые — души тех, кто при жизни действительно были ведунами и чародеями, — смотрели пристально и пытливо. — Кто твоя жена? Где нам исс-скать ее?

— Не беспокойтесь! Она сама найдет вас! Спешите!

Еще два концентрационных пасса, с губ срывается обрывок заклинания — и словно порыв ветра сдернул багровый туман, открывая картину холмистой равнины, поросшей вереском. Ноздри защекотал запах цветов, полыни, свежей воды и йода. На горизонте кое-где к затянутому вечными облаками небу поднимались столбы дыма. Там готовились праздничные пиры для запоздавших путников.

С ликующими криками души устремились вперед, навстречу теням, ожидавшим их. Все смешалось — те, кого встретили родные, бросились приветствовать друг друга, остальные ринулись к горизонту искать своих. Кому-то уже поднесли полный кубок меда, кто-то просто вдыхал аромат вереска.

Одна из старух внезапно обернулась через плечо:

— Идем с-с нами, некромант!

Соблазн так и сделать был чрезвычайно велик — душа и плоть сами устремились навстречу. Чего стоит — всего лишь встать с колен и шагнуть вперед! Но что-то удержало мой порыв. То ли трусость — я все-таки хочу жить, несмотря ни на что! — то ли внезапно ворвавшиеся в сознание посторонние звуки. За дверями моей камеры с криками и матюгами толпились люди — не иначе как почувствовали магию.

— Нет.

— Ну как знаеш-ш-шь…

Порыв ветра задул-задернул багровый туман, унес запахи и звуки потустороннего мира. Я еле успел окончательно нарушить границу и затереть край пентаграммы, когда дверь распахнулась и в камеру ворвался монах в сопровождении трех стражников. Одного взгляда на следы медленно затухающей пентаграммы ему хватило:

— Взять!

Удар сапога в бок опрокинул меня на пол. Били стражники долго, со вкусом и знанием дела. А я с закованными в колодки руками не мог даже нормально защищаться. Даже на бок не повернешься, закрывая живот. Попытался было подтянуть колени к животу, спасая жизненно важные органы, и тут же получил по ним сапогом так, что в глазах потемнело. Потом кто-то с явным удовольствием наступил мне каблуком на пальцы, и я перестал сдерживаться, заорав во все горло.

Не знаю, сколько времени меня избивали, пару раз я, наверное, терял сознание, но приходил в себя от новых пинков, — но вдруг раздался негромкий властный голос:

— Отставить!

Стражники отступили. С превеликим трудом разлепив мокрые ресницы, — из рассеченной брови текла кровь, и правый глаз немилосердно щипало, — я едва различил склоняющегося надо мной знакомого инквизитора.

— Ай-ай-ай! — в притворном огорчении покачал он головой. — Такой добронравный… я бы даже сказал — такой благородный молодой человек! И так глупо и бездарно все испортить?

Я попытался пошевелиться — ну или хотя бы вздохнуть полной грудью — и прислушался к себе. Болело абсолютно все! Но, судя по всему, ничего жизненно важного эти мордовороты пока не отбили — во всяком случае, серьезных травм внутренних органов удалось избежать, а переломы пары ребер и кисти рук не столь серьезны по сравнению, скажем, с разрывом селезенки. Ну еще бы! Профессионалы! Сволочи тренированные… На ком только тренировались? Сколько народу забили до смерти прежде, чем набить руку? Двусмысленность фразы показалась мне забавной, и губы раздвинулись в улыбке. Правда, синяк на челюсти не способствовал веселью, и вместо смеха получился всхлип, но инквизитор все правильно понял.

— Что такого смешного я сказал?

— Ничего. — Я осторожно проверил языком зубы. Передние шатаются. Вот бесы! — Просто я… — с усилием повернул голову набок, скосил глаза на пентаграмму, — просто я не понял, где допустил ошибку? Нарисовано все правильно! Заклинание сработало как надо… В чем проблема?

— Проблема, — инквизитор присел на корточки и понизил голос до змеиного шипения, — в том, что здесь нельзя колдовать!

— Ну извините, — развел бы руками, но соединяющий браслеты железный штырь и так держал их на расстоянии, — не знал! Надо было перед тем, как сюда бросать, зачитать мне права и обязанности, что ли…

Избивать человека, сидя на корточках, неудобно, но вот ткнуть в болевую точку вполне можно. Я невольно вскрикнул.

— У тебя нет никаких прав, запомни это!

Разбитые губы шевельнулись. Так хотелось высказать этому скоту все, что думаю! И как же трудно сдерживаться.

— Ну так и не сдерживайся! — Шепот вовсе превратился в шипение. Раздавил бы гадину! — Плюнь мне в лицо, прокляни! Что молчишь? Слова подбираешь? Что бы ты ни сказал, ничего нового не услышу. Знаешь, сколько было до тебя?

— Мы на «ты», — молчать оказалось слишком трудно, — не переходили…

Видимо, этого замечания инквизитор действительно не ждал. Или просто колени у него затекли. Но он встал и направился прочь, задержавшись лишь на пороге, чтобы бросить тюремщикам:

— В колоду его.

С утра на улицах и площадях всем желающим наливали бесплатное пиво и раздавали ржаные лепешки и блины с кашей — помянуть невинноубиенного молодого Гжеся Вайду, горячо любимого сына градоправителя Добринского. Несмотря на то что действовал указ: «Больше одной кружки не наливать!» — многие специально ходили по улицам, останавливаясь на каждом перекрестке и каждый раз действительно выпивая всего по кружке пива, так что, обойдя полгорода, вполне можно было напиться и наесться за счет градоправителя. Предполагалось, что, выпив кружечку, в благодарность за угощение человек пойдет в храм и помолится за упокой души убитого. Но, увлеченное походом по злачным местам и возможностью напиться на халяву, население не спешило демонстрировать солидарность с градоправителем. На поминальной службе в храме Смерти было почти столько же народу, как и всегда, — городская знать, выражавшая верноподданнические чувства, десяток-другой самых ревностных богомольцев и еще несколько человек, которых городская стража отловила на улицах и силой согнала слушать молебен. Мужики стояли мрачные и злые — пока они тут песни слушают, там все бесплатное пиво другие выпьют!

Дубину Палевому не повезло вместе с остальными: дядюшка полдня проторчал возле семейства градоправителя, выражая соболезнования, заезжал в тюремную канцелярию, давая показания, зачем-то посетил ратушу и казначейство и всюду таскал племянника с собой. Лишь один раз и удалось выпить бесплатную кружечку пивка. Зато после визита в казначейство в кошеле зазвенели серебряные гроши — горе горем, но награду за поимку «убивца» все-таки выписали.

Наверстывая упущенное, Дубин-младший тут же кинулся в ближайшую корчму, — где ему обрадовались как родному, — в погоне за дармовым угощением народ экономил и тратил деньги неохотно. И ничего удивительного не было в том, что домой племянник городского некроманта заявился слегка навеселе.

Дядюшки все еще не было — его пригласили на поминальный пир в ратушу, и в кои-то веки его помощник оказался предоставлен сам себе. Выпитое пиво шумело в голове, толкало на подвиги и приключения. А что, если тишком сбегать на кладбище и потренироваться на покойничках? Из обрывков разговоров Дубин-младший уяснил, что мэтра Беллу, скорее всего, вычеркнут из городских некромантов, так что освобождается вакантное место. А это значит, что он может из простых помощников стать полноправным городским некромантом с жалованьем в целых восемь злотых! Так почему бы пока не размяться? Да и вообще — некромантам положено мертвецов поднимать, с умертвиями веселиться… Пусть местные покойники узнают, что над ними теперь стоит новое начальство! Надо сразу показать, кто он такой, чтоб чувствовали хозяина и пикнуть не смели!

Хихикая и уже рисуя в воображении красочные картины грядущего «хозяйствования», Дубин Палевый направился в дядюшкину кладовую. Мэтр Твист обычно держал ее запертой на замок и все до последней свечечки выдавал племяннику чуть ли не под расписку. Он не знал, что ушлый родственник давно уже снял с замка слепок и изготовил отмычку. Правда, до сегодняшнего дня пустить ее в дело возможности не было.

Для порядка ненадолго застряв в скважине, отмычка все-таки провернулась с тихим щелчком, отворяя двери в заветную кладовую. От волнения Дубин-младший даже вспотел и замер на пороге, вытирая взмокшие ладони о штаны. Сколько тут всего собрано! И это богатство может принадлежать ему, бери — не хочу! Дядюшки рядом нет, некому и по рукам дать. Свет свечей озарил полки, заставленные инвентарем и склянками с магическими ингредиентами. С чего бы начать?

— Хм… И что это мы тут делаем, а?

От неожиданности будущий мэтр Палевый испустил пронзительный вопль и высоко подпрыгнул, выронив свечу. Упав, она тут же погасла, погрузив кладовую во мрак, так что пришлось спешно шарить по полкам в поисках нового источника света. Под руку попалось несколько зеленоватых кладбищенских свечей, которые используются исключительно при обрядах, но перепуганному парню было не до того. Дрожащими руками он зажег сразу несколько и поднял весь пучок над головой.

Возникшая в дверном проеме фигура покачала опущенной головой:

— Так-так… Уже в последний путь готовимся? Не рановато ли?

И тут только до Дубина-младшего дошло, что перед ним стоит незнакомая молодая — если судить по голосу — женщина. Вдовье покрывало прятало ее волосы и опущенное лицо.

— Ты… вы… Чего надо?

— Как грубо. — Незнакомка рассмеялась. — Ни «доброй ночи», ни «как вы вошли»?

— Как вы вошли? — послушно повторил Дубин-младший.

— Захотела и вошла. — Гостья пожала плечами. — Имею право.

— А зачем… что вам угодно?

— Тебя!

Женщина резко вскинула голову, позволив свету озарить ее бледное лицо с неестественно-яркими губами и темными провалами вместо глаз. Парень шарахнулся от нее с истеричным воплем, налетел на что-то спиной, что-то зацепил локтем, теряя равновесие. Чудом удержался на ногах, хватаясь за полку. Та не выдержала дополнительного веса и рухнула вместе со всем содержимым. Второй раз выронив свечи, Дубин-младший отчаянно замахал руками, свалив с другой полки несколько книг. Загрохотала, превращаясь в черепки, какая-то посуда. Резко запахло травами, спиртом и гнилью. От огонька упавшей свечи на полу вспыхнула лужица пролитого спирта, подбираясь к валявшимся рядом свиткам пергамента.

Не обращая внимания на начинающийся пожар, парень попятился, во все глаза глядя на замершую как изваяние женщину. Не узнать ту, в чьем храме сегодня служили поминальные молебны, было невозможно.

— В-вы… т-ты… з-зачем… — пролепетал он, вжимаясь спиной в уцелевшие полки и мечтая провалиться сквозь землю.

— За тобой, — улыбнулись яркие губы.

— Но я не хочу умирать! — взвизгнул молодой некромант. — Мой срок еще не настал! Я… жить хочу! Или, — тут его взгляд упал на разгоравшийся пожар, — я сейчас сгорю… живым?

— Если не потушишь, сгоришь, — спокойно пожала плечами Смерть.

Сорвавшись с места, Дубин принялся лихорадочно затаптывать пламя. Отступив на шаг, нежданная гостья смотрела на него с холодной улыбкой.

Покончив с пожаром, парень поднял на нее взгляд:

— П-почему ты… вы… т-ты заберешь меня сейчас?

Она улыбнулась своим мыслям:

— Хотела бы — забрала. А так — нет. Живи! Долго и счастливо.

— Но почему? — Где-то тут чувствовался подвох.

— А если ты мне нужен? — зажурчал обманчиво-мягкий голос. — Ты убил моего мужа, я теперь вдова. Мне нужен новый супруг. А раз ты такой умелый и сильный некромант, что сумел справиться с мужем Смерти, значит, тебе и занять его место. Разве не так? Ты победил в честной схватке, так что дерзай!

— Ка-ка-каа-а-акая схватка? — заикаясь, Дубин-младший попятился, с ужасом глядя на улыбку Смерти. — Я н-никого не убиваа-а-а…

— Убить можно по-разному. Можно вонзить в грудь осиновый кол… А можно просто свалить свою вину на другого. Как это красиво! Как сильно! Как… по-мужски!

— Это ложь! Я никого и пальцем не трогал! Я вообще не понимаю, о чем речь! — Парень орал во все горло, шаря по сторонам безумным взглядом.

— Напрасно стараешься, — правильно поняла причину его истерики богиня. — Нас никто не услышит, пока я этого не захочу! Да спи твой дядя в соседней комнате, он бы и то ничего не заметил!.. Ты убил. Убил дважды. И пусть на твоих руках кровь только одного убийства, тот, кого ты пальцем не тронул, тоже скоро расстанется с жизнью! Из-за тебя мой муж приговорен и скоро уйдет на вересковые пустоши. А ты мне его заменишь!

Тонкие руки протянулись вперед. Дубин-младший попятился, но не тут-то было — неведомая сила толкнула его в спину, подтаскивая ближе к распростершей объятия Смерти. Ее улыбка исказилась, напоминая оскал трупа, кожа на черепе натянулась, в провалах глазниц зажглись зловещие огни. Пахнуло гнилью и тленом. Некромант попытался вырваться, но, подергавшись немного, понял, что не в силах шевельнуть и пальцем. Словно запутавшаяся в паутине муха, он мог только смотреть, как приближается к нему отвратительный скелет, скаля зубы в сладострастной улыбке.

— Не-э-эт!

— Да-а-а… Ты мо-о-ой!

И смех. Жуткий смех, от которого кровь застыла в жилах.

Колодки, в которые запихнули мои руки, были еще менее удобными, чем «простые» кандалы, но хуже от этого не стало. Хоть так, хоть эдак, но воспользоваться руками я бы не смог — тюремщики прошлись по ним в прямом смысле слова. Тупая пульсирующая боль в сломанных пальцах уже не раздражала, став частью существования.

Привалившись лопатками к холодной стене, я полулежал в углу камеры. Взгляд сам собой то и дело возвращался к кружке, доверху наполненной водой, и ломтю хлеба, лежавшему сверху. Сколько времени уже прошло с тех пор, как у меня и крошки во рту не было? Сутки или двое? Пить хотелось неимоверно. Но как бы я смог это сделать? Кружку, словно нарочно, поставили на некотором отдалении от меня, так что пришлось бы ползти, волоча колодки, если бы вообще удалось сдвинуть их с места. И как взять ее сломанными пальцами? Как поднести ко рту? Или лакать по-собачьи? Я еще не дошел до такой степени унижения, чтобы согласиться на это. Но как же хочется пить… Язык распух во рту и еле ворочался, слюна была вязкой и горчила. Сколько я еще выдержу?

Несколько раз приходили тюремные крысы, подбирались к оставленной еде, присматривались ко мне. Самым наглым пришлось по-простому остановить сердца. Заметив, что их разведчики упали бездыханными, остальные зверьки бросились врассыпную и с тех пор опасались подходить близко. Но это не мешало им шуршать соломой по углам и посматривать из темноты. Рискуя разбазарить драгоценную силу, я шугал их, с горечью понимая, что однажды, когда совсем ослабею, эти твари выйдут из углов и набросятся на меня. Надеюсь, это будет не скоро.

Взгляд снова упал на кружку. Ночное зрение пока мне не отказало, да и смотровое окошко в двери кто-то оставил открытым, так что для привычного к темноте некроманта тут было достаточно света. Смерил глазом расстояние, сосредоточился… Телекинез никогда не был моей сильной стороной — откровенно говоря, в Колледже ему вообще не уделялось должного внимания. Только и упоминалось, что сходные формулы используются при перемещении предметов и при поднятии мертвецов. Надо только изменить точку приложения сил. Конечно, этих самых сил осталось не так уж много — почти все потрачено на создание пентаграммы, — но без воды и тех жалких остатков мне не хватит надолго. А жить хотелось, несмотря ни на что…

Взгляд впился в кружку. Вдох… выдох… сосредоточиться… представить тонкую красную нить, соединяющую ее и меня… потянуть… кажется, поддается! Еще чуть-чуть… вот так… хлеб, лежавший сверху, дрогнул, часть воды выплеснулась от резкого толчка… Осторожнее! Еще немного…

Кружка медленно ползла вперед, постепенно приближаясь. Самое сложное будет потом — надо будет ее поднять в воздух и пролевитировать к губам — взять ее мне сейчас просто нечем. Главное — не уронить. Однажды у меня подобное получалось. Получится и теперь… Вот так… осторожно приподнимаем… Главное — не отвлекаться и не терять концентрацию. Только бы хватило сил…

Зацепившись за край колодок — не получилось приподнять ее чуть-чуть повыше, — кружка дрогнула, и хлеб сорвался с нее, падая на грязную солому, служившую мне подстилкой и постелью. Ну и пусть! Все равно — как бы я стал его держать? Но досада оказалась слишком велика. Я невольно отвлекся, бросив взгляд на солидный ломоть, и потерял концентрацию.

Кружка упала, обмочив мои штаны или, вернее, то, что в данный момент играло их роль. От злости на глаза выступили слезы. Столько труда, столько потраченных сил — и все насмарку!

А может, ну ее, эту жизнь? Может, стоит разобраться с нею прямо сейчас?

Стиснув зубы, я ударил затылком о камень. Раз… другой…

Спасительное забытье никак не наступало. Сознание балансировало на грани, то проваливаясь в черную муть, то снова возвращая в реальность. Боль во всем теле утихла, отступила, но накатила слабость. Приходя в себя, я слушал раздававшийся шорох маленьких лапок. Тюремные крысы бегали рядом, прислушиваясь к дыханию. Чего они ждут?

Натужный скрип двери ворвался в тишину, расшугав нахальных зверьков не хуже шаровой молнии, выпущенной боевым магом. Я, задремавший в очередной раз, вернее провалившийся в забытье, приоткрыл веки, но тут же опять зажмурился. Яркий свет больно ударил по глазам. Значит, вот и конец. Что-то быстро! По моим подсчетам, мучиться, медленно умирая от голода, жажды и вытягивающего жизненные силы холода мне предстояло еще несколько дней. Или отпущенные мною души все-таки достучались до Смерти и жена, хоть и бывшая, все-таки решила смилостивиться и прекратить мои мучения? Впрочем, какая разница…

Шаги… Шорох одежды… Смутно знакомый голос… То есть настолько знакомый, что оставалось лишь удивляться — что его обладателю здесь надо? Неужели он уже тоже перешел последнюю грань?

Пристроив где-то факел, нежданный гость склонился надо мной. Я почувствовал прикосновение теплых рук. Бормоча что-то себе под нос — готов поклясться, что это были обрывки целительных заговоров, — он занялся моими переломанными пальцами, вправляя их один за другим. Человек не слишком церемонился — побочным эффектом сеанса исцеления были вспышки короткий резкой боли. Целительная магия? Инквизитор-целитель? С ума сойти можно… Покончив с руками, он провел ладонями по моему животу, задержав ладони в районе печени. Потом осторожно взял в ладони лицо.

— М-да… ну тебя и отделали, — только и произнес он.

Я не сопротивлялся, когда он бесцеремонно полез мне в рот, проверяя целостность зубов. Сил на удивление не оставалось.

Короткий щелчок. Новая вспышка боли — и наступило облегчение. Все неприятные ощущения схлынули. Стало так хорошо, что исчезло все, и сознание соскользнуло в темноту и пустоту…

— Э нет! Так не годится! Очнись! — Легкая, но хлесткая пощечина вернула в реальный мир. — На-ка вот! Глотни…

Меня приподняли за плечи, помогая выпрямиться, после чего губ коснулся край кожаной фляги. Чисто машинально я сделал глоток. Это оказалась не вода, а пополам разбавленное ею вино. Самое то для измотанного организма.

— Вот хорошо… так-то лучше, — приговаривал мой врач и мучитель в одном лице, пока я давился живительной влагой. — Давай, приходи в себя. Сейчас тебя отправят в другую камеру, получше этой, накормят. И от колодок избавят.

— За что, — я облизнул губы, не желая терять ни капли жидкости, — вдруг такая забота? Разве меня отпускают?

— Нет. — Инквизитор убрал флягу, но отпускать меня не спешил. — Ты уже попал в поле зрения инквизиции, а отсюда не возвращаются.

— Мы с вами на «ты» не переходили. — Пусть и разбавленное, вино на голодный желудок быстро ударило в голову, вернув смелость.

— А у тебя есть гонор. — Инквизитор невесть с чего улыбнулся. — Это приятно…

— Что со мной будет? — Этот вопрос занимал меня все больше.

— Я принял решение изменить меру пресечения. Градоправитель и совет священников славного города Добрина одобрили его. Соответствующий приказ уже вступил в силу. Смертная казнь отменяется…

Он произнес это таким тоном, что сразу стало ясно — кое-кто этим ужасно недоволен, но вынужден смириться.

— А почему? Вы все-таки поверили в мою невиновность?

— Пришлось. — Судя по голосу и выражению лица, инквизитора эта проблема заботила меньше всего. — Ты… вы,  — поправился он, — не виновны в некоторых деяниях, однако всего остального вполне достаточно для вынесения смертного приговора. Незаконное занятие целительством уже довольно серьезный повод для казни… Но в деле неожиданно появились новые обстоятельства…

— Как это было с вами? — Озарение пришло внезапно. Обычные некроманты не умеют исцелять наложением рук!

— Как это было со мной, — без тени иронии или смущения кивнул головой мой собеседник. — Но это к делу не относится. Видишь… те,  — опять нарочно оговорился он, — некоторое время назад, а именно позавчера, было сделано некое заявление… Вам знаком такой — Дубин Палевый, племянник вашего коллеги мэтра Дубина Твиста?

— А… э-э… да. А что? — Внутри все сжалось от дурного предчувствия.

— Так вот, он еще три дня назад собирался дать признательные показания, но в тот день как раз состоялись похороны молодого Вайды и его просто не стали слушать. Поэтому прошение ждало целых двое суток… Хорошо, что они у меня были, эти сутки… В общем, Дубин Палевый признался в убийстве сына градоправителя, совершенном по неосторожности. Мы уже арестовали и его, и дядю. Они во всем сознались и все подписали. К сожалению, закон не позволял отменить меру пресечения до того, как будет вынесен новый приговор. Поэтому ты… вы и провели в этой камере лишних трое суток.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы переварить услышанное.

— Значит, я невиновен?

— Не совсем. Вам предъявлено два обвинения: в пособничестве убийцам и в занятии незаконной целительской практикой. По совокупности этого вполне достаточно для замены смертного приговора пожизненным заключением. Указ уже подписан градоправителем и завтра будет направлен в канцелярию службы инквизиторского суда.

Сердце застыло где-то в горле. Видимо, хотело выпрыгнуть, но оцепенело от неожиданности.

— И это… все?

— Да. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, но, — карие глаза внезапно потеплели, — есть одна лазейка.

Я помотал головой, все еще пытаясь осмыслить услышанное. Пожизненное заключение? Это значит, что я никогда не выйду из этих стен. Всю оставшуюся жизнь — долгой она будет или короткой, сейчас никого не волнует, — проведу в темноте камеры, на вонючей влажной подстилке, слушая шорох крыс и эхо шагов сменяющейся стражи. Никогда не увижу больше ни родителей, ни друзей… никого вообще из людей, кроме одного-двух тюремщиков, которые будут приносить мне еду. Через сколько месяцев или лет я одичаю и потеряю себя?

— Вы меня слышите?

— А? — Голос инквизитора ворвался в сознание неожиданно. Чего еще он тут торчит? Хочет поглумиться над поверженным врагом? Да на здоровье! Хуже уже не будет!

Видимо, на лице опять было что-то такое написано, потому что мужчина как-то странно покачал головой.

— Я говорю, тут есть одна лазейка… При определенных условиях вы, молодой человек, можете получить свободу…

— Что? — Я не поверил ни единому слову, но…

— Сейчас вас отведут в другую камеру, намного более удобную, чем это… узилище. — Инквизитор, не вставая с колен, окинул взглядом мрачные стены. — Там есть все для того, чтобы хотя бы первое время чувствовать себя сносно. Вам принесут перо, пергамент и чернила, и вы составите прошение… Да-да, — поймал он удивленный взгляд, — я не оговорился. Прошение о зачислении вас в ряды инквизиции.

— Чего? — взвизгнул я.

— Да-да, именно так. — Мой собеседник остался спокоен, и это спокойствие сейчас защищало его лучше, чем настоящая броня. — Конечно, в наши ряды принимают только после пятилетнего стажа работы по прежней специальности, но ради вас я могу сделать исключение. Так сказать, в благодарность за спасение жизни. Могу также обещать, что ваше прошение будет рассмотрено в числе первых и проверять вас будут по облегченной программе.

Как ни был шокирован предложением, я невольно рассмеялся:

— Врете! Так не бывает, чтобы…

— Бывает, — голос инквизитора остался спокоен, — и довольно часто.

— По себе судите? — вырвалось у меня.

— По себе, — кивнул он равнодушно. — Ну вы согласны?

— Нет!

— Уверены, что…

— Ни за что и никогда!

— Молодость и горячность, — инквизитор выпрямился, стряхнул грязь с подола рясы, — плохие советчики в этом деле. Подумайте над моим предложением. Я уезжаю через… — он быстро подсчитал что-то на пальцах, — через тридцать шесть дней. Ваше прошение могу забрать с собой, и тогда оно будет рассмотрено в течение седмицы. В этом случае уже шесть месяцев спустя вы станете полноправным членом нашего ордена. Если вы промедлите и не успеете принять решение к этому сроку, ваше прошение, когда бы оно ни было написано, все равно дойдет до канцелярии, но к рассмотрению его отправят в порядке живой очереди. В этом случае оно может лежать там от двух месяцев до полугода. Соответственно все время вы будете находиться в этих стенах…

Он вышел, оставив меня в одиночестве, но всего на несколько минут. Дверь камеры распахнулась снова, впуская тюремщика с ключами от колодок и двух стражников. Освободив, они подхватили меня под руки поволокли куда-то.

К счастью, идти оказалось недалеко — новая камера находилась всего за третьей дверью дальше по коридору. Тут было намного лучше: пол покрывала хоть и старая, но сухая и негнилая солома, не чувствовалось резкого запаха нечистот, в углу стояла узкая кровать с тюфяком и одеялом поверх досок. С другой стороны к полу были прикручены небольшой стол и табурет. В третьем углу имелось отхожее место, а рядом — ведро с крышкой и кружка — и для питья, и для умывания сразу.

Но самое главное было не это — на одеяле лежала одежда. Полотняные серые штаны и шерстяная рубашка из некрашеной шерсти, а также деревянные башмаки, а на столе своего часа ждала полная похлебки миска и здоровенный ломоть хлеба. После пыток палачи оставили от моей собственной рубашки и штанов кучу обрывков, так что, едва руки стражников разжались, я сломя голову кинулся одеваться. Шерстяная рубаха кололась, но сразу стало намного теплее. После этого мне, уже одетому, было позволено присесть к столу и схватиться за ложку и хлеб. Сколько дней я уже нормально не ел? Три? Четыре? Больше? В миске было нечто среднее между жидкой кашей и густым супом — разваренная крупа, кое-как порезанные куски лука и моркови, обрезки требухи, — но после нескольких дней голодовки это было верхом роскоши.

Пока я давился обедом, стражники вышли, но тюремщик остался стоять, в одной руке сжимая связку ключей, а в другой — здоровенный тесак, которому позавидовал бы и мясник на бойне. Дождавшись, пока я поем, он шагнул вперед, убирая посуду:

— Еще чего-нибудь надо?

— А? — От неожиданности я закашлялся. Вот так обслуживание в этой тюрьме! — В каком смысле?

— Меня предупредили, что вы можете попросить перо и бумагу, — сказал он. — Это вам должно быть предоставлено по первому требованию.

— А если я попрошу что-нибудь еще?

— Сначала перо и бумагу. Все остальное — только после этого…

Занятно. Это шантаж или инквизиция настолько уверена в моем согласии?

Пока я думал, тюремщик ушел, не забыв запереть дверь и оставив меня в одиночестве. Свеча вот только продолжала гореть, разгоняя мрак. А я все сидел у стола, глядя на огонек и напряженно размышляя. Просидеть тут всю жизнь, не видя белого света, не общаясь с людьми, или принять предложение инквизиторов? На этот вопрос у меня не было однозначного ответа. Конечно, никому не охота заживо гнить в подземелье, только и пополнять собой ряды этого воинствующего ордена борцов за «чистоту магических рядов» что-то пока не хотелось.

Внезапно в камере стало как будто темнее. Порывистый ветер едва не задул свечу — я еле успел прикрыть огонек ладонями, с удивлением вдыхая запах цветущего вереска. Не может быть! Она-то здесь с какой стати?

В противоположном углу сгустилась темнота, такая плотная, что ее, наверное, можно было рубить топором. За плотной завесой мрака кто-то стоял… Хотя почему «кто-то»? Там была она. Смерть. Моя бывшая жена. Стояла и смотрела, не шевелясь, не пытаясь сказать хоть слово или подать какой-то знак. Молчал и я, уставившись на нее.

Зачем она приходила? Прощалась или пыталась убедиться, что со мной все в порядке? Или собиралась помириться, но в самый последний момент не нашла слов и просто ждала, что я, как мужчина, сделаю первый шаг? Не знаю. Постояв несколько минут, Смерть ушла так же неожиданно, как и появилась.


ГЛАВА 18 | Как не потерять работу | ГЛАВА 20