home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Окрестности Милана, Италия, 20 марта, 16:27

Темень. Запах сена. Лай собак.

Придя в себя, Аллегра приподняла голову и снова уронила, издав болезненный стон. Какой-то предмет не да ват ей сесть. Предмет гладкий и плоский… деревянный предмет. Она ощупала его руками, натыкаясь на гнетущие стенки по бокам, и поняла, что лежит в деревянном ящике.

Потом она вспомнила последнее, что видела, — злобные глаза Фолкса, замахнувшегося на нее зонтиком, словно занесшего над ней топор палача. Потом тьма… Тьма, запах сена, лай собак, что-то твердое и неровное под ней, боль в виске от удара проклятым зонтиком. И все это на фоне какого-то непрекращающегося монотонного жужжания и воздушного свиста. Как будто в самолете.

Ну да, в самолете она и находилась. Лежала в деревянном ящике в грузовом отсеке.

Она ощупала ногу и вздохнула с облегчением — передатчик-локатор был на месте, приклеенный изолентой к внутренней стороне бедра. Найти его они могли, только раздев ее.

Аллегра понимала, что пошла на огромный риск. Риск, который Том ни за что бы не одобрил. Но как только стало ясно, что ни среди бумаг Фолкса, ни в его сейфе нет ничего содержащего хотя бы малейший намек на место сегодняшней сходки Делийской лиги, она сразу поняла, что должна делать. Взять из сумки передатчик и изоленту и, воспользовавшись суматохой, в какой ее спутники поспешно покидали здание, притаиться и ждать Фолкса, который уже несся по коридору. А потом попробовать поговорить или напугать его так, чтобы он сам доставил ее к Делийской лиге. Или сделать это, или отбросить всякую надежду добраться до полотна раньше, чем Сантос успсет передать его сербам. Сделать или признать свое поражение. Признать, что они с Томом не способны остановить Сантоса.

Слово «остановить» было, конечно, эвфемизмом — ведь было ясно, что сербы сделают с Сантосом, если он не предоставит им Караваджо. Она поймала себя на мысли, что после перенесенных за последние несколько дней ужасов думала о возможной участи Сантоса даже с радостью. Тем более что альтернативы не было — защищенный дипломатической неприкосновенностью, Сантос ушел бы от более цивилизованной формы возмездия.

Передатчик, как, помнится, говорил Том, действовал в радиусе трех миль. То есть проку от него на высоте тридцати тысяч футов никакого. Но если Том догадается, почему она не спустилась вниз со всеми, почему осталась и что задумала, то он может проследить ее путь до аэропорта, там как-то выяснить, в каком направлении ее увезли, и полететь туда ближайшим рейсом, а уж на месте, если повезет, вычислить ее по сигналу передатчика. По крайней мере таков был ее грубый, наспех придуманный план.

А пока она лежала в кромешной тьме, слыша только собственное дыхание, все больше и больше затруднявшееся из-за нехватки воздуха.

Лежала и думала, что вот опять ее погребли заживо. Выбраться нельзя, под ней такая же холодная твердыня.

Она колотила кулаками по стенкам, упиралась ногами в конец ящика, перевернулась и пробовала спиной вытолкнуть крышку.

Вот тогда-то она и обнаружила прямо перед собой две идеально ровные кругленькие дырочки в доске, которые не могла заметить раньше, до того как переменила позу. Она подтянулась к ним, прижалась ртом и начала жадно глотать воздух. Бешеное сердцебиение стало потихоньку замедляться.

А потом она почувствовала, что за ней как будто кто-то наблюдает.

Напрягая зрение в почти кромешном мраке, она разглядела лицо — безжизненные глаза, холодные губы, чуть приоткрытые в жестокой усмешке, кончик носа отбит.

Она лежала поверх статуи. Мраморной статуи. Но Аллегре казалось, что это не статуя, а труп и что лежит она не в ящике, а в гробу и гулкий звук за его стенками — не рев далекого мотора, а стук земли, которой засыпают ее гроб.


Свободная складская зона Фрипорт, Женева, 20 марта, 15:50 | Женевский обман | Кладбище «Чимитеро акаттолико», Рим, 20 марта, 22:22